Ночной рейс

Утро началось с похмелья и жуткого стыда. Теперь сбежал он. Чимин себя не понимает, только нашёл общий язык с колючим мальчиком, а сам ушёл. Сбежал. Пятки сверкали. Состояние ужасное, хочется просто пулю в висок. Мысли гложут. Зачем? Зачем сука надо было всё это начинать? Почему ему так запал этот строптивый парень? Почему? Сука. Ладно надо собираться в институт. На глаза Юнги лучше не попадаться. Боже, как же он оплошал. Страшно смотреть на себя в зеркало. Опухший, глаза подведённые коричневым карандашом, уже какие-то чёрные. Ресницы слиплись. Это ладно, можно привести себя в порядок, но как избавиться от боли во всём теле? Потому что сильно ломит поясницу, в горле пересохло, воды хочется жутко. Тошнота. Самое худшее похмелье в жизни. Ебал он это виски. Хуйня галимая попалась. Интересно, как там Юнги? Стоп, сначала съебался, а теперь начинает думать о нём. Нельзя. Похоже он влип, и ему явно это не нравится. Теперь страшно представить, что там с ним. Перешагнув через разбросанные вещи, слыша храп соседа, которому видимо ко второй паре («завидуй молча» — подумал про себя»), пошёл мыться, чтобы смыть с себя частичку позора. Flashback Музыка, льющаяся из больших колонок, прекращается. Пак дёргается, чтобы поставить другую мелодию. Но останавливается на подрагивающих ресницах своего партнера по танцу. Юнги смотрит на Чимина сквозь свои ресницы. Так легко сейчас на душе будучи опьяненными виски. Под красным цветом осеннего заката. Спокойно. Сквозь открытый балкон слышится небольшой гул бурлящей нищей жизни. Хочется утонуть в этом моменте. Перестать быть кем-то, стать наконец собой. Пак, изумлённый чистотой и откровением момента, двигается вперёд, к губам. К губам, которые он хочет. Большой всплеск эмоций где-то внутри. Сложно себя оторвать. Почему всё это происходит с ним? Его губы… Боже. Они такие… Такие невероятные. Мин прекрасен. Слегка не умел, но старается. Как же трудно прийти в себя. Не хочется уходить, хочется остаться тут. Навсегда. В этом моменте со сладким ртом в своём. Язык невольно двигается к нему, совсем легко. Рот послушно открывают. Боже, сейчас крышу сорвёт. Как же больно от такой откровенности. Пак делает маленькие шаги вперёд к кровати. Юнги делает также, только назад, пока внутренняя часть коленей не касается деревянной поверхности. Ложатся, продолжая исследовать друг друга. Рыжий чувствует, как старший дрожит под ним. Сука… Он дрожит под ним. Юнги под ним…. Чимин ведёт вверх по талии, так легко, возбуждающе. Заходит на чужую территорию, опять. Вламывается без стука. Стыдно, но не сильно. Он видит, как хочет этого Юнги. А как же он этого хочет. Строптивый держится руками за спину, держа их в кулачках, сжимая ткань. Настигает некая тревожность. А что если он не сможет? Что если Юнги не гей? Что если зря он это затеял? Может, блять, Мин ему не нравится? Почему он вообще тут? Для чего? Сука… Пак отпрыгивает от Мина, на край кровати, сжимая матрас. В мыслях бесконечное количество вопросов и ни одного ответа. Как же хочется заткнуть их. Не получается. — Ты чего? — встревоженно спросил тёмноволосый. — Что-то случилось? Я сделал что-то не так? — Нет, всё хорошо, не переживай — не правдоподобно, — Я это… Эм… Мне нужно в общагу, я не предупредил соседа, — врёт, и как не стыдно. Ключи у него есть, да он и не предупреждал его никогда, только если водил кого-то в комнату. — Хорошо, пойдёшь туда? — Да, — дёргано произнёс. Вскочил и быстро понёсся к куртке. Обулся почти падая от опьянения, только не зная чем: виски или всё-таки человеком, который переводит дыхание на кровати, с непонимающим лицом. — Прости. — на грани слышимости, стоя возле двери. Надеется, что его услышали. Убегает прочь из этого захолустья. Час шлёндается по неизвестным улицам. В мыслях бардак. Бродит пьяный, по невнушающим доверия районам. Он ещё никогда не чувствовал себя так незащищённо. Только это не потому что гуляет где попало. А из-за мыслей, из-за ебаных мыслей о чертовом парне. Наверное, тоже также думающем о нем. Боже… Какой он уебок, почему сбежал, а не поговорил? Пиздец, он влип. End Flashback Полчаса в прохладном душе дали немного перезагрузиться. Какое-то копашение на кухне, сосед готовит поесть. Живот на эту мысль недовольно буркул, надо перекусить и идти на пары. Съев пару бутербродов с какой-то странной колбасой, не много отжав у соседа омлета, стал чувствовать себя легче. Пора выходить. Прошло две пары, от кабинета до кабинета. Высовываться не хотелось, поэтому теперь Чимин идёт кушать домой, чтобы лишний раз не встречать колючку. Даже друг Чонгук ахуел от такой напасти. Ведь Пак всегда любил побродить по коридорам, сходить в столовую. А сейчас, как бедный родственник, шагает домой пообедать, купив в магазине рамёна. В мыслях всё ещё бардак, он хочет их заткнуть и нормально поговорить. Это Чимин и сделает, но не сейчас. Сука, точно не сейчас. Нужно проспаться. Не зря же он свалил с пар, чтобы опять думать какой он гандон. Нихуя. Всю жизнь Паку не давали выбора, всегда решали за него, мама, пока ещё была жива, отец. Единственные, кто на его стороне: брат и бабушка. Ему всегда нужно было вымаливать что-то. Никогда не было своего. Родного. Настоящего. Теперь, когда он, родной, любимый, появился на его пути, сложно переступить через себя. А вдруг не получится? Вдруг он сбежит? Никто не сказал, что можно. Может нельзя. Как? Как сука забыться? Как нормально полюбить его? Но сначала себя. Танцы. Отец всегда был против них. Мама притащила. Он ругался, даже бил иногда, со словами: «Что, сука, мой сын будет петухом напыщенным скакать?!». А Чимину так нравилось скакать. Когда мать умерла в аварии, ему было 12, он уже хорошо освоил танцы. Мать толком не растила его, разве что в школу и обратно, также отец. Ему правда было её жалко, но так сильно он ее не любил, что не сказать о бабушке. Его всегда отправляли к ней на выходные или когда надоест, потом нужно добираться на автобусе в школу. Это время он так любил. Бабуля накормит вкусными пирожками, спать уложит. Ночью, если тот раскроется, то накинет обратно одеяло. Родителям же на это было наплевать. После смертей мамы и бабушки, которая умерла через год после мамы. Отец озверел, танцы стали табу для него, он запирал Пака в комнате, чтобы тот не ходил на них. Избивал почти до полусмерти, так сказать «выбивая желание», однако, оно не утихало. Приходилось сбегать. Теперь только брат за него вступался, больше было некому. После всяческих пыток, под действием брата, который окреп и рука у него стала тяжёлая, горе родитель перестал избивать, но не насмехаться. Чимин привык. И получается так, что всё своё — любимое приходилось выбивать чужой силой. Но как поступить теперь?