If you ever step to me

Утро Дазая традиционно началось с двойной чашки эспрессо и головной боли от выпитого накануне. Он хорошо отметил успешно открывшуюся выставку, и теперь был готов посвятить себя съемке Акутагавы. На этот раз в композиции требовался второй участник, и он нашелся – Накаджиме Ацуши удалось обратить на него свое внимание. Тихий парень изрядно выпил, пол вечера читал ему хвалебные песни, распинаясь о том, как сильно он понимает то, что делает фотограф. Дазай поначалу лишь надменно улыбался, игнорируя своего обожателя. Он вообще не хотел вникать в происходящее. Снять лофт, собрать фотографов и моделей, была идея Мори, ведь несмотря на их схожесть во взглядах на жизнь и творчество, в нем было больше «мирского». Он умел зарабатывать, заключать контракты и добиваться с них выгоды, умел общаться с разными людьми, быть другом, психологом, душой компании. Он не боялся растратить себя, не брезговал людей, как Дазай. Глядя, как Мори смеется за бокалом вина, как хорошо общается с друзьями, фотограф просто молчал, ведь время от времени тот одаривал его холодным, только им двоим понятным взглядом. Уединившись с ним на балконе, Дазай спросил, что он думает об Ацуши. «Я думал, ты давно заметил его» - лаконично ответил Мори. Что-то в нем, действительно зацепило фотографа, но отнюдь не пьяные признания. Он не был пустым, а самое главное – он сочетался с Акутагавой. Фотосессию Дазай назначил за доками на пристани. Небо было пасмурным, накрапывал мелкий колючий дождь. Спрятавшись под строительными лесами, фотограф настраивал фотоаппарат. На съемку он пригласил Мори, чтобы тот помог осуществить идею, которая была идеальна в его фантазиях, но плохо совместима с реальностью. Он сразу поймет, что хочет видеть Дазай, он найдет способ заставить моделей пережить нужные эмоции. «Я ее созерцаю, но поймать не могу» - фотограф с улыбкой вспоминал слова Огая. Ацуши по обыкновению пришел раньше. Снова тихий и незаметный, он старательно делал вид, что ничего не помнит о той вечеринке, а Дазай был слишком погружен в свои фантазии, чтобы говорить об этом. В его голове разыгрывалась готовая сцена, он видел насыщенные сгустки эмоций Акутагавы, его беспомощную ненависть. Еще на той ночной съемке он заметил, что парень с раздражением реагировал на его ассистента. Это нужно вытащить из него. - Никогда не принимал участие в фотосессии, - Ацуши поправлял плащ. - Мне нужно будет переодеться? - Ничего такого. Твой внешний вид меня устраивает. - Тогда что я должен буду делать? - Ненавидеть. Не поверхностно, как в дешевых мелодрамах, не ради денег. Если ты хочешь учиться у меня, забудь про них. У эмоций нет цен, границ, смерти. Ты говорил, что потерял отца. Что ты чувствуешь, вспоминая его? - глаза Дазая горели нездоровым блеском, но лицо по-прежнему хранило выражение скуки и равнодушия по отношению к собеседнику. Он даже смотрел не на него, а куда-то в сторону, словно там был призрак. - Если вам действительно интересно это узнать, я отвечу, - Ацуши немного опешил от напора фотографа. - Я чувствую желание видеть его смерть снова и снова, и я абсолютно уверен, что мне это не надоест, как ему не надоедали мои слезы. Этот жестокий, отвратительный человек технично растаптывал меня все детство. Что я должен еще сказать вам, Дазай? - Вот как, - задумчиво протянул Дазай.- Видишь, он мертв, а его жестокость живет в твоих воспоминаниях, то есть и в тебе. Рассмотри ее получше, это прекрасный материал. После этого разговора оба молчали, глубоко погрузившись в себя. Когда со стороны дороги к ним стали приближаться две темные высокие фигуры под одним зонтом, Дазай не без удивления отметил, что Акутагава разговаривал о чем-то с Мори. - Хорошо, что вы уже познакомились, - фотограф вплотную приблизился к Мори. Поправил воротник на его рубашке, чуть заметно касаясь шеи. Повисшее в воздухе напряжение мешало ему соображать, к тому же видеть бывшего любовника рядом с объектом пусть и творческой, но страсти, было забавно. Он не испытывал ревности, более того, в его голове проскользнула шальная мысль о том, чтобы заняться любовью с обоими одновременно. Акутагава смерил Ацуши презрительным взглядом. - Что вы хотите видеть между мной и этим недоразумением? - обратился он к Дазаю. - Вашу неприязнь к друг другу. Тебя раздражает Ацуши, верно, Акутагава? - И что с того? - отгрызнулся парень. - Ты видишь, что Ацуши борец. Он из тех людей, что плачут, но бросаются в бой, потому что они хотят жить вопреки. Как раненный зверь… - фотограф медленно перевел взгляд на Мори. Тот с интересом наблюдал за ними и молчал. - У тебя этого нет, оно ушло внутрь и оттуда пожирает тебя. Из тебя приходится это вытаскивать. Посмотри на Ацуши. Он как горсть пороха, поднеси спичку, и все вспыхнет. Сейчас ты – слабость, неполноценность, а Ацуши – сила. - Смешно слушать вас, - вспыхнул Акутагава, до этого казавшийся равнодушным. - Вы делаете все ради своего объектива. За его пределами вы ни черта не видите. Но вы не кукловод, а я не кукла. Я не буду рыдать от ваших слов, чтобы подыграть вашему спектаклю. - Будь у меня такое желание, Акутагава, я бы мог снимать совершенно другие образы. Эротику, например. Вы оба красивы, хорошо сложены, разбудить в вас страсть было бы проще простого. Это красиво. Это прибыльно. Однако, - Дазай отвернулся от долетевших до него капель дождя. Его голос дрожал то ли от холода, то ли от возбуждения. - тела без эмоций гниют. Когда ты не сможешь злиться, плакать, кричать, ты будешь мертв. Я хочу запечатлеть то, что заставляет людей чувствовать себя живыми. Запечатлеть ад с его разнообразием, вместо смертельно скучного рая. На лице Ацуши отразилось недопонимание. Ему было интересно, что творилось в голове у Дазая, ведь он впервые был серьезен, не отшучивался и не скучал. Он говорил так увлеченно, словно забыл, где они находятся и зачем собрались. Ацуши плохо понимал его теорию, поэтому не мог спорить или соглашаться с ним, он был сбит с толку и просто пытался посмотреть на все через его призму. Впервые он задумался о таких вещах. Тяжелое детство научило его радоваться мелочам, жить моментом свободы, получать удовольствие от жизни того, когда это возможно. - У вас нет явных причин ненавидеть друг друга, - продолжил Дазай более спокойным тоном, он снова улыбался. - Они не успели появиться. Но разве в людях, что находятся рядом с нами в настоящем, мы не видим тех, кто был в прошлом? Все бесконечно повторяется в разных лицах. Оно разное, если вглядываться и изучать, как это делаю я, но на первый взгляд меняются лишь декорации. Не смотрите сейчас друг на друга. Только на то, что вас задевает, что вас уже задевало в ком-то. - Для тебя, Накаджима Ацуши, это практика. Хорошо, когда фотограф может ощутить себя по другую сторону объектива, - Мори многозначительно посмотрел на Дазая, который, кажется, начал перегорать. Модели не слушались его, он не мог создать то, что уже давно было готово в его голове. Ему пришлось сказать больше, чем он планировал, от этого он почувствовал внутри себя какую-то опустошенность. Акутагава начал его раздражать своим неподчинением, к Ацуши же он охладел, глядя, каким потерянным тот выглядел. Фотограф до конца не понимал, что двигало Мори, но он смог вывести фотосессию на нужный уровень. Он отвел Акутагаву в сторону, о чем-то переговорил с ним, и парень сдался. Он сделал то, о чем просил его Дазай – он взглянул в глаза своему прошлому в лице Ацуши. Это была безмолвная злость, сжатые до скрипа зубы и совсем слабые попытки вырваться из чужих рук, сдавивших горло. - Акутагава не может сражаться за жизнь, ведь он не любит ее, - говорил Дазай, щелкая фотоаппаратом. Он стоял под дождем без шапки, в расстегнутом плаще и не видел перед собой ничего, кроме сцепившихся друг с другом моделей. - Людей я ненавижу еще больше, - с этими словами Акутагава с силой отшвырнул от себя Ацуши. Поднявшись на ноги, он пнул ничего не ожидающего парня, затем замахнулся для нового пинка, но был остановлен подбежавшим к ним Мори. - Дазай, это уже перебор, - возмутился Ацуши. Он сидел на мокрой земле и с надеждой смотрел на Мори, ища в нем поддержки. Он выглядел посторонним наблюдателем, не имеющим отношения ко всему происходящему безумию. - Вы так увлекаетесь, что забываете про моделей! Они живые, им больно, - парень стирал кровь с разбитой губы. - Это не имеет значения, - отмахнулся Дазай, с восторгом рассматривая получившиеся снимки. «Таких людей называют серыми кардиналами?» - Ацуши разочарованно глянул на улыбающегося Мори и, фыркнув, отвернулся. Им овладела тревога. На первый взгляд ни Дазай, ни его друг не сделали ничего противозаконного и опасного – в самом деле, творческие люди просто обязаны быть немного странными – при этом Ацуши не покидало чувство будто он участвовал в сектантском ритуале, но отнюдь не как адепт. Он понял, что ничего не знал про скрывающегося за черным капюшоном фотографа. Стоило ему взять в руки фотоаппарат, как он становился жрецом, его миссия развязывала ему руки, и Ацуши боялся представить, что еще он мог сделать во имя своего темного бога. Он вспомнил жуткие фильмы, которые ему показывал один старший мальчик в приюте, называя их снафф. Поначалу он думал, что тот достал какие-то запретные вещества, но то, что он увидел оказалось намного хуже. Он уверял его, что все снимается взаправду, и Ацуши от страха начало рвать, чем он разозлил товарища. Он с угрозами заставлял Ацуши смотреть, слушать, до тех пор, пока на его лице не появилось полное безразличие. «Ты должен научиться смотреть страху в глаза, сопляк» - сказал тогда он. Вернувшись домой к отцу, он едва ли не каждый день вспоминал те видео и слова того парня. Теперь все это осталось позади. Приют с побоями и запугиваниями старших, психически неуравновешенный отец, периодами появляющийся в его жизни – это было тем грузом, от которого он по кирпичику избавлялся, мечтая в один день вытянуться во весь рост. И до появления в его жизни Дазая у него все получалось. Дазай, Акутагава и Мори были из того мрачного мира, откуда он бежал. Придавленный воспоминаниями Ацуши в немом ужасе сидел на земле, забывая о холоде, о грязи, и снова видел парня, заставляющего его смотреть в лицо насилию и смерти через маленький, расколотый экран дешевого телефона. - Ацуши, ты простудишься, - не успел Мори дотронуться до его плеча, как был отстранен уверенным, немного грубым движением. - Не подходите ко мне. - Предлагаю всем успокоиться и пойти в кафе погреться чаем. Ответ Ацуши мне понятен без слов. Мальчик еще не созрел для серьезной съемки. Пока он учит термины и активно пользуется фоторедактором. Живая съемка его пугает. Что скажешь ты, Акутагава? Во время драки Акутагава падал на асфальт, поэтому его ладони были ободраны. Он стоял поодаль от всех, облокотившись на строительные леса, и так смотрел на свои руки, словно что-то читал по ним. Он вздрогнул, когда Мори взял его за руку. - Можно? - прозвучал вопрос, и Акутагава резко кивнул. Он вздрогнул, когда антибактериальная салфетка коснулась его мокрой холодной кожи. За ними наблюдал оторвавшийся от фотоаппарата Дазай. - Мори по совместительству врач, - с улыбкой сказал он. Вчетвером они дошли до оживленной улицы, где была припаркована машина Огая. Ацуши с облегчением выдохнул, прощаясь с Дазаем, боязливо глянул на Акутагаву и поспешно удалился. От предложения Мори Дазай тоже отказался, сославшись на загруженность по случаю подходящей для него погоды. Он заметно поник, неожиданный поток людей смутил его, вырывал из мира, в который он окунался, фотографируя. Там все было так сложно, здесь же слишком просто и слишком ярко. Долго ли жить этим краскам? В конечном счете, все тускнеет. Осень сменила дождливая зима, туман опутал город, скрывая небоскребы, придавливая к земле. Дазай стремился к этому, он жаждал этих ощущений. Главное, чтобы ему не мешали снимать, чтобы весна не приходила раньше, чем он успеет впитать в свой объектив всю мрачность и пережить эту смерть. «Круги ада. Нет более подходящего описания» - фотограф остановился перед стоком, где исчезали потоки дождевой воды. Акутагава тоже когда-то исчезнет, оставляя от себя горсть пепла. Он может не успеть запечатлеть все. - Тебя подвезти, Осаму? - Мори открыл дверь машины. - Не стоит. Теплый салон автомобиля расслабит меня. - Тогда прощаюсь с тобой. Был рад принять участие в твоей работе. Мори забрал Акутагаву с собой. Дазай долго смотрел вслед отъезжающей машине, и ему все еще слышался хлопок двери. Он был более чем уверен, что бывший любовник будет вести себя именно так, ведь он знал, что угловатый, худощавый парень, оставшийся в свои двадцать озлобленным подростком, обязательно приглянется Мори. Чем старше он становился, чем искуснее овладевал навыком соблазнять парней лет на десять младше него, и каждый раз менял тактику: иногда это было игрой во влюбленность, иногда внезапной страстью без начала и конца, но чаще сексом без обязательств. Все его пассии были схожи между собой в своей угловатости, в пессимистичном взгляде на жизнь, рядом с ним они были как будто защищены, они тянулись к нему. По крайне мере такое объяснение их с Мори отношениям дал один его ассистент, когда Дазай поинтересовался, что общего у такого фотографа, как Мори и застенчивого студента, набитого университетскими шаблонами. Сам Мори любил распространяться о несерьезности его отношений, мол он просто не любит засыпать один и самостоятельно варить себе кофе. Наедине он говорил Дазаю, что ни с кем, кроме него, он не пытался построить что-то серьезное и продолжительное, что все остальное было заранее распланированной игрой, которую он прерывал тогда, когда сам того хотел. Он должен был испытывать чувство вины, ведь именно он испортил все когда-то. Но такого не было. Дазай был рад своей свободе, хотя бы фактической. Он не понимал только одного: почему Акутагава, выглядевший до этого недотрогой, так легко принял Мори – человека, которого он впервые видел, о котором Дазай рассказал ему однажды пару непримечательных фактов. Его исключили из университета за подозрение в запрещенной порнографии в фото, он связан с медициной, он снимает для модного журнала. Его заинтересовало что-то из этого? Он явно был не из тех, кто стремился построить карьеру в модельном бизнесе через «папочку». Дазай понимал: если бы Акутагава поработал немного над своими навыками общения и злобным не располагающим взглядом, он бы мог добиться там успеха, но в душе все вспыхивало от одной мысли об этом. В таком случае, он бы глубоко сокрушался о том, что остановил его на крыше, ведь это он дал ему отсрочку, он позволял ему быть запечатленным, только он понимал его истинную красоту и не портил его безвкусным цветокором. Он разглядывал блеск в его черноте и восхищался тем, что никому, абсолютно никому больше не было нужно. Акутагава стал его моделью, наподобие тех вещей, что хранились в его квартире. На прикроватном торшере у него болталась подвешенная за шею деревянная модель человека по имени Сату, и ему не надоедало подолгу смотреть на нее перед сном, иногда подталкивая, чтобы она качалась. Сату принадлежал ему, он мог его вешать, мог распинать, мог снимать от нечего делать, создавая из декораций целый мир, он был его вселенной. Акутагава чуть живее деревяшки. Он может самостоятельно двигаться и выражать лишь негативные эмоции. Дазай выбрал его в качестве своего проектора, из которого он выбивал угольно черные картинки, чтобы их запечатлеть. Он заключил с ним негласный договор, убедив его в его ценности. Когда наступит подходящий момент, и он сделает последнее фото, он выкинет деревянную модель человека, на ее место подвесит что-то новое. Художники регулярно покупают новые краски, потому что не изобрели еще вечной долгоиграющей жидкости, способной бесконечно ложиться на холст. Краска сохнет, заканчивается, портится – он не стал художником, но он знал каково быть им – регулярно сталкиваться со смертью одного и рождением другого. С перерождением, если быть точными, одного и того же в разных цветах и формах. Сначала картина принадлежит художнику, потом всем и одновременно никому. Тысячи глаз не добавят ей даже самого маленького мазка, как и Акутагаву больше не изменит окружающий мир. Дазай хотел, чтобы так было. Возможно, сближаясь с Мори, он стремился доказать своему фотографу, что он та самая деревяшка, готовая двигаться на шарнирах в руках хозяина. Если в его руках были металлические гвозди, то Мори был тем самым магнитом, и Дазай знал, как это работает. Он помнил, как сам спал с кем попало в попытке сбежать от самого себя, перенести все внимание в тело, забывая тревожность. Тогда он не ценил свою палитру, свой мир, с его безжизненной хрупкостью, ему хотелось замазать все грязью, задохнуться под ней вместе с тем, что давило изнутри. Испытывая себя, он доходил до грани, как наркоман до клинической смерти, после чего оживал до следующего рецидива. С Мори же он получал свою дозу миллиграммами, но избежать зависимости не мог. Акутагава тоже поддался этому. Такие как они предпочитают чинить себя лишь затем, чтобы снова ломать, ведь именно так они понимают, что живут. Дазай так и не смог погрузиться в работу в тот день, он не чувствовал перспективу, снимки получались пустыми и банальными, повергающие его в отчаяние. Улицы с людьми и дорогами слились в одну дождевую лужу, брызги из которой попадали в лицо презрительными плевками. Это не стоило его времени, и наводило на мысли: стоило ли его что-то вообще? Знакомой дорогой он пришел в бар и заказал крепкого алкоголя, глядя сквозь официанта. Он видел Мори, который был нежным с Акутагавой, трогал его ссадины на ладонях своими пахнувшими смертью руками. Когда-то с той же изящной жестокостью он внедрялся в его мир, восхищаясь всем его уродством, с ней же он овладевал его телом, зная, что ему можно это делать. Дазай хотел, чтобы Акутагава вырывался из его хватки, почувствовав западню, как кролик, попавший в пасть удава. Возможно, в этот момент он станет живее, гнилые нити швов треснут, выпуская темную кровь. Он не был мазохистом – Дазай понимал это, но при этом по какой-то причине он искал источник боли: позировал ему, выслушивая едкие слова (Дазай бил наугад, ища его больные места), а теперь потянулся к Мори. Вместо того чтобы вдохновиться всем этим сильнее, Дазай сник. Он не звал Акутагаву сниматься, не звонил ему в порывах ночью, не бодрствовал сутки напролет, он почти вернулся к обычной жизни. В тот день он как будто потерял много моральных сил, после чего на него навалилась апатия. «Может, это в очередной раз разочарование?» - фотограф рассматривал фото, где Ацуши, прижав к стене Акутагаву, сверлил его взглядом, полным неподдельной ненависти. Работать с этим парнем было бы продуктивнее и спокойнее, Дазай это знал, но это было не то, в чем он нуждался. В Ацуши ему чего-то сильно не хватало. Себя? Собственного холода, в котором хочется навсегда закоченеть. «Ты просто бесчувственное чудовище» - кричал в голове голос обезумевшей матери. Тогда она увидела, как он наблюдал за братом, пока тот забился в угол ванной комнаты и обливался водой, крича от ужаса, окруженный невидимыми монстрами. Он просил о помощи, а Осаму смотрел через запотевший фотоаппарат и улыбался.