If you ever step to me

Дазай не знал, застанет ли он Мори дома. Возможно, он работал в морге, снимал в студии или же развлекался – на этот случай у него всегда было множество вариантов. Услышав возню в замке, Дазай испытал облегчение и тут же возненавидел себя за это. Мори недавно вернулся с работы – они столкнулись в прихожей, он стоял босиком, слегка растерянный, но не удивленный. Его волосы еще хранили запах формалина, Дазай почувствовал его, когда его сжали в настойчивых объятиях. Если на людях Мори и вел себя как его близкий друг, ограничиваясь лишь рукопожатиями и красноречивыми взглядами, то наедине во всем был сексуальный подтекст. Он всегда отличался гипперсексуальностью, и от физических контактов зависел больше, чем от своих сигарет, но когда он возвращался из морга, все краски сгущались. Дазай знал, что работа с мертвыми телами была по душе его другу, что он в первую очередь был творческим человеком, видевшим все со своего особого ракурса. Она не просто вдохновляла его, но и сильно заводила. Он принимал это в нем и более того, пользовался этой закономерностью, когда хотел острых ощущений, а потому провоцировал бывшего любовника после работы. Сейчас все произошло по чистой случайности. Дазай даже не знал, который час – он просто носил свое тело по знакомым местам, изнывая от скуки. С утра он побывал в студии, потом прошелся по городскому парку, а к обеду забрел в кафе, но поесть так и не смог – просто перекинулся парой слов со знакомыми официантками. Он не испытывал голода. Горячая свежая еда на тарелке казалась несъедобной, он не смог к ней даже притронуться, зато с удовольствием осушил пару стаканов виски. Его организм не испытывал желаний, а может, Дазай просто запрещал ему это делать. Он был в разладе со своим телом. Оно предавало его в самые ответственные моменты, оно все время требовало того, что мешало ему фотографировать, и самое ужасное – оно велось на Огая, оно отвечало ему. Не было того слова, которым Дазай мог бы описать их отношения. Он просто давно позволил им быть. Граница между ними стерлась в далеком прошлом, когда Дазай как кусок свежей глины свернулся в руках Огая. Кто вообще был его творцом? Бог, его прошлое, сам он или же Мори Огай? Он никого не подпускал к себе, он плотно закрыл все двери и окна, но в своем мире он был далеко не один. В его воспоминаниях было много людей, а в его мысли подмешивались мысли Огая, которые он то принимал за свои, а то гнал прочь, но в итоге забывал, что из них принадлежало ему. Он помогал ему раскрыть себя, выпустить то, что жаждало свободы, ведь в его темноте ночным зверем скрывался талант, и лишь Мори мог видеть его. Он же его и кормил, он же играл с ним, диктуя правила. Так Дазай объяснял это себе, заглушая шепчущий ночами голос паранойи. Он спрашивал: а что если его самого давно нет? Та двойственность, которую он всегда замечал в себе, стекалась во что-то единое. Этот процесс рано или поздно должен был произойти, только вот контролировать его он не мог. Кто-то делал это за него. Он все еще до конца не понимал, хочет он этого или нет. Как, спрашивал он себя, один человек мог вызвать в нем одновременно два противоположных друг другу чувства? Размышляя, он приходил к выводу, что все, что происходило с ним, он сам не мог осознать, а значит, и контролировать. Когда он смотрел со стороны на бездарного человека, ползающего за тем, кто искусно кормил его ложью о его необычности и таланте, он искренне презирал его, не хотел иметь с ними обоими ничего общего, но отступать было некуда. Оборачиваясь назад, он понимал, что мосты были сожжены. Оставалось скатываться по наклонной, и он принимал эту участь. В конце концов именно туда, на дно, его и тянуло с самого начала, Мори был лишь проводником. Или же тем, кто толкал его. Дазай не понимал. Ему не нравилось то, как он собственнически стискивал его, и он не отвечал ему взаимностью. Он просто стоял, опустив руки, и рассматривал идеально чистый пол в прихожей. Он слышал, как хрустнули его позвонки, и вспомнил, что кофе вымывает кальций. Так ему говорил терапевт, к которому он периодически наведывался, чтобы в очередной раз выслушать о неудовлетворительном состоянии своего здоровья и получить направление к психиатру. К нему он, конечно же, ходил очень редко, зато это поддерживало его в том смысле, что перед тем кризисом, что стал для него точкой отчета, поделивший жизнь на «до» и «после», врач поздравил его с улучшениями и сказал отменить визиты к врачевателю душевный ран. В то время он чаще посещал его, особенно когда подружился с Чуей. Раз он до сих пор болен, значит, он не потерял себя. Значит, есть надежда собраться во что-то осмысленное из множества острых осколков, прежде чем превратиться в серую горстку пепла. - Давай чуть позже, - с этими словами он отстранил от себя бывшего любовника. Хотел бы он сказать, что нашел в себе силы сделать это, но это было не так. Он чувствовал, как чужое тепло разливается по собственному холодному телу, и это было сравнимо со стаканом виски, обжигающим пустой желудок. Он врал, говоря, что не зависит от алкоголя, как и врал сейчас, когда просил Мори остановиться. - Что с тобой опять случилось, Осаму? - спросил Мори, но на ответ он не рассчитывал, поэтому продолжил: - Если в тебе вдруг проснулась ревность, то я хотел бы сразу успокоить тебя, во избежание недопонимания. Звучит нелогично, но твой Акутагава нужен мне ради тебя. - Ради меня? - судя по интонации Дазая, он не верил ему. Он вообще почти не вникал в разговор. Выпитое натощак рассеяло его внимание, а от чужих настойчивых прикосновений сердце забилось сильнее, поэтому он ощутил легкую дурноту и думал лишь о том, чтобы скорее сесть. - Только ради тебя, - кивнул Мори, касаясь рукой подбородка Дазая. Тот неопределенно хмыкнул и шаткой походкой прошел вглубь квартиры. Оказавшись в гостиной, где он знал наизусть каждую картину, каждую безделушку из тех, что украшали полки с книгами, Дазай ощутил что-то близкое к тому, что называют спокойствием. Всегда отталкивающие фарфоровые куклы, похожие как на подбор (они отличались лишь одеждой), казались интересными, он рассматривал их, пока Мори варил на кухне кофе. Поначалу ему мерещился в воздухе запах дешевых духов Акутагавы (скорее, напоминавших дезодорант), но вскоре кофейный аромат перебил его и привел Дазая в чувство. Он взял одну из кукол и уставился в ее выразительные, совсем не детские глаза. Мори Огай вместе со своей моделью Элис, приходившейся ему племянницей, коллекционировал этих фарфоровых кукол с большими грустными глазами. У них у всех была одна общая черта – они были похожи на Элис. Мори объяснял это тем, что племянница выбирала их сама, и что девочка, работая моделью слегка зазналась, подхватила звездную болезнь. В общении же с ней Дазай ничего подобного не замечал – девочка была скорее подавленной, чем зазнавшейся. Она чем-то напоминала ему Акутагаву, она даже так же вела себя на съемках: сначала капризничала, потом погружалась в себя и механически выполняла все, что от нее требовали, в конце же требовала награду в виде игрушек или дорогой одежды. Акутагава старался делать вид, что деньги его не волнуют, но об оплате заговаривал первым. Дазай платил ему щедро, понимая, что ничего, кроме денег, парня не держало. Скорее всего, по этой же причине он так легко пошел за Мори, который любил демонстрировать свою состоятельность. Он как будто привык выживать, хотя сам и не стремился к этому. Появившаяся из пустоты галлюцинация выглядела в точности, как Акутагава. Он смотрел злобно, исподлобья, наглым и одновременно беспомощным взглядом. Много раз Дазай представлял его полностью обнаженным. В его фантазиях он закутывался в легкую полупрозрачную простыню, из-под которой виднелись аккуратные лодыжки. Он всегда уделял особое внимание ногам. В них он находил много смысла. В его коллекции была серия фото под названием «Утром на четырех», где он собирал коллажи фото разных ног, от младенцев до умерших (под свою ответственность Мори позволял ему делать фото в морге). Присев на пол, Дазай медленно потянул руку к галлюцинации, боясь, что она исчезнет. - Ты самый настоящий псих, - прозвучало в тишине, когда он коснулся гладкой прохладной кожи. Осознав реальность происходящего, Дазай подскочил и внимательно оглядел Акутагаву. Его белую шею украшало ожерелье лиловых следов. И тогда Дазай все понял. Все его предположения подтвердились. Мори и Акутагава сделали то, что он от них ожидал, сразу потеряв возможность блефовать. Теперь они оба предстали перед ним раздетые, с вывернутыми наружу слабостями. Настроение Дазая улучшилось, он ожил в предвкушении увидеть лицо Мори. Расплывающаяся картинка реальности приобрела поразительную четкость, как если бы объектив, наконец, настроился как надо. - Рад тебя видеть, Акутагава. Ты все еще мой натурщик или же модель Мори? - У меня нет предпочтений. - Это вопрос оплаты? - Дазай любовался Акутагавой, блуждая глазами по плечам и ключицам. - Он мне не платит, и я у него не снимаюсь. Он модный фотограф, и он не видит смысла в том, в чем видите его вы. По замершему лицу Акутагавы было ясно – он вспоминает тот разговор на крыше. Дазай по свежей памяти записывал, что говорил ему, но свою реплику про смысл он помнил наизусть. Это вырвалось из него порывом осеннего ветра. - Ты просто спишь с ним? - Да. В комнату зашел Мори с подносом, на котором подрагивали три чашки кофе, в одной из них плескался лед. - Не успел тебе рассказать, - сказал он, указывая на Акутагаву. Парень забрал у него с подноса чашку и сел на край дивана, натягивая на плечи простыню. Он снова погрузился в себя, забыв про Дазая, взгляд которого по-прежнему его бесстыдно сверлил. - Акутагава, ты не возражаешь, если я расскажу о тебе твоему фотографу? Ему это будет куда интереснее узнать, чем мне. - Говори ему что хочешь, - он резко поднялся, обливая горячим напитком руку. - Буду ждать тебя… Вас, - поправился он и резко глянул на Дазая. - в спальне. - Не думал, что он такой испорченный, - удивился фотограф. Послышался стук двери в соседней комнате. - Ты намеренно не замечаешь то, что может якобы помешать твоему образу. Во всех твоих фото сексуальность Акутагавы затмевается его эмоциями. Они столь сильны, что он становится клубком из них, его тело уходит на второй план. Точнее, от его тела остаются только физические увечья, которые, безусловно, ему идут. - Я был готов услышать такое от Накахары. Он любит говорить, что мои фото асексуальны. Но ты… - Дазай в секунду превратился в обиженного ребенка, рисунок которого поругал воспитатель. - Ты всегда смотрел глубже. Упомянув Чую, фотограф по цепочке вспомнил, как тот высказался о нем и Огае. Много раз он отгонял это от себя, ругал себя за высокомерность. Кто он и кто Мори? Без него он бы давно забыл себя, а затем и возненавидел того, кем стал, и в конце нашел бы свою смерть где-нибудь в подворотне, как его брат, так и не оправдав своего существования. Только если у того было на это право, у Осаму – нет. - Прости, - словно извиняясь за свои мысли, тихо произнес Дазай. - Я не люблю лезть в каркас твоих работ, мне лишь нравится наносить легкие штрихи на готовое полотно. Здесь все упирается в его прошлое. Ты любишь таких, как он, таких, как неудачник Ацуши, который хочет казаться тем, кем он никогда не будет, как твоя бывшая девушка, которая лечилась от себя самой. Ты окружаешь себя всем этим ходячим несчастьем. Ты копаешься в них с интересом хирурга, отсвечивая на себя. Но они не всегда тебе открываются. Акутагава столько раз часами позировал тебе, но никогда не говорил то, без чего его образ для тебя становится поверхностным. И тут я позволил себе залезть в каркас, - подытожил Мори, ожидая от бывшего любовника бурной реакции. Ее не последовало. - Не все нужно озвучивать. Картины и фото тоже молчат, но иногда от их крика можно оглохнуть, - одними губами произнес он. - Тогда оставайся и дальше в неведении, Осаму. Его дружеское желание помочь, его неравнодушие к его творчеству носило оттенок манипуляций. И чем дороже что-то было Дазаю, тем больше он играл с ним, не переставая улыбаться и вкрадчиво говорить – от его голоса у фотографа шли по коже мурашки. Возражать этому голосу было невозможно. Он тягучей жидкостью скользил под кожей, действуя как расслабляющий алкоголь. - Я знаю, что ты пытаешься пойти на компромисс и не светиться в его жизни. Но кто знает, может тебе в этот раз уготована главная роль? - У призраков нет отражения, - с наигранной веселостью отмахнулся Дазай. - Когда я с камерой, безумие захлестывает меня, я боготворю этого парня, я вижу только его. Но это не чувства. Играть роль рядом с ним я не хочу, я предпочту оставаться сценаристом. Он так говорил. Он хотел так думать. И все же в этом была какая-то доля лжи. Одна лишь мысль о том, что он обманывал Мори, будоражила его сознание. - Ты опять брезглив, - Огай между тем не скрывал своего восхищения, очевидно, что ответ Дазая его полностью устраивал, - ты боишься испортиться об него и не дай бог что-то почувствовать. Что-то кроме того, что привык бесчувственно чувствовать со мной. Это правильно, ведь это может навредить тебе, одаренный. Ты – никто без своей уязвимости. Дазай задумчиво помотал головой. - Этого все равно не случится. - Верю. Но испачкаться ты можешь, - Мори плавно отпустился на диван и невесомо коснулся губ Дазая своими. Пока чужие руки блуждали под его бесформенной толстовкой, фотограф отстраненно смотрел в пустоту. Он был брезглив, это было чистой правдой. Он не боялся микробов и не мыл каждые пять минут руки – то, чего он боялся было таким же микроскопическим, но принадлежащим другому измерению. «Там ничего нет» - говорили люди, оставляя на нем свои следы. Мори не входил в их число – его он не отторгал. Знакомый запах, хоть и неприятные, но знакомые ощущения его прикосновений, и, наконец, слова, возвышающие его над остальными, делающие его особенным. Столько раз он слышал о своем так называемом «таланте», но никогда не мог спросить, что означало это? Когда он ночь за ночью не спал, вместо снов витая в придуманных им самим образах, которые затягивали его, и не было того языка, который мог бы их описать? Или сгорая от ненависти к тому человеку, который всегда мешал ему реализовать увиденное – человеку, спрятанному в его слабом теле? Он терялся в днях недели, злоупотреблял алкоголем, боялся и презирал людей за то, что они не могли понять его, но при этом сам запрещал им делать это? Что из этого люди называли талантом? «Твоя уязвимость» - отвечал на все вопросы Мори. Его виденье и восприятие окружающего мира, с его пыльными красками, с его прекрасным уродством и благословенными слезами. Талант может быть болезнью, болезнь талантом – нет, но вылечить можно все. В его случае вылечиться можно, окунувшись в море людей, отдать им себя на суд и распятие, остаться пустым, свободным от монстров и кошмаров, от себя. Мори боялся потерять его больше чем он сам. Почему? Дазай избегал ответа на этот вопрос. Избегал подолгу смотреть в загорающиеся при виде него глаза бывшего любовника. - Помнишь, ты говорил, что Акутагава холоден, как труп? - Да, это так, - Дазай попытался отстраниться от Огая, теребящего ремень его брюк. За последние дни он сильно похудел, поэтому пряжка свободно болталась на молнии. - Он активен в постели, да, он хорош, но при этом холоден. Его тело давно потеряло душу. Он нуждается в том, чтобы его направляли. Не я. Ты. Любуйся им, извлекай из него все, что тебе интересно, но не забудь красиво закончить со всем. Тонкая игла в воображении фотографа с еле слышным треском вонзилась в тело бабочки. Мори любил это сравнение, но именно к Акутагаве оно отлично подходило. Прекрасен снаружи и отвратителен, как гусеница, внутри. - Это моя муза, Огай. Зачем ты делаешь все это? Пытаешься помочь мне, неполноценному? Или… - Дазай встал с дивана, вырвавшись из объятий Огая. - боишься, что я увлекусь им? - Иногда твоя сообразительность тебя подводит. Некоторое время они сидели в тишине, потягивая кофе, вернее Дазай попивал напиток маленькими осторожными глотками, Мори же пил жадно, останавливаясь, чтобы поболтать льдом в стакане. И задумчиво поизучать Дазая. Возымели ли его слова нужный эффект? Фотограф закрылся, глубоко уполз в свою раковину и не собирался делиться с ним своими мыслями. Мори знал, что это лишь вопрос времени. Дазай придет, приползет к нему и выскажет все, что накопится. - Что случилось с Акутагавой? - прозвучал ожидаемый Огаем вопрос. Он не сдался на милость победителю, он лишь хотел узнать необходимую для него информацию. Сам Акутагава еще не скоро расскажет ему что-либо. У него не было того магнетизма и той настойчивости, что была у Мори. Он всего лишь безликий, психически нездоровый фотограф, выполняющий свою миссию. Люди не слышали и не понимали его, он же мог лишь считывать с них на пленку, а затем ее проявлять. Только ради этого. - Он не был многословен, как ты понимаешь. С его слов его отец продал его, - Мори выдержал паузу, надеясь произвести впечатление на друга. Тот отставил чашку и потирал холодные руки. - То ли за управление организацией, то ли за долю бизнеса, он не помнит этого. Помнит лишь факт произошедшего и то, что это был богатый и влиятельный человек. Акутагаве было около четырнадцати лет. Его семья жила бедно, а отец погряз в кредитах. Он был одержим идей разбогатеть. Этот богатый мужчина, дышавший неравнодушием к его сыну, оказался их спасением. Наверное, он предложил сделку в шутку, но отец Рюноске с радостью согласился. В итоге он получил хорошую работу, а бизнесмен хорошего мальчика. Ему запретили общаться с семьей, ходить в обычную школу и все прочее. Ты хочешь спросить, почему он так жертвенно принял все это? Он сказал, что любил свою семью, особенно младшую сестру, которая мечтала хорошо окончить школу и поступить в университет. Забегая вперед, скажу, что потом он возненавидел их в сто раз сильнее, как это обычно бывает. - Какое странное чувство, - медленно произнес Дазай. - Цвет один, а при смешивании проявляет себя по-разному. Противоположно. - Жалеешь, что не испытал его? - Может, именно этого мне не хватало для полноты картины. Родители отказались от меня, но этого ведь ничтожно мало. Брат ненавидел и бил меня. Если бы он изнасиловал меня, это бы надломало меня, как Акутагаву его история. Я бы что-то почувствовал. Но я никого не любил, поэтому не мог и ненавидеть. Вместо ответа Мори глухо рассмеялся. - Тебе бы это пошло на пользу, потому что ты находишь в боли вдохновение. Просто по-другому ты не смог бы существовать, но тебе все равно не чужды людские чувства. Как и Акутагаве… Он до конца не сломан, он всего лишь асоциален и подавлен. Дай ему уверенность и тепло, он оживет и упорхнет. Ты уже сталкивался с этим, когда не подрезал крылья своей птице. - Не хочу об этом, - оборвал его Дазай. Пусть он и позволял Мори больше, чем кому-либо, но и у него не было абсолютной власти. - Что заставило его возненавидеть семью? - Спустя пять лет рабства ему разрешили навестить их, но они не захотели его видеть. Сестра и мать брезговали его, а отец просто отказался. Вскоре он сбежал от того мужчины, работал в борделе. У него нет документов. Чем он занимался потом и где обитал, он мне не рассказал. Как ты понял, теперь он живет у меня. Первое впечатление не обмануло Дазая – он и без рассказа Мори видел, что Акутагаву жизнь потрепала, что он решился на отчаянный поступок, потому что ему не было в ней места, не было смысла, который он ему посулил. Его вечно хмурое лицо, сжатые губы и холодное как лед равнодушие говорили за него. Фотографа притягивало это. Не сочувствие, но интерес вызывала у него рассказанная Огаем история. Если бы он мог, он бы вернулся в его прошлое и снимал его бесконечное количество раз. Предательство, насилие и разочарование – вот тот каркас, о котором говорил Мори. Тот материал для его изящной скульптуры. - Какой была жизнь Рюноске у того мужчины? - Если он что-то рассказывает, то в общих чертах, без эмоций и красок. Ему выделили свою комнату, разрешали учиться дома, и при этом тот человек не упускал возможности показать кто в доме хозяин. Акутагава мальчик с характером, таких подавлять интереснее всего. Он сам провоцирует агрессию к себе. Мори говорил это с пониманием. Ничего плохого в этой истории не было, все было логично и просто, и Дазай должен был с ним согласиться. Нормальности не существует, значит, нет ничего ненормального, все имеет право быть. Не об этом ли они студентами писали эссе, раздражая преподавателей и вдохновляя студентов? Дазай не должен был нарушать их главный принцип, но из него все же вырвался упрек: - Ты как будто оправдываешь извращенца. Ему удалось вызвать у бывшего любовника удивление. - Я столько раз слышал это слово в свою сторону, но мне до сих пор непонятно, что под ним подразумевают, - мрачно произнес он. - Я не знаю точного определения. Ему не нужно было что-то говорить, чтобы Дазай почувствовал опасное напряжение и пожалел о своих словах. Так было, когда Мори злился. Все кто его знал, в один голос говорили, что он спокойный, неконфликтный человек – он отвечал улыбкой на самую жесткую и грубую критику, и это многих восхищало. Дазай на это не велся. Он знал другого Огая. Огая, входящего в раж при виде чужих страданий, которого он в глубине души опасался сам, который ребенком мучил животных и в школе смеха ради резанул перочинным ножом однокласснику сухожилие (тогда он впервые испытал эрекцию), танатокосметолога, получающего удовольствие (а порой и больше, чем просто удовольствие) от своей работы. Это были далеко не все его амплуа, но даже этого никто, кроме Дазая, о нем не знал. Фотограф не позволял себе его осуждать. Он был благодарен ему за то, что он такой, но порой что-то в нем холодело в его присутствии. - Ты часто говоришь, не подумав. Мне нравится это в тебе. - Мне просто безразлично, какое действие окажут на человека мои слова, - продолжал провоцировать Дазай. - а если заденут его, тем лучше. Так я хоть немного начну его видеть и понимать. Так размыто они закончили свою беседу, поставив вместо точки двоеточие. Мори отправился в свою спальню, где его перед телевизором ждал Акутагава. Он смотрел новости, но судя по его лицу, пропускал все мимо ушей. Ему просто нужен был шум. Он глушил его мысли. Дазай понимал это желание. - Он так и будет стоять в стороне? - спросил он, заметив на пороге комнаты своего фотографа. Ему было наплевать, кому из них отдаваться. Одному, двум, кому-то еще… Ему же нечего было терять, с его слов. Дазай не сдвинулся с места, продолжая смотреть на них. Мори сорвал с плеч Акутагавы простыню и вовлек его в затяжной поцелуй. Дазай с легкостью мог представить и даже почувствовать его на себе, он знал о манере Огая прикусывать нижнюю губу, оставлять на шее и спине огромные уродливые пятна и о том, как ему срывало крышу от беспомощности и сопротивления партнера. Пока что Мори не был груб с ним, но привычная резкость проскальзывала. Сколько он еще сможет играть в это? Дазай в упор уставился на бывшего любовника. «Я даю тебе материал, твори» - говорили глаза Мори. Акутагава отвлек его, нетерпеливым движением притягивая к себе. Он еще не знал его так, как знал его Дазай. Глядя на его раскованные, властные движения, он мог легко нарисовать в голове портрет купившего его мужчины, и он, очевидно, был попроще Мори. Хотел подчинения, но не требовал, мог наказывать и поощрять в равной степени, но при этом все равно медленно и верно уничтожал его человеческое достоинство, подтверждением чему был уже один только факт его незаконной «сделки». Он был не очень привлекателен – Дазай заметил, что Акутагава во время процесса пытался отвернуться, не теряя, при этом прежней решимости. Он как будто привык играть свою роль и справлялся с отточенным мастерством, что Дазая только сильнее отталкивало. Совершенное, некогда притягивающее тело Акутагавы не вызывало сейчас абсолютно ничего. Его острые лопатки сводились по невидимому контуру, прочерченному рукой опытного художника. Он двигался изящно, откликаясь в меру громкими стонами на ласки Мори. Он был развратен и бесстрастен одновременно, он и притягивал и вызывал у Дазая брезгливость. Он, бесспорно, любовался им, но не хотел. Хотелось лишь одного: замотать его в простыню, отброшенную куда-то в сторону, увести на балкон и снимать на фоне погасшего неба. Здесь был не он. Он отсоединился от себя, улетел куда-то далеко, где его нельзя было достать. Где-то уже Дазай это видел. - Погибли мы и только тем страдаем, что без надежд желанием живем,- мрачно продекламировал строчки любимой поэмы Дазай. Много позже он сделает сборник фото с цитатой в названии, где соберет все откровенные фото Акутагавы. Этот эпизод в них не войдет. Ему не хотелось снимать. Фотоаппарат удавкой висел на шее, Дазай к нему не притрагивался. Он просто стоял и смотрел, пока все изнутри дребезжало треснутым стеклом на ветру. Оно должно было треснуть, разлететься осколками и впиться в плоть. Хоть когда-нибудь это случится? Собственное безразличие душило его, давило на шею липкими холодными руками. Он должен был ревновать, злиться, возбуждаться, да что угодно делать, лишь бы не стоять каменной статуей. Ведь были же моменты, когда ему отнюдь не как фотографу был интересен Акутагава. Или же он себе придумал, что они были. Его память часто подкидывала ему измененные пленки воспоминаний, и он не мог понять, что из них правда, а что вымысел. Одной такой пленкой был случай из того времени, когда они с Мори официально состояли в отношениях. Они пошли на встречу ассоциации, где все пили и периодически выходили курить. Он тогда уже бросил курить и выходил на крыльцо, чтобы подышать и пообщаться. Один молодой фотограф курил длинные ароматные сигареты, и Дазай попросил его позировать. Мори вырос буквально из-под земли. Он вцепился в его руку и потащил в сторону, в пустой двор, где никого по случаю позднего времени уже не было. Он бил его и кричал про измену, упрекая, что его чувства ложны, что он всегда влюблялся только в своих моделей, что любить он может только через свой «проклятый фотоаппарат». Много раз он вспоминал ему тот вечер, на что Мори смеялся и говорил, что отпустил ему пару пощечин, поскольку он был в стельку пьяный и приставал ко всем коллегам. Накахара Чуя был там же, и он уверял его, что Мори взбесился на ровном месте. Все это напоминало отрывки из кошмарного сна. Дазай не хотел верить, что это было взаправду, но воспоминание жило с ним по сей день. Сейчас оно вылезло совершенно некстати. Никакой связи с реальностью в нем не было. А может, и реальности не было. И его самого. «Ты просто бесчувственное чудовище» - снова прозвучало в голове. Дазай поймал на себе оживший взгляд Акутагавы, который о чем-то просил его. Да, он определенно где-то это уже видел. В ушах фотографа зазвенело от стонов, и он, закрывшись руками, спустился вниз по двери. - Он хочет либо тепла, либо смерти. Что для него я, Огай? - спрашивал он Мори спустя некоторое время после фотосессии за доками. Он хотел услышать от него то, что знал и так. Когда Мори озвучивал их общие мысли, они переставали казаться безумными и невозможными. - Ты слишком категоричен. Смерть может быть теплой и ласковой. А ты… Дазай, если бы он был мертвой невестой, ты бы был свадебным фотографом. Теплой и ласковой. Дазай поднял голову и уставился на двух людей, придающихся страсти. Голой, ничего не значащей. Он знал, что представляет собой это чувство: оно уродливее, чем ему нужно и бесполезнее, чем кофе без кофеина. Оно было ни раз испытано им, а от того теряло свою значимость. В какой-то мере он относился к подобному с презрением – оно ведь было искусственным. Он знал Мори и хотел думать, что понимал Акутагаву, и их связь была вполне логичной, привычной для обоих. Ему предложили присоединиться, но его тело оставалось неподвижным. Он сжимал сухую руку, вспоминая какой на ощупь была тонкая лодыжка Акутагавы, и отчего-то ему стало физически больно, словно его тело пронзили тонкие булавки, и все его неполученные раны заныли. Редкое, ни на что не похожее изнуряющее чувство. Ему следовало окрестить его и перенести на матовую бумагу. Однажды преподаватель сказал ему, что настоящий фотограф должен быть невидимкой, он должен снимать зеркало, не отражаясь в нем, как и в глазах тех, кого он снимает. Дазай и без него всегда стремился к этому. Было бы страшной ошибкой позволить себе влезть в кадр. «И я, кажется, ее совершил». Он все еще оставался наблюдателем, но отнюдь не бесстрастным. Он напоминал себе, что брезгует Акутагаву и что в его бездонных глазах один мрак с серым напылением, и что он для него не больше, чем деревянный Сату. Это не возымело действия. Он с ужасом слушал, как затрещала внутри ледяная глыба безразличия. Ему хотелось, чтобы Мори показал свое истинное лицо, чтобы он сделал Акутагаве как можно больнее, и на этом все закончилось. Он не видел себя со стороны, лишь изнутри, и увиденное его отталкивало. Там была настоящая бездна, адская пропасть наполненная чем-то вязким и страшным на вид, среди людей это зовется одиночеством. В комнате никого кроме него не было. Он был заперт и слышал лишь протяжные звуки – то ли боли, то ли наслаждения.