If you ever step to me

Жизнь Дазая продолжала идти своим чередом. От заказчиков он получал работу и деньги, от случайных фото-мотыльков слабое успокоение, а от работы с Акутагавой бессонницу, нервное перевозбуждение и бесконечный поток мыслей, заглушаемый только крепким алкоголем. Середина лета выдалась жаркой и засушливой. Иногда по небу проплывали редкие тучи, но они, игнорируя город, скрывались бесследно за горами. Дазай сравнивал их с Акутагавой, появляющимся на его съемках и исчезающим в квартире Мори, а потом он и вовсе исчез – Мори уехал к морю в свой загородный дом и забрал его с собой. Дазаю он предлагал поехать с ними, но он ожидаемо отказался. Не потому, что его ждали съемки и конкурс ассоциации на тему детских домов, он просто не хотел снова видеть их вместе. Он не лелеял иллюзию, что в нем проснулись чувства к одному из них или банальная ревность, этого не было. Знакомые и немногочисленные друзья видели того же Дазая, надменного и честолюбивого (именно так многие понимали его рвение к работе), сам он не знал этого человека с чуждыми ему желаниями. Он видел себя и свои работы на сайте ассоциации, иногда его имя появлялось в заголовках журналов про искусство, где его называли фотохудожником, и Накаджима Ацуши показывал ему их с глупым детским восхищением. - Мне на это наплевать, - ответил на это Дазай. Он зашел на подработку к своему ассистенту в студию помещения, арендованного под офис ассоциации. Несмотря на активное участие в проектах, он редко посещал это место, предпочитая общаться удаленно. Это было тем местом, работа в котором и одна мысль о ней доводила его до оцепенения. Он не видел здесь искусства, только коммерцию и дешевый студенческий спектакль захудалого театра на окраине города. Зато Ацуши здесь был как рыба в воде. Здесь кипела та жизнь, о которой, видимо, он мечтал, поступая в университет. На десятки квадратных метров в бывшем ангаре раскидывались мастерские и студии, здесь кто-то устраивал модные фотосессии, кто-то работал над обложками к книгам и дорамам, кто-то просто общался, сбегая от молчаливого общества своего фотоаппарата. Ацуши получил работу над книжной обложкой, чему был очень рад. Дазай встретил эту новость мрачной ухмылкой, словно услышал что-то скучное и постыдное. - Сегодня обещают грозу. Быть может, мы поймаем стихию, - поведал он ассистенту план своей работы, и тот чуть не взвыл, зная, что его ждет. Солнце так нещадно палило, что Ацуши боялся нос высовывать из прохладной студии. Дазай, на котором была темная рубашка с длинными рукавами и выцветшие брюки, производил впечатление решительного сумасшедшего, готового на безумный поступок вопреки всему. На электричке они отправились в сторону префектуры Яманаси. Ацуши купил себе рожок мороженого в дорогу, а Дазай, удивляя его еще сильнее, взял горячий кофе на вынос. Разговор не клеился, а дорога обещала быть тяжелой и долгой. Кондиционер старого вагона не справлялся с количеством пассажиров, Ацуши ерзал на нагретом сидении, чувствуя, как потеют ноги под белыми бриджами. Дазай выглядел спокойным, казалось, жара волновала его не больше, чем ползающая по стеклу толстая цикада, напоминающая раскормленного таракана, не потерявшего, тем не менее, способность летать. Сначала Ацуши рассказывал Дазаю, что проходит в университете, что его впечатляет, а что подавляет, тот больше слушал, чем говорил. На вопрос о студенческих годах он ответил: - В твоем возрасте я бросил курить. Не ради здоровья, потому что пью я достаточно, а пить, говорят, вредно. Если нужно будет посоветовать доступный для студента бар, обращайся. Я бросил курить просто ради того, чтобы в чем-то себе отказать. - Это помогло? Дазай улыбнулся. - Нет. Вид за окном поезда постепенно менялся: небоскребы таяли, превращаясь в обычные многоэтажки, а за ними следовали частные домики с прилегающими аккуратными участками. Покрытые зеленью склоны гор наводили на Ацуши тоску, он не любил природу. Как человек, выросший в приюте за много километров от цивилизации, он ассоциировал города сельского типа со своим прошлым. Одинокие заправки, шиномонтажи и редкие лапшичные с огромными яркими вывесками наводили на него ужас. Он старался не смотреть в окно, когда поезд отъехал далеко от Йокогамы. - Для фотографа ты не очень наблюдательный. Или тебя больше впечатляет работа в искусственной студии? - Я не люблю природу. Каждый сам выбирает для себя что будет снимать, разве не так? Меня вдохновляют яркие огни города, гуляющие в парках люди и все то, где нет дикой безлюдной тоски. Жизнь вдохновляет. - Я понял тебя, Накаджима. Люди с подобными рассуждениями чаще первыми лезут в петлю. Ты так отчаянно хочешь полюбить жизнь, совсем не зная ее. Как подросток, влюбившийся в выдуманного персонажа. - Да, Дазай. Я хочу быть подростком. Раньше у меня не было права им быть. Теперь я свободен, - Ацуши выпалил это на одном дыхании и как-то виновато потупил взгляд. Ему не хотелось продолжать этот разговор. - Это замечательно. Снисходительный тон Дазая не нравился Ацуши, поэтому он постарался отрешиться от него и уткнулся в свой телефон. Дазай знал, что он не осмелиться задавать ему вопросы, как и знал его ответы на свои. Создавалось впечатление, что он знал все, от этого Ацуши рядом с ним становилось неловко, как с человеком, видевшим его в разных видах, хотя на самом деле ничего подобного не было. Дазай был талантливым, но все равно обычным человеком. Ацуши не переставал напоминать себе об этом, находясь с ним рядом. Он через пару станций поднял на него взгляд, и открыл было рот, чтобы спросить, почему он все таки так тепло одет, но передумал. С этим человеком его связывала только работа. Не стоило лишний раз приближаться к нему. - Скоро за окном замелькают один за другим храмы. Это будет означать, что мы приехали. Ацуши оторвался от телефона и глянул в окно. Небо над ними было безоблачным, но вдали чернела туча. Он стер капли пота с висков и кивнул Дазаю. Тот смотрел на мелкую речушку под насыпью, и Ацуши, глядя на него и на предгрозовое небо, подумывал о том, чтобы вернуться встречным поездом назад в Йокогаму. Пока он думал, как это сделать, Дазай вышел на пустой станции посреди на вид давно заброшенных построек. Ацуши поднял голову, щурясь на солнце, и увидел выше по склону несколько частных домов, это немного успокоило его. Дазай повел его за собой вдоль рельс, погружаясь по колено в траву. С каждым шагом становилось все жарче, от духоты и треска цикад у Ацуши звенело в ушах, но ему казалось, что умереть проще, чем заставить Дазая остановиться. - Указатель на повороте указывал на синтоистский храм в трестах метрах отсюда. Мы идем туда? - Пожалуй, что да. В той стороне я не вижу ничего лишнего. Храм и горы, отлично, - Дазай даже не обернулся на ассистента. Он редко смотрел на него при разговоре. Тогда Ацуши сам обошел его и уставился в упор. - Ты часто говоришь о банальности в фотографии. Разве в этом всем есть что-то особенное? - Не знаю. Что ты хочешь услышать от меня? Я не твой преподаватель, не забывай, Ацуши, и я не могу заставить тебя видеть больше, чем ты можешь себе позволить. - А что видишь ты? Да ты просто топчешься на одном месте. Будто, кроме этих храмов и гор сегодня ничего не существует. Накахара, о котором ты всегда с презрением отзываешься, был во многих европейских странах, и лучше бы я летал с ним, чем ходил с тобой здесь, умирая от жары. Дазай давно понял характер Ацуши – он либо долго молчал и стеснялся, либо злился и высказывал все, что скопилось, пока он молчал. Его это забавляло, а еще напоминало Акутагаву. Злой Ацуши был на него чем-то похож. Тот же волчий взгляд, разве что более решительный, настроенный на борьбу и победу. Однако никакого поля боя для борьбы Дазай ему не предоставлял. Он хрипло рассмеялся, чувствуя песок в сухом горле, и побрел дальше с насмешливой улыбкой на губах. - Я тоже не люблю природу, Ацуши. Я люблю эмоции, а для того, чтобы мне получить их, мне не обязательно ехать в другой город и в другую страну. За чем гоняется Чуя, ты знаешь? - после продолжительной паузы спросил он. - За людьми. За разными людьми, - неуверенно ответил Ацуши. Было видно, что он жалеет о своих словах, сказанных на эмоциях. Дазай восхищал его, и это не мешало ему злиться на него, потому что порой он казался ему обычным сумасшедшим. - Я знаю, что ты считаешь это ненастоящим. Но не всем нужно видеть и снимать плохое. Многим просто хочется красоты и яркости. - Многим, да. А зачем это тебе? - Мне больше всех. Я фотографирую, чтобы закрыть яркими фото свою уродливую жизнь. - Делай, как знаешь, - равнодушно отозвался Дазай. Дождь застал их у храма. Он начался резко – небо в минуту потемнело и обрушилось на землю холодным густым потоком. - Что ты видишь здесь? - прокричал Дазай, спрятавшему под воротами ассистенту, и неуклюже помахал руками в стороны. - Нервный срыв, - прозвучало в ответ. Ацуши внимательно смотрел на фотографа, мокнувшего в обнимку с камерой под проливным дождем, и к своему ужасу понимал сказанные им слова. Он не мог учиться у Накахары, потому что понимал его лишь на словах. На деле его работы казались ему бессмысленными, иногда слишком откровенными, они не могли сравниться с тем, что делал Дазай. Он видел фото Накахары, где приютские дети получают подарки от благодетелей и смеются, и они вызывали у него отвращение. Когда он жил в детском доме, он тоже фотографировался с красивыми игрушками и вещами, но сразу после фото их забирали, они никогда им не доставались. Дазай выставлял на тот конкурс такие снимки, которые полностью отражали его жизнь в приюте. Он к своему стыду даже пустил слезу, когда увидел их на сайте ассоциации. Он ненавидел Дазая в такие минуты за его правду, но именно она вызывала эмоции. Он тоже хотел делать такие работы. В раскатах грома он увидел самую настоящую человеческую истерику, что наступает после долгого молчания, после засухи. С того дня, как Акутагава уехал с Мори, Дазаю стало неприятно оставаться одному. Он не сидел в своей комнате, как прежде, он все время был в движении, участвовал в выставках и много времени проводил с Ацуши. Он, как и обещал, показал ему бары, где цены на алкоголь не кусались, пусть интерьер и оставлял желать лучшего. Он учил его снимать, чувствовать фотографию, советовал книги и водил по городу. Если бы он мог так же просто общаться с Акутагавой, тот бы не был сейчас с Мори, но с этими двумя все было совершенно по-другому. Они видели его настоящее лицо, и маска была бы до нелепости бесполезна. Ацуши верил в нее, верил его смеху и простоватой улыбке. Он считал его интересным творческим человеком и хотел на него походить. Он не знал ровным счетом ничего, от этого Дазаю было с ним легко. Иногда он представлял себя со стороны и ему до зубного скрежета был противен тот, кого он играл перед Ацуши. Сам Ацуши был почти неинтересен ему, он жалел, что когда-то сравнивал его с Акутагавой. Ничего общего у них, кроме расстроенной нервной системы не было. У обоих было непростое детство, и порой они в похожей манере выражали свои эмоции, чего раньше им было запрещено, и отчасти ради этих моментов Дазай проводил время с Ацуши. Он даже смеялся сдержано, прикрывая рукой рот, и это нравилось фотографу. Он видел рядом с ним строгого воспитателя, который следил за ним и запрещал ему смеяться или плакать. На него было бесполезно давить – он почти на все отвечал, что любит жизнь и что готов бороться за свое счастье. Дазай решительно не понимал, что это и что вообще значит мифическое «счастье». А еще ему не нравилось, когда Ацуши рассказывал про своих друзей и девушку. Он как по сигналу отключался. Это была та самая убогая повседневность, которую он избегал, которая доводила его до отчаяния. Это было чем-то из мира Накахары Чуи, но никак не его. В этот вечер он как обычно рассматривал свои работы, зависая подолгу на каждой детали, а Ацуши с жадностью наматывал на палочки лапшу, параллельно рассказывая что-то о своей девушке Кеке Изуми. - Она не хочет позировать мне, даже когда я снимаю ее для себя на телефон. Она говорит, что после работы с Мори Огаем у нее развилась фобия позировать. Ты же его друг. Скажи, он правда такой страшный человек? Дазай слегка вздрогнул, как будто крепко спал и его разбудили. - Ты должен доверять словам своей девушки. Зачем ты спрашиваешь у меня об этом? - Мне давно интересно узнать об этом скандальном фотографе, - Ацуши пожалел, что начал этот разговор. По Дазаю было видно, что он не намерен ничего рассказывать ему, только путать и дразнить. - Мы мало общаемся. Попробуй узнать у Акутагавы, он сейчас живет с ним. - Они братья? - Любовники, - Дазай не сдержал смешка, глядя на ассистента, на лице которого отразилось отвращение. - У тебя какая-то травма связана с этим? - Нет, - резко ответил Ацуши. «Я хочу остаться у Дазая! Дазай, забери меня!» - Элис висла на Дазае перед отъездом. Она устроила настоящую истерику и наотрез отказывалась ехать с Мори и Акутагавой к морю. Казалось, Дазай был ее последней надеждой, но когда он отказал ей, ее кукольное лицо приняло выражение ужаса и разочарования. Мори объяснил ему, что ей не нравился Акутагава, поэтому она капризничала. Дазай никогда прежде не видел ровесниц Элис в таком отчаянии, поэтому ему захотелось ее сфотографировать. Он попросил ее посмотреть в окно, на что она стала плакать еще сильнее. Он знал, что мать окончательно оказалась от нее и полностью скинула на попечение Мори, объясняя это его хорошим финансовым положением, и предположил, что в этом была причина ее истерики. Вспомнив об этом инциденте, он задумался над словами Ацуши. Мори мог далеко зайти в своем творческом безумии, и чем больше он себе позволял, тем сильнее ему срывало крышу. Дазай боялся только одного: что однажды он переступит черту и попадет в тюрьму. До самой Элис ему не было дела, он вообще детей недолюбливал, особенно девочек-моделей. Он написал Акутагаве сообщение, чтобы тот проследил за ней, хотя гораздо уместнее было бы писать «за ее дядей, потому что он бывает жестоким». Так или иначе, это была ее судьба. Дазай давно убедился, что почти все в детстве что-то терпят, кто-то плачет и уходит в себя, кто-то становится колючим и злым, а кто-то тихо сходит с ума. Когда ему представился в детстве выбор, он начал смеяться. Смех щепками застрял в горле, пока он подслушивал разговор родителей, выражающих сожаление, что подсел на наркотики не он, а их любимый сын... "Мне больно или нет?" - спрашивал себя Дазай, упав коленями на пол и содрогаясь от приступа истеричного смеха. Это стало случаться все чаще. Он перестал различать, что смешно, а что смешно только для него, но смеяться все время нельзя, иногда нужно и плакать, чтобы не казаться странным, ведь большинство людей плачет. - Ты не можешь испытать боль, Осаму, - вспомнились ему слова Мори, и в нос тут же ударил запах опаленной огнем кожи. - Я прав? - Я не люблю физическую боль, я ее хорошо чувствую, - говорил тогда он. Не просил, не умолял, просто констатировал факт. Его голос был слабым и жалким из-за опушенной в подушку головы. Прикованные руки дергались от раскаленных капель, одна за другой капающих на кожу. Он ждал от себя чего угодно, только не глухого смеха. Это вывело из себя Мори, и он перестарался - руки Дазая от плеч до запястий представляли собой один большой ожог. Было очень больно. Дазай не спал несколько ночей, валяясь с высокой температурой на кровати Огая, тот заботливо мазал его пеной, но прощения не просил. «Теперь можешь забыть про футболки» - все, что он сказал. Только Чуя знал о том, что с ним произошло и почему он в жару носил длинный рукав. Он уверял его, что это не случайность, и что однажды он в порыве страсти насмерть задушит его. Дазай только смеялся: «Будто я боюсь смерти. У меня готово пятьдесят с лишним альбомов». Он не понимал беспокойство Накахары. За время отсутствия Мори и Акутагавы, Дазай сблизился не только с Ацуши, но и стал проводить время с Эмико – влюбленной в него официанткой. Он чувствовал себя как в то время, когда Мори уехал на полгода в Париж. Он крепко нацепил свою маску, стал общительным и социальным, его же творчество терпело крах. Он ничем не вдохновлялся до безумия, он просто делал свою работу и показывал ее людям. Он много ел и много спал, но когда просыпался утром, хотел выть и кричать от рухнувшего тазом ледяной воды отчаяния. Иногда он просыпался посреди ночи и листал фотографии Акутагавы, потом бросал альбом в сторону и возвращался в постель. Если Акутагава принадлежал ему, тогда почему он все время был с Мори? «Ради меня он забрал мою музу? Чтобы измотать меня?» Дазай всегда воодушевлялся Огаем, он был его отцом, любовником, учителем – он зависел от него, ему пришлось это признать. Он не мог представить себе, что тот когда-нибудь сделает ему хуже. Чем веселее Дазай был на людях, тем ужаснее он чувствовал себя наедине с собой, но благодаря этому он узнал, что способен испытывать что-то подобное. Ему нравилось, когда его трясло от ужаса перед выходом из дома, когда он чувствовал внезапную злость на Ацуши, за то что тот не был Акутагавой, все это он смаковал, пытался пережить снова, чтобы запомнить. С Эмико было скучно, потому что она редко была искренней, с профессиональной улыбкой она разговаривала с ним, с человеком, разбившим ей сердце. Дазай не снимал ее как раньше, он просто ходил с ней на «свидания» и слушал о ее нудных рабочих буднях. Один раз, когда они сидели на пирсе поздно вечером, он приблизился к ней на неприличное расстояние, но тут же дернулся назад, как от удара током. В темноте она напомнила ему Акутагаву. Он не мог этого сделать, как с ним, так и с ней. Его просто что-то отталкивало, и это не подлежало объяснению. Будто у Мори была монополия на его тело, на его творчество и на его искореженную душу. - Что именно тебе не нравится во мне? - Эмико была готова расплакаться. - Все, - последовал короткий ответ. - Тогда зачем… - Мне скучно. Глянув на ее расстроенное лицо, Дазай подумал, что ей бы подошел образ утопленницы. Он была такой несчастной, словно у нее забирали последний кислород. Он завелся этой идеей, но Эмико с той ночи перестала отвечать на его звонки и сообщения. Дазай больше всего ненавидел, когда ему мешали фотографировать, здесь даже его терпение не помогало. К тому же он вспомнил, как точно так же звал на съемку Акутагаву, а тот технично трепал ему нервы. Сначала он слал ей на работу букеты, затем начал приходить сам, а потом и вовсе дежурил весь день, сидя за столом в зале. Мори, вернувшийся в город, нашел его в нервозном состоянии за пустым столом в кафе. Там было темно, но он видел, каким напряженным и даже злым было лицо Дазая. - Давно я не видел тебя в таком скверном расположении духа. Не волнуйся, я привез тебе твоего мальчика в целости и сохранности. - Ты знал, что меня это подкосит. - Да, - кивнул Мори и позвал официантку, чтобы заказать чай. - Мне нужно было кое-что проверить. Ты лгал мне, когда говорил, что не умеешь и не можешь чувствовать. Что он мог ему на это ответить? В оправданиях не было смысла, если раньше между ними была некая связь, позволяющая без слов понимать друг друга, то сейчас она рушилась. Дазай смотрел на него в свете свечей на столе и не мог понять, тот ли это был человек, что понимал его когда-то лучше, чем он себя сам. - Он именно поэтому мне и нужен. Потому что я не могу. Мори удовлетворил не столько его ответ, сколько подавленный тон. Именно таким Дазай всегда приползал к нему и утыкался в плечо. - Ты недооцениваешь себя, - вкрадчиво произнес он и наклонился через стол к фотографу. Пламя свечей заколыхалось в подсвечниках. - Слепые лучше слышат музыку, а ты снимаешь то, что не могут снять другие, потому что они не видят в этом ничего особенного. Я тебя предупреждал, что если ты поддашься глупым чувствам, ты навредишь себе. Ты скучал по нему? - Нет, черт возьми. Он нужен мне лишь для съемки. - Ну да, - Мори был приятно удивлен реакцией Дазая. - Ты просто заигрался. И потом платину прорвало – разговор превратился в исповедь. Слова сами по себе слетали с его губ, он сам не понимал, что он несет. Все события дней, проведенных без Огая, слились в одну историю, не лишенную, впрочем, мельчайших подробностей. Он долго и нудно рассказывал, какие станции они проезжали с Ацуши, как менялся вид за окном. Во дворе одного дома стояли в ряд картины, там, наверное, жил художник и у него была своя домашняя галерея. Он рисовал морских монстров, хотя одному лишь богу известно, где он черпал вдохновение, живя в тихой долине вдали от города. Быть может, он заглядывал внутрь себя. Там же должен был мрак, звенящая тишина и миллиарды пыльных частиц? Тартар Данте. Дазай рассуждал вслух, пытаясь вспомнить детали тех картин, затем предложил Мори съездить туда. - Я не могу вспомнить, но мне нужно это… Из его горла вырвался странный звук, похожий на истеричный смешок. Контроль над собой был утерян, Дазай хотел, чтобы бывший любовник остановил его. Он попросил его об этом, когда они уже ехали по городу. - Останови машину. Это бесполезно. Я не помню, где находился тот дом. Я не помню, что думал о тебе, когда ты пришел в кафе. - Что-то нехорошее? - предположил Мори. Он свернул с магистрали и остановился на обочине, неподалеку от строящегося здания. Тот, кто завладел его языком, теперь протянул свои крючковатые руки в легкие, и сдавил их так, что Дазай потерял возможность дышать. Он хотел сделать вздох и хватал ртом воздух, вцепившись ледяной рукой в локоть Огая. - Тише, тише, - тихий голос должен был оказать на него успокаивающее действие, как на ребенка колыбельная, но Дазай уловил в нем что-то опасное и предпринял попытку вылезти из машины. Ответом ему послужил щелчок блокировки дверей. - Так что ты думал обо мне? За окном строители подняли облако пыли, и Дазаю казалось, что он вдыхает его всей грудью, что он ложится в его легкие, окрашивает их желтым с частичками свинца. Он застревает в горле, а тело становится каким-то ватным, чужим, как бывает, когда ночью отлежишь руку, а потом несколько минут не чувствуешь ее, не можешь ее согнуть. Таким был весь он. Язык двигался сам по себе: - Я увлекся Акутагавой, ты знаешь. Я вижу его во всех, когда его нет рядом. В пассажирах в транспорте, в официантке, в Ацуши, даже в своем отражении. Я мою голову, укладываю мокрые черные волосы и смотрю в зеркало. А я ненавижу зеркала. Так происходит, когда его нет со мной, когда он рядом, он мне ненавистен в своей красоте. Все стало таким странным, когда я увидел вас вместе. Мне захотелось забрать его из твоих рук. Но не себе забрать. Просто забрать… - Дазая лихорадочно трясло. Если это и была исповедь, то он не ждал отпущения грехов, а Мори не был священником. - Забрать, чтобы отпустить его. - Да, - выдохнул фотограф. Он выглядел измученным. Мори достал банку с газировкой, открыл ее и протянул ему. Дазай послушно отпил глоток. Вкуса у жидкости не было. Она холодной струйкой стекала по горлу, смывая виртуальный песок. Дышать стало легче. - Ты не ответил на мой вопрос, - напомнил Мори. Пуговицы на его футболке-поло были расстегнуты, он тоже пил что-то, и капли спадали ему на шею и грудь. Дазай протянул руку, чтобы смахнуть их. Его кожа была теплой, местами колючей от отросшей щетины. Ему было привычно трогать его, появлялось ощущение, словно он заснул студентом на его плече, а все происходящее просто его больной сон. Он проснется, согреется чужим теплом, и ненадолго его страхи развеются. Однако от этой фантазии стало лишь тяжелее. Реальность требовала бодрствования, заставляла сухие губы разомкнуться и шевелиться. - Я был зол на тебя, ведь ты забрал Акутагаву. - Он всего лишь твой натурщик. Ему придется сказать это. Он хотел предугадать реакцию Мори по его лицу, поэтому долго смотрел на него, прежде чем открыть рот. Он был обманчиво спокоен. Дазай отпил из своей банки, но все равно захрипел: - Если тебе действительно важно мое творчество, ты отпустишь его. Мне паршиво видеть вас вдвоем, потому что я знаю, что он испытывает в такие моменты. Он становится мной, а я им. Я как будто начинаю чувствовать… - Твои слова разочаровали меня, - только и сказал он. - Я привык разочаровывать. Это была их первая серьезная ссора. Вечерами Дазай по привычке хватался за телефон, чтобы поговорить с Мори, но, подержав его минут пять в руке, клал его обратно в карман. Он не виделся с Акутагавой – его ему заменила Эмико. Фотографировал он ее мало, они просто гуляли как обычная влюбленная пара. Ацуши пригласил их вдвоем в кино, сам он привел Кеку. По случаю жаркой погоды девушки были в платьях, Ацуши тоже был легко одет, Дазай сильно контрастировал с ними в своей рубашке и брюках. - Тебе так не жарко? - поинтересовалась Кека. Он проигнорировал ее вопрос. Не потому, что стеснялся своих шрамов или боялся говорить о них, он просто изучал девушку, чтобы представить ее рядом с Мори. Ее лицо казалось ему знакомым. Он видел много его работ, даже тех, что не проходили цензуру, и где присутствовали едва достигшие пубертатного возраста девушки (сами модели были старше), чулки и короткие юбки. Как правило, он выбирал легкомысленных моделей, и это читалось на их напудренных лицах. Кека не подходила под это описание. Она была серьезной, пожалуй, слишком серьезной для молодой девушки. Ацуши рядом с ней казался ребенком. Фильм оказался затянутой мелодрамой, и Дазай сильно заскучал под конец. У него появилось свободное время для мыслей, а это ничего хорошего не сулило. Фотографии, Мори и Акутагава всплыли в его памяти и атаковали, требовали его вернуться в его понятный мрачный мирок, где у эмоций были свои названия и листы в альбомах, где вместо восторга были крики и плач. Ему нужен был его ад. Он покинул кинозал, не сказав никому ни слова. Он вышел на улицу и попросил закурить у пожилого мужчины с карманной пепельницей в руках. Тот протянул ему сигарету, подкурил. С непривычки Дазай почувствовал головокружение, а затем долгожданный покой. Это продлилось недолго. Паника вновь одолела его с новой силой, она куда-то гнала его. - Эй, Дазай, - Эмико выросла как из-под земли и схватила его за плечо. - Мне тоже не понравился фильм. Он глупый. В жизни так не бывает. Ты куришь? - Не курю, - его пальцы раздавили догорающий бычок. - Я готова тебе позировать. Чуть позже она повторила эту фразу, но немного иначе: - Я готова умереть с тобой. Они сидели на камнерезах в полутьме. Волны плескались о берег, и до них долетали холодные соленые брызги. Что-то переменилось, воздух стал другой, Эмико стала другая. Он все это время презирал ее чувства, ему доставляло радость отвергать ее. Он по-прежнему не отвечал ей взаимностью, однако куда-то пропала его брезгливость. Он неуверенным движением коснулся ее волос, пропустил их между пальцами и чуть пригнулся, чтобы вдохнуть свежий цветочный запах. Девушка, игравшая на скрипке, парень, стремящийся покончить со своей жизнью – они смотрели на него ее глазами. Раз он думал о них, ему следовало их потерять, ради них и ради себя, ради того, чтобы ощутить ту приятную боль, что он испытал, увидев Акутагаву в плену Мори. - Ты сравнил меня однажды с растением, с сорняком, - заговорила Эмико. - Мы в этом похожи. - Да. Ответь мне, Эмико. Ты чувствуешь ломоту в груди, когда смотришь на меня? - он закрыл глаза, чтобы сосредоточиться на своем воспоминании. Он видел обнаженного Акутагаву, просящего его закрыть его простыней, спрятать его тело. Он умел выходить из него, чтобы ничего не чувствовать и делал это так часто, что его лицо приобрело особый отпечаток. Он не принадлежал себе, Мори или кому-либо еще. Несколько лет он был товаром, деревянным манекеном, которому сгибали и разгибали скрипучие руки и, казалось, он не знал, что может быть по-другому, как и Дазай, который не ожидал, что увидит в нем что-то большее. Мори уверял его, что он «упорхнет» он него в один момент, если он не приколет его к холсту. И что ему следовало делать теперь, когда он сам хотел его отпустить, не заканчивая картину, не доходя до дна? - Именно так. - И что это такое? - Дазай непроизвольно приложил руку к груди. - Объясни мне, что это за чувство. - Это невзаимная любовь. Я всю жизнь испытываю это. К родителям, ко всем людям, которые бросают меня почему-то, к тебе. Она плохо относилась к себе. Она считала себя неполноценной, недостойной обычных человеческих чувств, потому что их попирали и бросали ей плевком в лицо. Дазай хотел бы ее понимать в этом, хотел бы страдать из-за кого-то и наслаждаться этой желанной болью. Он видел, как мучились от этого другие, как они шли на отчаянные поступки, и сколько бы раз он ни снимал это, с ним самим никаких изменений не происходило. Эмико засияла, прежде чем навсегда погаснуть. Она плакала, а Дазай молча слушал ее. Его фотоаппарат был выключен, и он просто внимал ее плачу, просто восхищался тем, что она могла так чувствовать. Он сделал всего один снимок, и на нем девушка бросалась в воду. Смазанное фото, пропитавшееся запахом соли и водорослей. - Дазай, давай уйдем вместе, - произнесла она. - Ты убегаешь от своих чувств. Мне не от чего бежать, да и некуда. Он не ожидал, что все закончится именно так. При всем его интересе к смерти, он никогда не видел ее в деталях, ее ровную линию от начала до конца. Он видел брата незадолго до его передозировки, он видел разные тела на работе Мори, когда он старательно преображал их, будто для них это что-то значило, когда их сжигали в печах. Это было нужно их родственникам для обрядов, в которых был один фарс (у него было несколько скучных фото с похорон брата). Эмико ушла так естественно, что сделалась в его глазах идеальной. Она замолчала навсегда, ее же чувства остались в его мыслях, он все еще слышал ее голос и видел решительное спокойное лицо. Пока он будет помнить это, она будет жива, как и все люди, которых он помнил. Он не мог избежать их отпечатков на себе, даже один взгляд, одно фото оставляли свои следы. Ошибочно было полагать, что если он равнодушен к ним, он может их просто забыть. Он помнил всех: живых и мертвых. Он помнил, как выглядел брат, и хотя тот давно уже стало горсткой пепла, он существовал в его голове, в глазах Мори, когда тот выходил из себя. Все сливалось и становилось одним большим сгустком, и он не мог найти себя в нем до тех пор, пока не встретил Акутагаву. Он находил смерть привлекательной и фотогеничной, а Акутагава был его моделью, но он явственно осознал, что не смог бы его увидеть тонущим или разбивающимся об асфальт. Никакие фото не стоили этого. Пусть все умирают вокруг, думал он, только не он. Ему не шло это, он ошибался, прежде думая так. Несколько станций метро, пара кварталов, и он уже поднимается в знакомом лифте, глядя себе под ноги. Он не вошел, а ввалился в квартиру Мори и тут же сел на пол, сжимаясь так, будто хотел раздавить себя самого и исчезнуть. Он чувствовал, как легкая неуверенная рука трогала его за спину, как будто утешая. Его било током от этих прикосновений, кожа покрылась мурашками, волоски встали дыбом. Все происходило как во сне. Он не поднимал головы, уткнувшись в согнутые ноги, и его тело сильно затекло. Приподнявшись, Дазай увидел темные глаза, а затем тонкие, почти бесцветные губы, и тот час же ощутил их на своих. Забытое ощущение, проигравшее в его голове множество раз и только один из них вживую. Первый взгляд, первое касание и первый прилив приятной боли, долгожданной и похожей на то, что называют «чувствами» - сейчас все это сосредоточилось на одном поцелуе. Дазай не был ни фотографом, ни любовником Мори, ни кем-либо еще, он был подростком, который впервые влюблялся и боялся нового долгожданного чувства. Брезгливость Дазая возникла после нескольких месяцев разгульной жизни, от которой ему было так тошно, словно его заразили всевозможными венерическими заболеваниями. Он был искушен и опытен, но здесь, на полу в прихожей он забыл, что такое физическая близость. Он помнил, как отстранялся множество раз от Мори, зная, что это бесполезно и ожидая боли, которая порой была для него настоящим лекарством. Он редко хотел этого, но почему-то делал, сейчас же все изменилось прямо противоположно: он не мог ничего сделать, но хотел. Сильное бесконтрольное желание, затуманившее разум. Дазай не думал, как и что делать, как это бывало с другими, особенно с Огаем, когда тот устраивал садо-мазо игры, добавлял игрушки или неудобные извращенные позы. Не было тревоги. Не было отчаяния и пустоты. Просто был он и Акутагава, и они провалились во временную яму, где часы стояли на месте. Несколько шагов до комнаты. Дазай не чувствовал собственных ног. Он не узнавал ни стены, ни кровать, ни картины на стенах - все стало другим, все краски выплеснулись, стерлись контуры. Ему было странно касаться губами ладоней, локтей и плеч, но его тянуло к белой мягкой коже, под которой проступали суставы. Акутагава заполнял собой все пространство, он пытался поглотить лишь малую часть его. Так, наверное, чувствуют себя наркоманы под кайфом, а может, это и есть тот сам второй круг ада. Дазая жгло огнем, когда его обнаженное тело соприкоснулось с теплым воздухом, а затем и с Акутагавой. Его колени сомкнулись у его головы, и Дазай послушно приоткрыл рот, позволяя заполнить его. Акутагава не жалел его, вбиваясь резко и жестко, не давая вздохнуть. Дазай вытер лицо и губы, когда Акутагава отстранился от него. Приподнялся и, подхватив парня за бедра, усадил на себя. - Я слышал, что ты брезгливый, - прошептал тот. Мышцы его лица расслабились, он больше не хмурился. Таким спокойным Дазай его прежде не видел, а еще в его голосе слышалось какое-то смущение, и это забавляло фотографа. Он знал его историю и немного о его образе жизни и все равно не спешил предохраняться, а Акутагава стеснялся себя. Пусть прелюдия и была фантастической, но оба понимали, что они – отнюдь не невинные влюбленные подростки. - Ты привык к тому, что тебя брезгуют? - Ты так жалко подражаешь Мори. Он хотел сказать что-то еще. Дазай смотрел на него и ждал. Он был возбужден, но не торопился. - Не ожидал услышать от мальчика вроде тебя критику в свою сторону. Я думал, ты только продаешься, причем молча. - Как и ты. - Иди сюда… Своей ладонью Дазай накрыл руку Акутагавы и притянул к себе. Он хотел секса в той мере, в которой мог себя понимать, но его отвращение оставалось при нем. Оно сидело бок о бок с восхищением фотографа, который смотрел неотрывно в темные глаза. Он чувствовал биение чужого сердца, и это не будило в нем страх и адреналин. Толкаясь в чужую руку, Дазай продолжал смотреть. В этом была какая-то тайна, до этого дня недоступная его пониманию. Он проникал в нее, не имея возможности описать ее даже в мыслях. - Давно Огай уехал? - Третий день, - тихо отозвался Акутагава. Они лежали, накрывшись тонкой простыней. За окном светало, и Дазай избегал смотреть на растрепанного невыспанного парня, боясь разочароваться. Он медленно протянул руку и откинул край простыни. Уставился на белые тонкие лодыжки. Как это выглядело со стороны, Дазай не понимал, он просто наклонился и коснулся губами прохладной стопы. Провел ими вдоль, рисуя неизвестные иероглифы, захватил губами тонкую кожу, оставляя яркий след. В нем вспыхнуло уснувшее желание снимать Акутагаву. Оно пришло с новой силой. Он ушел в прихожую и вернулся фотоаппаратом. Его глаза загорелись, руки тряслись от перевозбуждения. Часов на фотоаппарате, на мобильном и на стене больше не существовало. Дазай делал то, что раньше не мог, ему что-то мешало, теперь он просто растворился в изящном теле Акутагавы. Он позировал неопытно, но с нужной страстью, Дазай почти не командовал процессом – он прервался, когда парень встал в колено-локтевую позу и томно глянул на него. - Это вульгарно, - тихо сказал он. В голосе пропала решительность, привычная резкость, фотограф был таким, каким прежде не позволял себе быть с Акутагавой. На него повлияли происшествия последних дней, он был сам не свой. Кроме фотоаппарата на шее он ничего в себе не замечал, он почти не чувствовал себя. Мысли были глупыми или безумными. Некстати он вспомнил про Мори. Тот некогда призывал увидеть в Акутагаве сексуальность. Он увидел. Здесь, на его кровати, где они часами придавались страсти, где он повредил ему кожу рук. Акутагава, кстати, тактично промолчал, увидев шрамы. - Вульгарно? Хах, - он сел, поджав под себя ноги, и притянул Дазая к себе. - Ты такой нравственный? Огай пошутил, что вы были любовниками? - Были? Дазай сам всегда говорил об их отношениях в прошедшем времени, но от Акутагавы ему было неприятно это услышать. Он так глупо открылся, позволил себе впустить его в свою жизнь, теперь идти на попятную было поздно. Он больше не контролировал ни съемку, ни отношения с Акутагавой, ни себя. Он позволил себе рухнуть рядом с парнем и отдаться его поцелуям. Они были в какой-то степени нежными. Он взобрался верхом на фотографа, не встретив сопротивления. - С тобой я хочу больше, чем с ним, - его голос звучал нетерпеливо. Дазай подавился воздухом, когда Акутагава задвигался на нем. В его руках снова оказался фотоаппарат, на этот раз подсунутый ему. - Не будешь снимать? По вискам обоих стекали капли пота. На улице давно взошло солнце, и жара заходила в приоткрытое окно. Нужно было встать и раздвинуть его до конца, но никто этого не делал. Снизу вверх Дазай снимал приоткрытые тонкие губы, раскрасневшееся лицо Акутагавы, и это помогало ему вернуться к реальности. Через объектив все становилось понятнее. Ему не требовалось той жестокости, что с Мори, потому что он начал понимать суть происходящего. Он вспоминал ту приятную боль от невозможности выразить свои желания, что постигла его ночью. Для всего города наступал день, для них ночь продолжалась. Засыпая в душевой, Дазай лил на себя гель Мори в огромных количествах и вспоминал, как они принимали здесь ванную, как его запястья краснели от шланга душа, как лицо вжималось в ледяной кафель. Он вышел опустошенный, когда обнаружил, что Акутагава свернулся на краю кровати и крепко спал. Здесь оставаться Дазай не хотел. Он наспех оделся, взял свой фотоаппарат и, пошатываясь, побрел к себе домой. Он столько потерял и столько приобрел, что это не укладывалось в голове. И Мори и Акутагава ураганом промчались по его затхлому мирку, где появление чужаков предвещало катастрофу. Ему хотелось позвонить Огаю и нажаловаться ему на него же. Он манипулировал им и поддерживал только тогда, когда он поступал по его воле, стоило ему подать голос, как он бросил его. «Мне не нужен Акутагава без тебя» - хотелось сказать ему, потом поехать к нему в квартиру и отдаться на той самой кровати, где он лежал недавно. Сейчас там спал Акутагава. Один, использованный и брошенный всеми, находящий успокоение в сексе. Конечно, ему было наплевать, с кем и как, Дазай был в этом уверен. Его «признания» были ложью, последствием бурлящих гормонов. По пути до дома Дазай записался к венерологу, чтобы исключить вероятность заражения. Акутагава же просто бесчувственный проститут с точеной внешностью, изящный и отвратительный в своем желании. Дазай весь испачкался им до кончиков волос. Он еще раз залез в душ у себя в квартире, и тут его накрыло. Он сел на пол под долетающие капли и закрыл лицо руками, сотрясаясь от беззвучного плача. Слез не было, но он ощущал, как изнутри все разрывается. Он в исступлении расцарапал бугристые от ожогов руки, и его начало трясти еще сильнее. На нем остались следы Эмико, Мори, а теперь и Акутагавы, он слышал голоса этих людей, и каждому что-то было от него нужно. Вся эта пыль прилипла к нему и не отмывалась. Он с трудом дошел до своей кровати, забывая вытереться полотенцем. Он смотрел на свои руки и ему казалось, что они разбухли от воды, посинели. Такими ведь бывают руки утопленников? Спустя пару часов беспокойного сна, Дазай все же набрал Мори. Ему ответил автоответчик. Он заварил себе кофе, но не смог его выпить, поэтому он остался остывать на кухонном столе. Когда Мори ответил, на улице стемнело, тревога фотографа улеглась, и он просто сообщил ему, что «трахнул Акутагаву», потом пожелал хорошего вечера. На следующий день Дазай оделся, позавтракал в кафе и пошел на встречу с Накахарой, предлагающим ему участие в какой-то выставке. Он говорил про тематику и про условия, но Дазай слушал его в пол уха. - Я поеду. Это в Токио? - только и спросил он после бурной тирады Чуи. Тот отпил из своего стакана. - Черт… Я забыл, что тебе все нужно разжевывать по десять раз, - резко отметил он, затем добавил, чуть смягчившись: - Это в Париже, Дазай. Я хочу развиваться за пределами своей страны, мне кажется, ты тоже. - Не вижу разницы. - Ой, да ладно. Ты тащишься от своей успешности. Дазай рассмеялся. С ним поздоровалось много незнакомых людей по пути до студии Чуи, но он почти никому не ответил. Накахара воспринимал это как надменность и звездную болезнь, сам же Дазай просто никого не замечал вокруг себя. Он только поднимал глаза на увешанные фотографиями стены и кривился от непонимания фотографа. Что он хотел сказать обнаженной девушкой? В ней не было страсти, не было блеска в подведенных глазах, это и рядом не стояло с тем, что делал он с Акутагавой. Если бы он тащился от своей «успешности», он бы выложил фото, сделанное с ним накануне ночью. Он бы продвигал большую часть работ из своих приватных альбомов, потому что он знал, что «живые» фото цепляют людей, даже тех, кто далек от искусства. - Горстка безвкусного риса голодному кажется вкуснейшей пищей, так мои работы находят в ком-то отклик. - Да просто ответь уже, хватит ломаться. - Поеду. - Тогда заполни анкету, - Чуя подвинул офисный стул к своему компьютеру и отдал мышку Дазаю. - Ты хреново выглядишь, - сказал он, пока друг заполнял электронную заявку на участие в выставке. - Как и всегда, да? - попробовал отшутиться Дазай. - Неа. Хреново во всех смыслах. В тебе появилось что-то новое, отчего ты выглядишь еще более тронутым. Типа чего-то… - Я заполнил. До встречи, - фотограф стремительно покинул кабинет. Чуя не мог не лезть в его жизнь. Ему обязательно надо было все усугубить. Дазай набрал Ацуши и скорее приказал, нежели предложил встретиться с ним на новой фотосессии. Они отправились в спальный район, где сделали несколько насыщенных снимков. Ацуши без остановки болтал про учебу, про свою девушку, и Дазай был рад, что он не вспоминал тот день, когда Эмико утопилась. Он вообще наивно полагал, что ее больше никто не вспомнит, и этот эпизод останется только в смазанной фотографии, до сих пор не проявленной. Он решился взглянуть на нее еще раз. Мурашки пошли по его спине, когда принтер зашумел и забрал фотобумагу. Он слышал всплеск воды, чувствовал холодный порыв ветра, а затем последующее за ним тепло, вздохи и грязную страсть. Оно коллажем склеилось с трагичной смертью Эмико. Еще недавно он жаждал использовать все «краски» Акутагавы и увидеть его смерть. Их свело его влечение к смерти, и сблизила настоящая смерть Эмико. Какова будет развязка? Мори бы сказал. Когда в дверь позвонили, Дазай стремглав бросился открывать. Он не ожидал увидеть там полицию, а тем более услышать про смерть Эмико и попасть в список подозреваемых. Его реакция на слова о ее смерти вызвали у него неподдельный ужас, и он трясся всю дорогу до участка. Пока собирали показания, он смотрел сквозь полицейского, и ложь, которая слетала с его губ, казалась ему правдой. - Мы расстались у моста… Она поцеловала меня и пошла на юг, она не показывала мне, где она живет, поэтому я не провожал ее, - бесцветным голосом говорил он. Полицейский предложил ему воды. - Я отвергал ее чувства. - Отвергали? Тогда зачем вы ходили на свидание, как в тот вечер? - Я не мог ей отказать. - Вы знали, что она вас влюблена? Дазаю казалось абсурдом обсуждать подобное в полицейском участке, но его несло, он неожиданно разговорился и в мелких подробностях описывал ее. Местами с нежностью, местами резко, вспоминая ее навязчивость. Полицейские уже зафиксировали его сферу деятельности, но у них не возникало вопросов про съемку Эмико. Их как будто бы ничего не интересовало кроме причины его отказа. Почему он отвергал чувства девушки? - Я влюблен в парня, - выдал Дазай, глядя в глаза полицейскому. Он был влюблен? Он знал, что это такое? Фотограф не ожидал от себя такого. После пары вопросов его отпустили. Дазай шел по раскаленному асфальту, и он казался ему мягким, как батут. Его покачивало из стороны в сторону. Эмико, действительно, мертва. Что с ее телом? Кто опознал его? Дазай вспомнил, что хотел спросить об этом в участке, но возвращаться туда ему не хотелось. Он добрался до той самой набережной и побрел по пирсу. Тогда все произошло слишком быстро. Он ничего не разобрал. Поймав такси, Дазай отправился к Мори на работу в морг, он даже сумел рассчитать, что он работает. Огай при виде его у проходной сначала улыбнулся, а потом оттащил в сторону и толкнул к пыльной кирпичной стене. - Что такое, Осаму? Понадобилась жилетка? Член? - Я в числе подозреваемых в смерти Эмико. Лицо Мори расслабилось. Дазай с надеждой посмотрел на него и тут же проклял себя за глупость, за зависимость. Пленка провернулась до того момента, когда он пытался открыть дверь машины и сбежать. Шансы сбежать были у него едва ли больше, чем у хомячка в колесе. «Я ненавидел себя, свою бездарность и скитался по улицам, лабиринтам собственных мыслей. Он нашел меня. Он направил меня. Тогда почему я хочу сбежать?» - Дазай пьяный от стресса вцепился в плечи Огая. Он был таким жалким со стороны, но почему-то был уверен, что Акутагава не осудил бы его. Сам он себя осуждал, и все же часть него истосковалась по Мори. Ей нужен был контроль, адреналин, быть ведомым так низко, насколько можно себе это представить. Бездна ада звала его. Дазай знал, что каждый волос на его коже тянулся к Огаю, и вместе с тем под ребрами что-то скручивалось в несчастный потрепанный комок. - Я отправлю тебе своего адвоката, - Мори с несвойственной ему нежностью приложился губами к открывшейся шее фотографа. - Что начет Акутагавы? Он подчинился тебе? - Нет… - на выдохе произнес Дазай. - Скорее я ему. - Ожидаемо. Ты совсем расклеился. Где ты будешь черпать вдохновение? В себе? Это так отвратительно. - Ну, пожалуйста. Вырвать себе язык, скормить его рыбам в пруду было бы лучше, чем произнести это. Как точно Мори подобрал слово. Отвратительно… Дазай жался к нему, мечтая лишь об одном – ощутить его в себе, чтобы все стало как раньше, и если тогда он не понимал, чего именно хотел, порой он просто считал минуты и наслаждался лишь садистской грубостью Огая, то теперь он хотел именно физического контакта. Мори так подло прижимался к нему бедрами, Дазай чувствовал упирающуюся в живот пряжку чужого ремня, и все мысли сводились к одному. - Иди за мной, - сухо проронил Мори. Глотая ртом свежий воздух, Дазай побрел за ним в хозблок. Оказавшись в укрытии, он хотел было вернуться к начатому, но был резко отстранен Мори. - Потерпишь до следующего раза. Я никогда не видел в тебе столько желания. Этот парень за пару-тройку, сколько там, жалких раз так завел тебя. Не желаю навязываться. Приходи ко мне и веселись. С твоего позволения я понаблюдаю. - Ты не можешь ревновать, - возразил Дазай. - И он и ты… Вы одинаково мне нужны и безразличны. От Мори исходил страшный холод, хотя еще недавно Дазай грелся в его руках, вдыхая знакомый запах. Это сторона его тоже была ему знакома. Он должен был либо закрыться в себе и бежать, либо упасть перед ним и умолять помочь справиться с тревожностью, просить перестать его смотреть так. Он сжимал зубы, его лицо исказилось, словно он хотел ударить Дазая. Он обманул его. Разочаровал. Использовал. Дазай мог представить, что чувствовал Огай, ведь он умел это делать. А Дазай… Он просто сполз по стене на пол и уставился снизу вверх на человека, которой некогда был частью него, который направлял его руки, когда те спадали плетями вниз, который давал ему все, в чем он нуждался, а теперь он злился на него той самой тихой злостью, от которой становилось физически больно. Если бы начался огненный дождь и начал простреливать его дробью полыхающих ядер, он бы чувствовал себя в точности так же. Он как богохульник в огненной пустыне Данте свернулся и принимал свою участь. - Огай… - Лентяй. Тебе столько дано, а ты просто тратишь это… Да ты… - Огай! - вскрикнул Дазай. Его тошнило от собственного бессилия. - Я восхищался тобой, - Мори толкнул фотографа на пол, тот от неожиданности упал на спину, ударяясь затылком о пыльные мешки, набитые чем-то жестким. В ребра уперся каблук, и Дазай стал хватать ртом воздух. Правила игры были нарушены, стоп слова не существовало. Он был целиком во власти Огая, почти как в тот раз, когда тот сжег ему руки. - Ты не мог ничего чувствовать без своего объектива, ты был прекрасен в своей неполноценности, в погоне за тем, чего лишена твоя жизнь, ты создавал шедевры. Ты заигрался с ним, заигрался, Осаму. Я просто обязан тебя остановить. - Ты сломал мне ребро… - Правда? Всего одно? Я люблю, когда во всем симметрия, я же тоже творческий человек. Дазай вскрикнул. Зеленая пелена застлала глаза, он попытался бороться, но дурнота поглотила его сознание, и он провалился в сон. Это было то, что называется страхом. Его чувствует все живое, когда приближается смерть. Дазай же боялся не смерти, он ее боготворил, как смысл искусства, он ее желал, иногда это желание ослабевало, но никогда не исчезало насовсем. Он боялся человека. Он жаждал живых чувств, понять которые не мог, он назло себе стремился смотреть на все умирающее и убитое, на страдающее и отчаявшееся, он восторгался страхом в глазах людей, столкнувшихся с опасностью. Предвкушение боли тоже вызывает страх, даже тогда, когда это должно случиться впервые. С Мори впервые могло произойти что угодно. Не было смысла рассказывать ему, как сильно он боится физической боли. «Ты же мазохист, тебе должно нравиться» - последовал бы ответ. И была все же в этом доля благодарности, доля наслаждения, ведь Дазай ощущал всем телом неподдельный страх, а это многого стоило. Ему не нужно было пропускать это чувство через объектив, искать в других людях и пытаться воспроизвести его. Он трепал внутри него во всех красках, когда он лежал на грязном полу хозблока, а его ребро хрустело под ботинком близкого человека. Дазай неделю провел в своей квартире лежа с повязкой на груди. Он вставал, чтобы приготовить чай или плескануть в бокал вина. Несколько раз он вызывал доставку еды, вяло ел, глядя в пол перед собой. Он потерялся во времени и не отвечал на звонки коллег, заказчиков, знакомых. Накахара Чуя тоже звонил – настойчиво, в своей обычной манере, затем приехал и застучал в дверь. Дазай открыл ему и изобразил удивление: - Чуя? Неожиданно. Я решил немного отдохнуть, совсем увлекся. - А перемотанный торс – это часть развлекательной программы? - Я мало сплю, - парировал Дазай. - Много снимаю, мало сплю, от этого мое тело теряется в пространстве, я становлюсь неловким. Поскользнулся на лестнице. Только не лезь сюда, Чуя. Фотограф напряженно сжал в кулаки влажные руки. Он змеей появляется тогда, когда Дазай слаб и готов изменять себе, принимая ту часть, которую он душит, которая убивает его талант. - Просто подпиши чертов договор, - равнодушно ответил Чуя. Дазай облегченно выдохнул и схватился за ручку. - Тебе не мешает тут убраться. В квартире, действительно, стало грязно: бокалы с засохшими разводами от вина, клочья пыли и грязные вещи на предметах интерьера отражали состояние хозяина. В одно утро Дазай проснулся и увидел фиолетовые носки, подбеленные пылью. Они принадлежали Мори, который принимал душ. Он приехал поздно ночью, от него пахло медицинским спиртом и духами. Дазай вдохнул знакомый запах и не смог его прогнать, более того, он впустил его к себе в спальню, в свою кровать. Оба предпочитали молчать. Огай все время приближался к нему, то трогая волосы, то оглаживая руки, плечи, Дазай не внимал этим извинениям. Он не злился и не обижался на него, ему просто сделалось все безразличнее обычного. - Можно? - прозвучало в тишине, когда во втором часу ночи Мори выключил ночник и подвинулся вплотную к фотографу, повторяя каждый его изгиб, сливаясь с ним. Если раньше все распадалось до простейших желаний и до самого простого способа общаться: Дазай говорил все, что думал, и ему почти всегда казалось, что Мори знал это и без слов, то теперь за все отвечала тишина. Тишина и физический контакт. Слепые живут в мире звуков и прикосновений, и на глазах Дазая затянулась черная пелена, навроде той, что они с Мори использовали в ролевых играх. Огни города позволяли ему, обернувшись назад, увидеть такое знакомое и пугающее лицо мужчины, которому он не мог или же не хотел противиться. Он пропустил время пить обезболивающую таблетку и чувствовал покалывание в ребрах. - Менее травмирующая для тебя поза – на боку. - Я бы предпочел стоя. Навалившись разгоряченным телом на холодное стекло, изучая блуждающим взглядом светящиеся эстакады города, гаснущие с хаотичным интервалом окна многоэтажек… С болью, от которой хотелось вскрикивать при резких движениях Мори. Так Дазай хоть что-то ощущал. В какой-то момент он впился сильными пальцами в кожу, обтягивающую травмированные ребра. Дазай протяжно закричал и тут же ощутил сладкую слабость в ногах. По его бедру стекала липкая жидкость. Пока Мори приводил себя в порядок, он, хромая, побрел в душ, чтобы смыть его следы с себя. Как он выглядел со стороны? Какие чувства он должен был изображать? Смеяться не было сил, плакать он не умел. Он очень долго стоял под душем, надеясь, что Мори уснет, но настойчивый стук в дверь заставил его выйти. Бывший любовник вытер его полотенцем, любовно щупая бугристую кожу от старых ожогов. - Я хочу уехать. Я уеду, Огай, - решительнее повторился Дазай. Он ходил в странном перевозбуждении по комнате, и вода с его отросших волос брызгала на все стороны. «Уеду, уеду, уеду» - эхом самому себе повторял фотограф, ожидая, что Огай выйдет из себя. Он понимал, что его паническая атака раздражала бывшего любовника, но тот на удивление был предельно спокоен. - Уезжай, - только и ответил он, лениво щелкая в ноутбуке. Утром Дазай лежал и смотрел как Мори собирается на работу. Пахло медицинским кабинетом и его парфюмом. Он взял с пола носки, демонстративно стряхнул пыль и сел на край кровати, чтобы надеть их. - Ты думаешь, что хочешь сбежать от меня, но все это время ты сражаешься с ветряными мельницами, и имя им Осаму Дазай. - Я не сбегаю, Огай. У меня командировка. В Париже, - последнее фотограф выделил голосом и насмешливо улыбнулся. - Прекрасное место. Всех проституток там я называл твоим именем. Передавай бонжур. Хотел помочь тебе перебинтоваться, но боюсь, я тогда опоздаю на съемку, - он наклонился и скованно поцеловал фотографа в открытое плечо. Встать, одеться, приготовить завтрак – все это было слишком сложным испытанием для Дазая, вымотанного и физически и морально. Он взял телефон и стал просматривать список контактов. Акутагава Рюноске. Листай дальше. Дазай нажал на клавишу вызова и скинул звонок сразу после гудка. Он начал забывать, как звучал его голос. У него оставались лишь многочисленные фото и воспоминания прикосновений, забрать это Мори не мог. Дазай попросил Ацуши приехать и убраться в квартире, а так же приготовить ему поесть и принести охлажденный виски. - Это часть практики? - недовольно поинтересовался он, ползая с тряпкой по полу. - Я плачу тебе, - резко отозвался Дазай из-под одеяла. - Если у тебя, сенсей, творческий кризис, не думай, что он и у меня тоже, - Ацуши поставил перед ним ледяной стакан виски. - Пить с утра?Тебе не противно? - Можешь присоединиться, - фотограф вяло похлопал по пустому месту в кровати около себя. - Спасибо, воздержусь. Все, о чем ты просил, я сделал. Дазай оглядел его пустым взглядом. - Кошелек в прихожей. Возьми, сколько нужно, - он отпил из стакана и перевернулся на бок. - Будешь уходить, закрой жалюзи. Возможно, Дазай испытал некую долю разочарования от разговора с Ацуши. Он надеялся, что тот отвлечет его по обыкновению своей болтовней, но ученик был не в настроении. Когда он ушел, фотограф еще долго лежал в душной комнате и перебирал в руках тающие кусочки льда, пахнущие алкоголем. Стакан давно опустел, ему нужно было встать и пополнить его. По пути из кухни он застыл перед зеркалом в прихожей и уставился на свое отражение. Вспухшие губы, синяки под глазами, перемотанный торс, бутылка крепкого алкоголя в руке… Таким он видел себя всегда. Нет, даже не таким - намного хуже. Это была его изнанка. Бугристая кожа на руках утеряла некую долю своей чувствительности. Дазай схватил зажигалку с тумбочки и решительно щелкнул ей. Пламя ласково лизнуло подставленное ему запястье и потребовало еще. Дазай повел им вверх, медленно, наблюдая за процессом. Запах горелого мяса вернул его к воспоминаниям. Зажигалка с лязгом выпала из ослабевшей руки, а сам фотограф осел на пол и стал пить из горла, высоко задрав голову. Лишнее он плюнул на травмированную кожу и закатил глаза от боли. Не то, что он хотел, но как альтернатива вполне подходило. Лучше, чем совсем ничего не ощущать. Акутагава Рюноске. Он запивал его, и с каждым стаканом мыслей становилось меньше, оставались одни лишь искаженные, до смешного уродливые образы. Дазай смутно помнил, как позвонил ему Мори, и напомнил о необходимости явиться на суд во вторник. Он говорил что-то про выезд заграницу, а Дазай рассказывал ему о планах на новую фотосессию. - Он нужен мне, - уверял его фотограф в ответ на слова Мори про адвоката и суд. Он уснул, пьяный и вымотанный болью. Его сон сопровождался бредом, он то тянул за собой с многоэтажки Акутагаву, то пытался выбраться из горящей машины Огая, его конечности таяли у него на глазах и превращались в пепел. Он когда-нибудь станет горсткой праха, быть может, довольно скоро. Он не прошел всех кругов ада, не познал все эмоции и не оставил их в материальной форме миру. В полудреме он задумался о том, почему все его фотографии спрятаны. Он должен успеть показать их, пока жив. Эмико не показывала при жизни своих эмоций, все, что она смогла сделать, как живая – это умереть. Акутагава стремится к этому же, но в нем намного больше красок. Дазай многое бы отдал, чтобы рисовать его до потери пульса, чтобы запечатлеть его смерть. Фотоаппарат – его протез, ведь он потерял связь со своими руками. - Мам, на кружке рисования меня хвалят и хотят перевести в группу постарше, - маленький Осаму поделился с матерью своей радостью, демонстрируя тут же рисунок с не высохшей до конца гуашью. - Ты опять рисовал левой рукой? - возмутилась женщина. - Мне удобно рисовать левой рукой, мам. - Это грех! Ты позоришь семью! - как из-под воды доносилось до ничего не понимающего Осаму. Все лето и весь первый год начальной школы он ходил с прибинтованной к груди рукой. Фанатичная мать категорически запрещала ему писать и рисовать левой рукой. Несколько раз Дазай разрезал бинты и пытался рисовать, закрывшись в своей комнате, но тогда отец снес ему замок, и он попал под регулярное наблюдение. С тех пор он потерял всякую способность к рисованию, а переучивание настолько потрясло его, что эта тема до сих пор оставалась для него больной и преследовала в кошмарах. - Я не чувствую руку, совсем не чувствую, - шептал он сухими губами. - Если тебе ампутируют руку, ты не сможешь больше фотографировать, - послышался строгий голос над ухом. - Глупый одаренный ребенок. Открыв глаза, Дазай вздрогнул, ощутив под собой мягкую кровать. Рядом сидел Мори в больничном халате и обрабатывал страшный ожог на его руке. - Это снова ты сделал? - сонно спросил Дазай, пытаясь вспомнить, что вообще с ним происходило за последние сутки. На лице Мори появилась снисходительная улыбка. - Нет, к сожалению. После меня ты не был таким. У тебя запущенный кризис. Я знаю, что тебе это на пользу, но в этот раз ты стал угрозой для своей жизни. Я сделаю тебе справки, чтобы тебя освободили от дела погибшей официантки. - Я опять буду должен тебе… - Ничего, я умею брать плату, - Мори выдержал паузу, обмотал поврежденную кожу фотографа бинтом, затем тихо спросил: - Она быстро умерла? Как это было? - Я не вспомню деталей, да и… - Ты вспомнишь. Дазай ощутил холодные пальцы на горле и полчища мурашек на спине. Снова животный, неописуемый страх… Этот человек насиловал его морально и физически, наносил увечья, и не было, казалось, не единой причины доверять ему, находиться с ним рядом. Он забирал все, что было важно Дазаю и «морил его голодом», наблюдая, как тот унижается и страдает. Он должен был бежать, прятать остатки здравого смысла, пока Мори не помог ему уничтожить их и вкусить самое настоящее безумие. Но он не бежал, напротив, льнул к знакомому телу, пытаясь унять дрожь в конечностях. - Она выглядела красивой. Ее внешность была невзрачной, но за секунду до прыжка она как будто похорошела, в ней что-то светилось. - Ты бы хотел увидеть Акутагаву таким? Твой ценный экспонат, - Мори водил кончиками пальцев по спине фотографа, согнувшегося у него на коленях. - Хотел. Я знаю, что ему это к лицу. - Когда его нет рядом, ты теряешься, тебе плохо. Ты почти что чувствуешь, как полноценный. - Это лишь творческая ломка. - Это не так. С каких пор ты пытаешься мне лгать? Да, прежде такого между ними не случалось. Дазай знал, что был для Огая открытой книгой, в которой он участвовал в создании сюжета и иллюстраций. Так зачем он пытался закрыться от него? Чтобы защитить Акутагаву. - Помнишь, ты на съемках в заброшенном доме схватил огромную занозу, и я тебе делал надрез, чтобы достать ее? Дазай медленно кивнул. - Я готов причинять тебе боль ради твоего же блага. - Но… Почему, Огай? Одно «почему» за семь лет молчания. Одно слово, собравшее в себя все недопонимания, страхи и боль. Рука, гладившая его, причиняла ему немало страданий, голос, заставивший его когда-то восстать, опускал его в пучину отчаяния - он давал и отнимал, поднимал и разбивал о камни, заставляя затем собираться и ползти дальше. - Тебе хочется слышать это снова и снова? Хорошо, я скажу, мне не сложно. Ты особенный. Ты неполноценный, не состоявшийся как мужчина, как человек, как художник, но этим всем ты отплатил за свой талант. Ты материализуешь то, что не видно, собираешь то, чего нет в тебе. Ты похож на слепого, который умеет читать по буквам. Я преклоняюсь перед этим. - А если я вдруг начну чувствовать, что тогда? - Твое творчество потеряет всякую ценность, - ледяным тоном ответил Мори. - Как и ты сам.