If you ever step to me

Дазай стоял у панорамного окна в просторном зале, в котором проходила выставка фотографий, и изредка оборачивался, чтобы посмотреть реакцию людей на его работы. Он ничего от них не ждал, просто наблюдал от скуки, и изредка в нем просыпалось любопытство. Особенно его привлекали невзрачные одиночки, подолгу смотрящие на фотографии, но стоило кому-нибудь к ним подойти, как они исчезали, словно пойманные за чем-то постыдным. Их оценку Дазаю было бы интересно услышать, но она мало бы на что влияла – он пропускал советы, похвалу и критику мимо ушей, продолжая гнуть свою линию. Так было всегда. Еще студентом он игнорировал замечания учителей к своим работам, вежливо улыбался, но исправлять не спешил. Заставить Дазая пересмотреть свои взгляды или исправить что-либо в фотографии могли лишь единицы, и в первую очередь, это был Мори Огай. Как бы Дазай не старался изобразить перед ним равнодушие, его истинное отношение всегда просвечивало, как черное сквозь белое, порой балансируя на грани, за которой начиналась зависимость. До нее Дазай доходил редко, но когда это случалось, для него это было сначала необходимостью, исцелением, а потом позором, от которого он снова и снова уходил, зная, что через некоторое время вернется к нему. Это снова случилось незадолго до выставки. Безумная тревожность лишила фотографа сна и жизненных красок, он с каждым днем, с каждым часом проваливался в знакомую ему бездну, где привычные вещи вывернуты наизнанку своей уродливой серой стороной. Они были ужасны, но еще хуже были потаенные больные мысли Дазая, которые атаковали его своим бесконечным количеством образов. Их черная тоска была настолько насыщенной, что фотографа ломкой наркомана разрывало пополам от невозможности их создать в реальном мире. «Это словно вывернуть кожу наизнанку» - так он однажды объяснил это чувство Мори, когда они пьяные встречали рассвет в пустом сквере на мокрой от дождя скамейке. На Мори был кожаный холодный плащ, и Дазай со стыдом вспоминал, как утыкался в его грудь, пьяно бормоча о дарующей избавление смерти. Никто не мог видеть всегда спокойного и надменного фотографа таким, мало кто из проходивших по залу мог знать, что за каждой его работой, даже самой спокойной на первый взгляд, чернела его немая бездна. В ту ночь Дазай пришел с новыми фото Акутагавы к Мори и настойчиво звонил в дверь, пока тот не открыл ему заспанный, но совсем не удивленный – к подобному поведению друга он давно уже привык. Время было около четырех часов утра, но вряд ли Дазай об этом задумывался, для него потеряться во времени ничего не стоило и в обычное время, а когда им обуревало вдохновение и подавно. Вяло намыливая руки в ванной, он посмотрел в узкое окошко над раковиной, где отражалась лампа из прихожей, и обратился к Мори, застегивающему у зеркала домашний халат: - Откуда на небе полная луна, когда я сам лично вчера снимал Рюноске на фоне растущего месяца? - Это отражение лампы, - в голосе фотографа появилась усталая усмешка. - Сутки или двое? - Не считал, - пожал плечами Дазай, снова поднимая глаза на отражение в оконном стекле. Он, действительно, давно не считал количество бессонных ночей, поскольку начиная с осени это стало для него абсолютно нормальным явлением. Срывались фотосессии, отменялись деловые и дружеские встречи, в этом месяце Дазай даже забыл про выставку – его записывал Накахара, притащив его засыпающего на ходу к организаторам. - Сколько раз я думал, что ты доведешь себя, но ты восставал, как феникс, и меня перестало это заботить. Да и к тому же, ты большой мальчик, ты должен сам заботиться о себе, - Мори выдержал паузу, наблюдая за реакцией друга. - Или подселить кого-то, кто будет это делать для тебя. Кто будет твоей Галой Дали… - Я не художник, - резко ответил Дазай. - И я не собираюсь пускать кого-то в свой дом. - А в свой мир уже впустил? Забавно. Фотограф сделал вид, что пропустил слова Мори мимо ушей. - Я пришел за другим, Огай. - Знаю. Это так, лирическое отступление. Натолкнули твои кратеры под глазами. Почти как у твоего мрачного мальчика. Только здесь они явно доделаны твоей рукой… - Мори указал пальцем на одну из фото. Дазай повторил его жест, только во много раз бережнее, словно трогал карточный домик. До дома друга он добрался на такси, но вышел на соседней улице и некоторое время шел по холоду в легком плаще, в возбуждении не замечая этого. Его пальцы покраснели от тепла, он через силу согнул их, чтобы схватить фото за край. - Ты видишь это? - Да, - кивнул Мори. - Но вижу это только я, можешь быть спокоен. Ты и я, больше никто. - Пытаешься успокоить меня? На тебя не похоже, - Дазай вымученно улыбнулся. - Ты же отлично знаешь, что мне не это нужно. Скажи мне прямо, что ты видишь в его лице? - он достал из кармана руку и подвинул настольную лампу, чтобы ее яркий свет лучше освещал фотографии. Это были последние работы с Акутагавой, сделанные им ночью в лесу. Он был вынужден взять с собой очередного ассистента, которому велел «заниматься освещением и не путаться под ногами». Парень оказался на редкость сообразительным, но конфликта с фотографом ему все равно не удалось избежать. Это произошло во время перерыва, пока Акутагава грелся, завернувшись в плед, поскольку снимался он полуобнаженным, а на улице температура близилась к нулю. Ацуши с Дазаем пили кофе, и парень предложил модели присоединиться к ним. - Кофеин испортит его взгляд, - резко оборвал его фотограф, вырывая из холодных рук Акутагавы стакан. - Во время съемки модель принадлежит мне, если ты этого не знал. - Но он остается человеком. Он не должен мерзнуть и голодать, - возразил Ацуши. - Не лезь не в свое дело, - вдруг заговорил Акутагава, срываясь на кашель. Ассистент что-то пробурчал, взял мобильник и отошел в сторону. Дазай остался сидеть на застеленном ковриком бревне около Акутагавы, зябко натягивающего на плечи плед. Пережитая боль что-то в нем поломала, что-то уничтожила, отделяя его от остальных людей, шлифуя его изнутри, но снаружи его покрывал адамантовый слой – гордость. «Молча страдающий мальчик» - думал Дазай и заворожено рассматривал его глаза. В них смазано отражалось звездное небо, на месте зрачков плескался месяц, словно упавший на дно бездонного колодца. Фотограф провел пальцем по его веку, собирая воображаемые блестки. Звездную пыль. В ней не хватало красного. Дазай приблизил к себе лицо модели, бережно обхватив за жесткие скулы, словно он держал в руках стеклянный шар. Дыша теплом в холодные сухие губы, он медленно прижался к ним, но не поцеловал – прикусил до крови. Водянистым акварельным пятном она выступила на бледном полотне и сразу попала в объектив взбодрившегося фотографа. - У него были такие холодные губы, - от воспоминаний по спине Дазай пошла дрожь, он мутным взглядом посмотрел на друга. - Помнишь, я на спор поцеловал тело той девушки в морге? Это было что-то похожее, но я чувствовал на себе его дыхание. Я давно не был ни с кем в такой близости, - с какой-то детской искренностью признался фотограф, потом, словно очнувшись, серьезным тоном повторил: - Что же в итоге ты видишь? Дазай поднял фото, сделанное той ночью чуть позже. Акутагава, залитый бледным светом, выгнувшись в неестественной позе смотрел в небо, обхватив себя исцарапанными руками. Ацуши предлагал ему тихо «сыграть» вопль, в который должны были быть вложены проклятья, но Дазай с остервенением велел парню кричать. Надсадно, до хрипа. Это обошлось ему в большую сумму, но зато Акутагава выложился, за что и получил свои деньги. Ацуши же был серьезно напуган поведением фотографа, поэтому предпочел больше не вмешиваться в процесс съемки. - Этот крик... - медленно произнес Мори. - На этом фото он не настоящий. Ему не было в тот день плохо. Думаю, он был спокоен и играл роль как артист. Но роль, знакомую ему. Впервые Огай так легко и быстро высказался о работе Дазая, и если бы тот не пребывал в прострации, он бы задал ему много вопросов, но тело фотографа совсем не слушалось его, оставались лишь обрывочные мысли и инстинкты. Холодные губы Акутагавы не выходили у него из головы. - Он потерян. Озлоблен. Одинок. И он близок к моему идеалу. Но в нем есть что-то, что отталкивает меня. Это хочется снимать, снимать бесконечно, но до этого не хочется дотрагиваться. Пока Дазай говорил, он чувствовал на себе руки Мори, пытающегося растереть его впившиеся в фотографию пальцы. - Для тебя это хорошо. Почему он не смог поцеловать его тогда? Акутагава позволил бы ему это сделать. Возможно, ответил бы ему. Дазай напряг память и к нему неожиданно вернулось чувство брезгливости. Если бы Огай, сейчас вплотную приблизившийся к нему, спросил его, против ли он близости, он бы ответил, что против, что чувствует страшную усталость. Он бы отстранил его и прошел на своё спальное место в гостиной, где иногда ночевал у него. Но Огай не спрашивал, лишь с нарастающей страстью целовал его в шею, на что Дазай отвечал молчанием. Он медленным движением дотронулся до плеча бывшего любовника, словно его кто-то заставлял это делать. Несильно сжал пальцы, сдвигая в сторону мягкую ткань. Его память хранила воспоминания тысячами фото, подбрасывая их на ассоциациях и аналогиях с настоящим. Их нельзя было удалить, стереть, порвать… Они были везде. В каждом его вздохе. Если бы он мог реализовать хотя бы малую их часть, если бы им можно было дать форму, определение, понять их цвет, все бы могло закончиться намного раньше. Они не существовали в материальном мире, но они призраками отражались в темных глазах Акутагавы. И сейчас, бессознательно отвечая на поцелуи Огая, Дазай видел их перед собой. Они черной пеленой застилали комнату, а сквозь них фотограф видел себя, а рядом с собой брата. Его злое лицо стиралось, как в фильмах цензурой, Дазай дрожал, тогда от боли, сейчас от возбуждения. От жесткой хватки Мори у него заныли запястья, но той самой боли, что он вытаскивал из других людей по капле, мечтая, как вампир, впитывать ее литрами в себя и в свой объектив, ее не было. Никто не мог назвать старшего Дазая сдержанным, но когда тот приходил в наркотическом опьянении, он полностью терял человеческое лицо. Это был зверь, который почему-то больше всего ненавидел маленького Осаму, но тот каждый раз как специально маячил перед ним, то фотографируя, то просто изучая своими темными, слишком грустными для ребенка глазами. Только иногда в них появлялись озорные искорки – когда брат в истерике кидался на него, угрожая убить. В такие моменты Дазай думал лишь о том, что хочет видеть себя в эти мгновения, хочет заснять на палароид каждое изменение на своем лице, а их было так мало… Прямо как сейчас, когда он чувствовал на себе тяжесть тела человека, желающего обладать им, бесстыдно внедряющегося раз за разом в его мысли, в его тело, в его бесцветную, а может, и вовсе не существующую палитру. - Думаешь о нем? - горячий шепот Мори прозвучал у самого уха уже напряженного, хотя и все еще сонного фотографа. - Я думаю о том, что ты снова это делаешь со мной, - Дазай улыбался, но его разрывало от невозможности ощутить то, что он бы хотел. Бывший любовник злоупотреблял его доверием, пользуясь его усталостью и прострацией, ему должно было это причинить боль. Но он ничего не чувствовал, кроме физического возбуждения, тяжестью свернувшегося внизу живота. Сейчас он уже не думал об Акутагаве. В темной комнате слышалось тяжелое дыхание и возня с одеждой. - Ты хочешь быть зрителем того, что восхищает тебя, чего ты лишен сам, ты хочешь это снимать. Но иногда в тебе просыпается желание самому быть в кадре, - внезапно настроение Мори изменилось в худшую сторону, в голосе появилось нетерпеливое раздражение. Руки Дазая плетями лежали на его шее, он перестал вестись на его резкие ласки и теперь равнодушно смотрел в сторону окна, за которым ярко горели огни. На его обнаженной груди ожогами стыли поцелуи бывшего любовника. - Никогда, - медленно произнес он, - никогда я не хотел быть в кадре. - Потому что ты неполноценный в этом, Дазай. У любого таланта есть цена. Ты хочешь, но ты не можешь. А это совсем не одно и то же. - Я не хочу тебя, Огай. После того, как Дазай сказал это, Мори силой развел в стороны костлявые колени парня, опустил себе на плечи и впился колючим поцелуем в шею. Хлопнул ящик прикроватной тумбочки, и Дазай поежился от ощущения сползающей по коже холодной скользкой жидкости. Он ненавидел грубость бывшего любовника, но при этом сильно нуждался в ней, ожидая от секса не наслаждения, а боли, что так мучительно поймать в объектив и еще сложнее – ощутить в себе. Разобрать, словно мелодию по нотам, услышать каждую и повторить. Без боли и слез человек неполноценен. Дазай не насаживался, не стонал, не просил, он пустым взглядом смотрел ему в глаза, чувствуя отвращение к тому восхищению, с которым Мори смотрел на него сквозь пелену животной страсти. - Я тебя тоже не хочу. Я трахаю твою неполноценность, твой талант, - на выдохе выпалил Мори, скидывая в сторону прилипшие волосы ко лбу. - А я ничего не чувствую, - произнес Дазай и тут же вскрикнул от того, что жесткие пальцы сжали его за горло. Сквозь гул в ушах, он слышал властный шепот Мори, заставляющий его просить. Он вышел из него и теперь терся о бедро. Дазай инстинктивно двинулся на встречу, сжимая ногами его торс. - А с ним бы почувствовал? - резко прозвучал вопрос. - С кем именно? - парировал Дазай. Происходящее вырвало его из сонливого состояния. Его забавляла неожиданная ревность Мори, но при этом желание продолжать подзуживало сдаться и снова предстать перед Мори жалким и потерянным – таким, каким он любил его видеть в моменты близости. - Слушай, Огай, мы не любовники, если ты помнишь. Я думаю, нам одинаково безразличны такие формальности. Я живу кадром, минутной страстью, вспышкой… Ты тоже. Возьми уже меня, пока я здесь… Дазай отвернулся в сторону, блуждая взглядом по напряженным рукам фотографа. Его пальцы с таким ожесточением впились в простыню, что было слышно, как скрипит ткань. «Было бы лучше, если бы ты ее разорвал» - пронеслось в мутной голове Дазая. Он слышал свое учащенное сердцебиение, и представлял эти пальцы внутри, на своем сердце. Оно было черное, как легкие курильщика на пачках сигарет. От разыгравшихся в воображении картин его затрясло, последние остатки рассудка рассеялись, и он в исступлении принялся целовать своего бывшего любовника, призывно двигаясь на нем. За окном светало, бледный свет падал на обнаженные тела, сплетающиеся в резком танце. - Как предсказуемо, - выдохнул Мори, и насмешливо улыбнулся, глядя на упавшего без сил Дазая, который еще пару минут назад с безудержной страстью сжимал его, не давая ни на секунду остановиться. Сейчас он тяжело дышал, равнодушно смотря на панно на стене. В полумраке выделялись лишь темные краски, отчего цветущая сакура казалась голой сухой веткой. - Возьми, Осаму, - он протянул зависнувшему фотографу пару влажных салфеток, но заметив, что тот резко провалился в сон, стал сам протирать его впалый живот. Чувствуя подушечками пальцев пульсацию вен, Мори чертил по чужому телу понятные только ему рисунки. Он любил смотреть, как Дазай спит после бессонных ночей и выматывающего секса. Он чем-то напоминал мертвого в такие моменты. На стене тикали часы, из окна доносился вой мигалок «Скорой». Мори до сухих глаз и затекших конечностей вглядывался в лицо спящего, затем резко встал, скрипя кроватью. Перешагивая через разбросанные вещи, он направился к балкону, на ходу запахивая халат и нащупывая в кармане пачку сигарет. Первые лучи солнца ударили ему в глаза, раздражая и мешая закурить. Вспоминая ту ночь, Дазай неловким движением поправил бинт на шее, скрывающий отметины, приобретшие зеленоватый оттенок. Ему было неприятно, но вместе с тем интересно вспоминать ощущения льнущего к нему обнаженного тела, в зале, где было полно людей. Он попытался представить себя со стороны, глазами других людей, и в этот момент на его плечо опустилась чья то рука. Дазай медленно обернулся. Его лицо приобрело рассеянное, немного глуповатое выражение, он был готов натянуть улыбку, но так и не сделал этого. За его спиной стоял Накахара Чуя, придерживая привычным движением поля неказистой шляпы, из-под которой выбивались вьющиеся рыжие волосы. Именно благодаря им Дазай заметил Чую на первом курсе, он выделялся из-за них среди японцев, среди рослых европейцев он тоже казался чужим – он был низким даже для японца. Поначалу Чуя вызвал у Дазая интерес. Это было вовсе не то восхищение и фанатизм, с которым он интересовался моделями, не то противоречивое чувство, что он испытывал к Мори, это было что-то на удивление обычное. Дазай просто заговорил с ним, они просто посидели пару вечеров в дешевом студенческом кафе, обсуждая незначительные мелочи, обычно проходящие мимо Дазая. Тогда он сам себе удивлялся – откуда он знал столько всего об айдолах, о мировых бестселлерах литературы и о ценах на рисовую лапшу в ближайших закусочных. Вспоминая то время, Дазай даже в мыслях не хотел признаваться себе в том, что ему на какое-то время понравилось быть обычным, как все. Обсуждать ерунду, пить дешевый сладкий кофе и почти по-настоящему смеяться, закрываясь от мрачных мыслей, что выползали в одиночестве, как черви во время дождя. Тогда живущий как аскет Дазай был затянут Чуей в ночную студенческую жизнь, побывал в веселых кварталах Йокогамы, в барах и клубах, а так же узнал о том, что его новый друг подрабатывал, участвуя в съемках порно. Он даже пригласил его сняться (много позже Дазай немаленькой суммой заставил Чую убрать то видео из публичного доступа). Тогда фотограф растратил почти всего себя – все то, что копил, процеживал через свой объектив, чем дышал и жил. В один момент он изрядно выпил и решил немедленно вернуться в родительский дом, надеясь найти там укрытие от сдавившего горло отчаяния. Дома же его ждало разочарование – больная мать, выжившая из ума, звала его брата, а ему пожелала смерти. «Я бы с радостью, мама» - спокойно ответил он. Его брат, страдавший наркозависимостью, заслуживал больше права на жизнь, ведь даже в своей болезни он был полноценнее и живее Осаму. Возможно, даже в своей смерти. Его мать презирала его за это на каком-то интуитивном уровне, и иногда это доходило до страха и ненависти с ее стороны. Она не хотела его видеть в своем доме. Не хотела знать, что из двоих ее сыновей остался живым тот, кто был бездушнее камня. Окончательно потерявший себя, Дазай мрачной тенью передвигался по университету, спал на парах и много курил, пугая пустым взглядом собирающихся на улице студентов. Именно в тот период все дошло до края – Дазаю опротивели его фотографии, он как будто забыл, зачем вообще начал этим заниматься, несколько работ он и вовсе безвозвратно уничтожил. Из депрессии его вытащил Мори, отношения с ним вернули его в реальность. С одной стороны, это помогло ему разобраться в себе, выйти из творческого кризиса, с другой заставило испортить дружбу с Чуей. С тех пор они общались периодами, которые сменялись ссорами, когда обоим казалось, что они едва не ненавидят друг друга. Дазай - излишнюю прямолинейность Чуи, тот же - его "двуличие и лицемерие". С годами Дазай, закрываясь, глубже уходя в свой мир, где было место лишь ему и его нездоровым фантазиям, стал избегать этого шумного экстраверта. Рядом с ним Дазай был напряжён, все время ожидая, что тот невзначай залезет в его личное пространство. Он не был уверен, что успеет отразить атаку. Ему придется глупо улыбаться, чувствуя, как его нейтральное полотно пятнают грязными руками. Чуя, определённо, чистотой не отличался, о чем можно было судить даже по роду его профессии. - Простоватые ты работы выставляешь, Дазай, - наконец заговорил Чуя, когда они вышли перекурить на крыльце старого здания галереи, временно закрытого на реставрацию. Он щурился, глядя на прорывающееся сквозь пелену облаков солнце. - Я имею ввиду, для тебя простоватые. Ты ведь способен на большее. - Да, в твоей области намного проще обнажить натуру, - резко ответил фотограф. Ему не нравилось то, что пытался сказать ему друг. Он намекал, что знает, что под его маской. Мол, пора бы ее и снять. Пора перестать украшать черные зияющие дыры и представить их миру во всей красе. - Согласен с тобой, - спокойно согласился Чуя, - поэтому я и занимаюсь этим. Мне, как и тебе, постепенно все приедается, теряется кайф. И когда со мной это случится, я остановлюсь, а вот тебя, Дазай, может занести. Даже глядя на эти работы, можно понять, кто ты и насколько ты сросся со своим объективом. Ты умрешь, если тебе запретят снимать, я же просто переключусь на что-то другое. С каждым годом я все чаще думаю об этом. - Дай угадаю, ты хочешь заняться живописью. Чуя смутился. - Может да, а может и нет. Отец все еще не потерял веру в меня, - последние слова он произнес с грустной усмешкой. Прошло столько лет, а Дазай все еще помнил, как Накахара в лучшие времена их дружбы рассказал ему о своей детской мечте – стать художником. Великим и знаменитым художником. В университете он был лучшим в рисовании, участвовал в выставках, все свое свободное время рисовал, а не фотографировал. Пару раз он порывался сменить направление, но строгий отец запретил ему делать это. Он не хотел видеть сына «нищим». Для него, как для главы крупной корпорации было ударом, что сын отказывался наследовать его дело и поступил в Университет Искусств, где, по его мнению, ему делать было нечего. Некоторое время Чуя витал в воспоминаниях, глядя куда-то через Дазая. На его сигарете скопился пепел, и фотограф напомнил о себе, смахивая его щелчком пальцев. Дазай давно не курил, но очень любил находиться рядом с курящими, наблюдать за ними, словно это было чем-то необыкновенно интересным. - Сегодня Мори снова не пришел на выставку? - спросил Чуя и тут же пожалел об этом, увидев реакцию друга. - Не вижу смысла в его присутствии, - на лице Дазая появилась фальшивая улыбка. Он спрятал задрожавшие руки в карманы брюк. Чуя мало что знал об их с Огаем отношениях, но попытки скрыть нервозность при упоминании о нем выдавали неладное. Точнее сказать, нездоровое. Это Чуя хорошо понимал. - Ой, да брось. Ты еще студентом ждал его на всех конкурсах и выставках, Дазай. Бегал за ним, как собачонка, - он усмехнулся. - Так и идет. Я уважаю Мори, но посмотри правде в глаза: что делаешь ты и что он. Ты давно обогнал и перегнал его. Дазай отрицательно замотал головой. - Чуя, Чуя, остановись. Не стоит рассуждать о том, что выше твоих нижних чакр, - фотограф до последнего старался отдалиться от Чуи и не позволить его словам залезть в душу, однако сложно было закрываться, разговаривая об этом человеке. - Ну, куда мне до тебя, сенсей, - Чуя дернул вниз ослабевший бинт на шее друга и придавил след от засоса. - Когда я это увидел, я надеялся, что эта та девушка, чьи руки ты выставил там, - он махнул головой назад, в сторону галереи, - ведь это так на тебя похоже. Но тебе нравится быть угнетенным. Быть с садистом, который мешает тебе раскрыться. - Прости, но я пропустил все твои слова мимо ушей. Понятия не имею, о чем ты, - Дазай круто развернулся. В воздух поднялось облако строительной пыли и заблестело на солнце. - Того шута, которого ты ждешь, я похоронил на втором курсе, - похолодевшим тоном бросил он напоследок. - Сходи к психологу, полегчает! - крикнул в ответ Чуя и сжал пальцами догорающий бычок. - Придурок, - уже себе под нос пробурчал он, держа в руках ламинированную фотографию с потрепанными уголками. На ней был запечатлен один из тех беспечных дней, когда они с Дазаем шатались по городу после пар с фотоаппаратами на шее, якобы выполняя практические задания, на самом же деле, валяя дурака. Дазай всегда отказывался фотографироваться, порой это вызывало у него непонятную окружающим панику, но в тот день все было иначе. Они долго играли в игровых автоматах, затем пошли в тир и, оставив там последние деньги, выиграли огромную плюшевую игрушку. Дазай сначала шутил, что она с него ростом, а когда Чуя начал злиться на это, предложил в виде извинения сфотографироваться с ней на руках. Накахара не помнил, как и кто взял у них фотоаппарат, но на фото были они оба. Дазай, чудаковатый, с отросшими лохматыми волосами, так искренне улыбался, обнимая друга за спиной игрушки. Это фото как обложка к воспоминаниям осталась у Чуи от того времени, от того Дазая. «Пожалуй, он и, правда, похоронил себя, встретившись с Мори» - думал Чуя, глядя на черно-белое фото плачущего ребенка, заснятого другом. У этой работы собралось много людей, больше, чем у других. Чую бросало от такого в дрожь. - Фотографии Осаму Дазая заставляют вспоминать. Даже то, что очень хочется забыть. В каплях дождя на грязных стеклах пригородных поездов, в тонущих под проливным дождем улиц спальных районов, в бездомных и в таких плачущих детях, - ассистент Дазая пристально смотрел на работу наставника, параллельно делая какие-то пометки в блокнот. - Ты еще здесь, студент? А ты крепче, чем кажешься! - Чуя был рад отвлечься от мрачной фотографии. - Мало кто выдерживает этого сумасшедшего. - Я хотел бы видеть мир так, как видит его он. Чуя со снисходительной усмешкой оглядел белобрысого, просто одетого парня, напоминающего зверька из зоопарка, которого впервые выпустили на свободу. Он впитывал все как губка, не фильтруя, стремясь проникнуть туда, о чем слышал и читал, но чего еще не видел. - Не самая лучшая цель, но это твое дело. Поступай, как знаешь. Звони, когда разочаруешься, - фотограф протянул Ацуши свою визитку.