Обвязанные пальцы

Как именно кочевника не нужно трогать, Чонгук понял лишь вечером. Когда начал стаскивать рубаху, чтобы сменить её более плотной накидкой: в последнее время развелось много насекомых, от которых не всегда спасала простая крыша над головой. Пару дней назад у его приятеля Хока обнаружили россыпь припухших укусов на руках и шее, и тот нехотя признался, что получил их не в драке, а от летающих мелких «паразитов». Признался со стыдом, что с одной стороны было понятно: на травмы, полученные не в бою или тяжёлом труде, смотрели косо. Хотя в этом случае косо бы никто не посмотрел, ведь проблема-то была общей. Обилие насекомых в этом году — одна из серьёзных бед, над решением которой бились всем племенем. Помимо людей, паразиты кусали и животных. Поэтому племени приходилось выбирать между плотной одеждой в знойные дни или лёгкой при каждодневной обработке ран. Около двух недель назад случилось чудо: лекарь снабдил племя собственноручно изготовленной густой мазью, которая помогала от зуда. Своим запахом — смесью горечи с тиной — она ужасно раздражала, но отпугивала паразитов. И это стало настоящим прорывом, каким бы не было неудобство: отстирать одежду и отмыть испачканное тело можно было в любое время. Но один взгляд на миску с углублением, в которой находилась мазь, вызвал мутное сомнение. В этот вечер насекомых было поменьше, а отмытое тело уже не хотелось пачкать. К тому же, обработанные поутру раны в дополнительном внимании не нуждались. Мазь нужно было экономить, поэтому Чонгук, ещё с секунду поразмыслив, принял решение потерпеть жар. Кинув взгляд на подготовленную накидку, он стянул рубашку, утёр ею взмокший лоб. Голубые глаза блеснули тревожностью, когда Гук мельком глянул в угол. Не придал Чонгук значения и взволнованному полувсхлипу, который напомнил звук подстреленной птицы. Когда он невольно, бездумно задержал взгляд на острых коленках, звук повторился. Только звучал он более сердито. Будто воинственно. Чонгук шагнул вперёд, щурясь и оглядывая чужое тело. Вдруг Гук что-то упустил? Но кочевник на его шаги отреагировал дико: вздрогнул и забился глубже в угол. Ткань натянулась сильнее, чуть промялась, по ней прошла рябь. Кочевник напрягся сильнее, когда Чонгук взмахнул рукой. — Хватит. Он хотел, чтобы тот наконец понял, что портить шатёр — плохая затея. Да и сейчас не было причин для такого дикого поведения. Вон, как его глаза пугливо блеснули, когда Чонгук хрустнул шеей и скрестил руки на груди. Что-то такое было в затравленном взгляде, что-то незнакомое, тяжёлое. Чонгук не мог найти этому объяснение. В этот момент ребёнок выглядел…как ребёнок. Напуганный, забитый и рассеянный. Искра злости и мнимой отваги из его глаз исчезла напрочь. Как и, очевидно, какое-то понимание. — Отодвинься оттуда, — процедил Чонгук несдержанно и в несколько шагов пересёк половину шатра, подойдя к чужой «постели». — Не подходи, — шёпотом попросил кочевник, подтягивая колени к груди. — Не подходи ко мне. Последние слова Гук плохо расслышал, потому что чужое поведение показалось не совсем правильным. Он нервно утёр оставшийся пот на шее и смял рубаху в кулаке. От него не укрылся страх, с которым паразит посмотрел на его тело. И всё же, что-то в нём было совсем непривычное Чонгуку. На него так не смотрели никогда. И от этого взгляда по коже прошлось грубое покалывание. От этого почти что затошнило. — Если не хочешь спать на улице — не устраивай проблем, — спокойно сказал Чонгук, а после поджал губы. «Сделай так, чтобы он не убежал. Серьёзно, твои вопросы заставляют меня задуматься.» Отцовский наказ всплыл в мыслях неожиданно. И от него стало дурно. Чонгук сжал зубы, и прежняя уверенность поугасла. Он понимал, что дальше будет только хуже. Паразит его не слушался. Боялся — да. Но страх был далеко не самым решающим и главным толчком к принятию решений. Страх — просто эмоция, которая возникала и исчезала, и никаким показателем быть не могла. Чонгук прекрасно понимал, что одно запугивание не поможет. Пока эти мысли блуждали и крошили последние остатки самообладания, кочевник не собирался слушаться. Чонгук в последний момент успел заметить движение и сфокусировать взгляд, а мальчишка уже стоял на ногах. Нетвёрдо, лишь отойдя немного в сторону. Но он стоял на ногах, и это уже могло напрячь. Если бы в чужом взгляде не было такой затравленности. Прежняя голубизна глаз будто потемнела, а зрачки расширились настолько, что Чонгук на долю секунды занервничал: он часто видел похожие диковатые взгляды у тяжело-больных, у которых от обилия лекарств терялся рассудок. Но это была не та ситуация, поэтому он немного напрягся, отбросил рубаху в угол и размял плечи. — Возвращайся на своё место. Кочевник качнул головой. Несколько влажных прядей прилипло к его лицу. Капли воды сорвались с висков, с подбородка, упали на нервно вздымающуюся грудь. Его бледные губы дрожали, как и плечи, а ноги были крепко сжаты. Этого оказалось достаточно, чтобы внутри что-то горячо кольнуло. Костлявые, острые, битые колени пали во внимание Гука случайно, невольно, и он лишь успел по ним взглядом мазнуть, прежде чем мальчишка «взорвался». Из его груди вдруг вырвался полурык, он дёрнул связанные руки вниз, сжимая пальцами колени. Его взгляд будто остекленел, и на какую-то секунду показалось, что в нём блеснула вода. Обстановка начала накаляться. Голову словно сдавило, отдало болью в затылок, и Чонгук тяжело сглотнул. Разжигать конфликт перед сном он не хотел, к их шатру и так было приковано много лишнего внимания. Вероятно, даже сейчас. — Я думаю, как лучше тебя пристроить на ночь. Здесь нет ничего, к чему можно привязать, — выдохнул он, заранее понимая, что диалога не выйдет. Его, наверное, даже не слышат. — Я надеюсь на твоё…благоразумие. Думаю, ты понимаешь, что я не закрою глаза на твои выходки. Кочевник ничего не ответил. Его взгляд был по-прежнему пуст, не сфокусирован. Гук взглянул на его руки, на облезшую верёвку, которая на бледной коже выглядела грубо. Он думал. Несмотря на то, что оружие было спрятано, а сундук пододвинут к кровати, Чонгук не мог дать гарантий на спокойную ночь. А на завтрашнюю, послезавтрашнюю — подавно. Будет ли пленник в его шатре и завтра? Спустя некоторое время, за которое Чонгук убедился, что кочевник на него не кинется, он попробовал снова. — Ложись, а потом нам нужно кое-что прояснить. Кочевник снова мотнул головой, и его взгляд столкнулся со взглядом Чонгука, после чего он с тревогой посмотрел на спальное место. Бескровные губы задрожали, челюсти задрожали, а на шее отчётливо проступили венки. Гуку послышался стук зубов. Он нахмурился, теряя терпение. Усталость, резь в затылке, напряжение крепко скрутили, вывернули наизнанку и ошпарили раздражением. Чонгук сбросил налёт нервозности, возвратив себе контроль. «Одна просьба — не замучай до смерти. Покажи, кто в этих землях главный. И быть может, остальные паразиты узнают, чем чревато нападение на нас.» Он плюнул на возможные «уши» снаружи и в несколько шагов подошёл к сорвавшемуся с места паразиту. Тот не смог сорваться далеко, только на пару шагов, и чуть не завалился набок, споткнувшись о выступ в полу. Чонгук перехватил его за предплечье, крепко сжал и дёрнул на себя. Скрип половиц и топот ног — единственные звуки, которые наполнили шатёр на несколько секунд. Чонгук хотел подвести к постели, усадить, а после отпустить и сделать выговор. Не было цели воспитывать прямо сейчас. Но кочевник больно, острыми костяшками обеих рук и изо всех сил ударил в живот, прямо в место, куда Чонгук четыре дня назад получил рваное ранение. На память остался подсохший рубец. А когда Чонгук подавился выдохом, на мгновение ослабив хватку и оступившись, ударил по щиколотке, снова в живот, и взбрыкнул. Судя по холодной решимости, целился паразит по выученным местам, и этот воинственный взгляд, агрессия, неподчинение окончательно сорвали крышу. — Не тро-.. — захлебнулся криком мальчишка, когда Чонгук, не сдержавшись, отработанной подсечкой уложил его на ворох тканей. Пол заныл сильнее, когда он опустился следом, стукнувшись коленями о доски. В ушах стоял глухой шум, собственное дыхание казалось оглушающим. Он сжал зубы, когда кочевник ударил его снова и упёрся сжатыми кулаками в живот. На мгновение перед глазами замельтешило и поплыло, а от боли скрутило внутренности. Да, Гук почувствовал растерянность. Несмотря на застлавший разум гнев, в последний момент он успел удержаться, чтобы не схватить покрепче и не заткнуть привычным способом. Кочевник бился будто насмерть, и его не остановило, что руки Чонгук перехватил: он попытался укусить Гука за пальцы, неосторожно подставленные к лицу. Из его рта вырвался задушенный стон, неясные слова потонули в диком рычании, когда колено Гука упёрлось в пол между его согнутыми ногами. — Прекрати! — так же прорычал Чонгук, сумев взять себя в руки. Он почти перевернул его набок, надавил на грудь, не давая подняться, и тогда кочевник вцепился острыми ногтями в его запястье. Чонгук стиснул челюсти от боли, схватил его за руки, рывком отведя от себя. Тощие ноги касались его боков, толкали, и внутри внезапно ошпарило чем-то, похожим на отвращение. Всё это мельтешение, касание кожи к коже вызывало отвращение. Это не казалось чем-то нормальным. У него была одна цель — усмирить. Поэтому Чонгук извернулся, перевернул его на бок, схватил за коленки и сжал их вместе. Собственная нога оказалась достаточно тяжёлой, чтобы придавить обе чужие и удержать. Чтобы мерзкое чувство неправильности и дикости от происходящего поутихло. Он попытался вернуть голосу контроль. — Озверел что ли? Кочевник оскалился сильнее, по его лицу пошли красные пятна, а из прокушенной губы появилась кровь. — Отпусти-и! — провыл он, пытаясь освободить свои руки, замотал головой и… Наконец сорвался в бессвязный плач: — Пожалуйста, не трогай!.. Я ничего не умею, я…я… Я не хочу тебя! Чонгук от недоумения почти что разжал хватку. Его пальцы невольно, инстинктивно прошлись по чужому бедру, одёргивая задравшуюся тунику вниз, чтобы прикрыть голую кожу, синяки и проступившие бледные следы от собственных пальцев. Очевидно, что силы были неравны, и такая слепая борьба, такая отчаянная самозащита помимо капли уважения и острого азарта вызвали в Гуке… Тревогу. Кочевник совсем обмяк, когда он наклонился, стараясь не давить на низ, не касаться голой кожи больше, чем касался сейчас. Пленник крепко зажмурился, отвернулся от него, по раскрасневшемуся лицу покатились слёзы. Его тело била дрожь, которая отозвалась дрожью и в теле Чонгука. Собственную кожу, казалось, ошпарили кипятком: настолько она была горячей. На шее выступил пот, сухожилия и вены на руках проступили настолько, что Чонгук запоздало ощутил тревогу: как кочевник не прорвал их своими крепкими ногтями? Но мысли о себе быстро улетучились, когда движение под ним затихло, а в воздухе повисли удушающие запахи борьбы, страха и разгорячённой кожи. — Успокойся, — тихо велел он, на пробу разжимая каменную хватку на чужих руках. Кочевник прижал освобождённые конечности к груди, всхлипнул и затих. — Это что было? — вероятно сам себя спросил Чонгук, делая неспешные вдохи. Левая нога затекла от неудобного положения, но он не рискнул подниматься, лишь немного сдвинулся, освободив ноги кочевника. А тот резко опустил руки вниз, одёргивая тунику сильнее, вцепился трясущимися пальцами в ворох тканей под собой, натягивая на бёдра. И, едва шевеля губами, зашептал: — Н-не заставляй меня, прошу. Я могу сделать что угодно, что попросишь, но я не хочу с тобой… Я-я не дамся тебе… И от этого бессвязного шёпота, этого полного едкого ужаса взгляда, этой попытки прикрыть и так прикрытые ноги Гука замутило со страшной силой. Изнутри словно проломились весь страх и непонимание, которые скопились за эту недолгую борьбу. Чонгук резко оттолкнулся ладонями от пола, от чужих бёдер, отполз назад, не в силах встать на ослабшие ноги. Понимание, осознание того, о чём просил кочевник, ударили в затылок наотмашь, леденя кровь. В нос забился густой запах, и Чонгук закашлялся, опираясь ладонью на пол и пытаясь встать. — Не трогай... Почти ползком он добрался до кадки со свежей водой, зачерпнул ковшом и с дикостью припал дрожащими губами. Несколько глотков остановили першение и кашель. Чонгук сделал несколько глубоких вдохов и поднялся на ноги. Немедленно подошёл к «постели» пленника. Тот лежал, свернувшись комком словно пёс, пёстрые ткани подчёркивали бледность его кожи. На белом воротнике туники расплылись влажные следы. Кочевник вздрогнул, когда Чонгук остановился над ним. — Слушай меня. Я не собирался тебя брать или про что ты пытался сказать. — Слова вырывались нервно, несдержанно. Кулаки потряхивало от напряжения. — Всё, успокойся. А теперь выдохни, медленно. Теперь вдохни. Он успокаивал его так, как не успокаивал детей в племени, которые его буквально боготворили. Возможно, потому что никогда с подобными ситуациями не сталкивался. Пленник вздрогнул, но послушно выпрямился, сел, отполз назад, к стенке. Пару раз вдохнул. Его зубы всё-таки стучали. Чонгук пожевал губу и отошёл к кадке. Зачерпнув полкружки воды, он вернулся и протянул её мальчишке. — На, выпей. Кочевник не шевельнулся, и Чонгук, подумав, поставил кружку рядом с ним. Утёр лицо, давя зарождающийся глухой стон. Наконец накинув рубаху, он выглянул из шатра и огляделся. Поблизости никого не было. Он опёрся рукой на стену и вжался лбом в предплечье. Мысли были похожи на спутанные лианы, которым не было конца и края. Он услышал слабый шорох и повернул голову. Кочевник потянулся к кружке, на секунду остановился, а затем всё же обхватил ладонями глиняную посуду и поднёс к губам. Его руки дрожали, и вода лилась по подбородку, проливалась на его коленки. С каждым глотком чужая дрожь стихала, и нервное дыхание уже меньше походило на дыхание раненного, загнанного в угол зверя. Чонгук вернулся в шатёр и остановился на середине. Что говорить — он не знал. Внезапная растерянность накатила со страшной силой, когда кочевник поднял покрасневшие мокрые глаза. В них не было того дикого страха, скорее глубокая загнанность. А ещё тоска и зыбкое отчаяние. Чонгук поёжился, оправил рубаху и прочистил горло, прежде чем заговорить. — Хочу сразу прояснить: я не собираюсь с тобой…ложиться, — он сам поморщился от сказанного. В голове не укладывалось: как этот забитый, тщедушный мальчишка мог подумать, что Гук может взглянуть на него...как на женщину? Накинуться, как озверевший? Омерзительные мысли. Как они могли прийти ему в голову? Чонгук снова поёжился, но уже от взгляда кочевника. Тот допил воду и дрожащими руками отставил кружку. Подтянул тряпки прямо до груди, вцепился в них обеими руками. Его волосы упали на лицо, скрывая щёки и нос, который то и дело шмыгал. Мотнув головой, Гук сжал кулаки и, забрав у него кружку, дошёл до сундука. Порывшись, он достал чуть влажный мешочек, обмотанный плотной тканью. Травяная кашица, предварительно толченная, отваренная и спрессованная в ком, была в племени хорошей альтернативой успокаивающего сна. Ещё давно одни из встреченных отцом кочевников посоветовали смешать несколько видов болотной травы, ягод и древесных листьев. Получилось не слишком вкусное, но очень полезное лекарство. В особенности его давали детям, от истерик или бессонницы, предварительно для лучшего эффекта обдав кипятком и подержав в плотно закрытой посуде. Но брать кипяток сейчас было негде. Чонгук отщипнул от кома небольшую часть, размял в кружке пестиком и наполовину залил прохладной водой. От собственных действий он чувствовал странное смущение. Заботиться о ком-то —не привычное для него занятие. Когда вернулся к пленнику, в глазах того уже не было прежнего огня. Изредка его тело содрогалось от икоты, высохшие слёзы блестели на побледневших щеках, а на лбу выступила испарина. Он выглядел поломанным и совершенно непохожим на того, прежнего, который пару минут назад был готов зубами выгрызть себе свободу. Чонгук поставил кружку рядом с ним. — Это полезные травы. Это поможет успокоиться. — Собственный голос казался ужасно хриплым. Словно горло засыпало скрипучим песком, разодрало изнутри. В груди пекло. — Ты со своими приятелями… Тебя уже так пытали? Пленник лишь сжался сильнее, опуская голову. — Если будешь молчать, нам будет сложно договориться о чём-либо. — Он чуть повысил голос. Нервы покалывали пальцы, путали разум. Он ощущал, что ещё чуть-чуть, что если хоть что-то случится, его просто накроет с головой. — Нет, не пытали, — испуганно-поспешно ответил кочевник. Послушно. — Хорошо. Гук вздохнул. Было понятно, что разговор не состоится. Он выпрямился и потёр влажные ладони друг о друга. В голове по-прежнему было тяжело, горячо и почти болезненно. Непрошенные мысли грозились задавить рассудок, оставив лишь голые инстинкты. Чонгуку было очень, очень дико. В какой-то мере жутко. Насколько можно было довести этого мальчишку, явно что-то скрывающего, что он любой взгляд в свою сторону мог расценить как желание взять. Знал ли что-то отец? На что он рассчитывал, отдавая его Гуку? Конечно, он был наслышан о разных видах пыток. Многие в красках расписывали соплеменники и представители соседних племён, также вступивших в затяжную войну с кочевниками. Но быть тем, от кого подобные пытки могли ожидать… Для Гука это было слишком. — Сегодня будешь спать здесь. Утром принесу тебе завтрак, а потом решу, что делать дальше. Я ослаблю верёвки, но пока… — Он замялся. Сейчас, глядя на подрагивающие чужие бледные руки, мысль о верёвках показалась извращёно-неправильной. Но придумать что-то другое он сейчас не мог. Каким бы ужасным не был взгляд пленника. — Давай руки, — попросил он более спокойным голосом. Более тихим, чуть мягким. Кочевник протянул руки без боя. Чонгук ослабил узел, но обвязал запястья в несколько раз, понадёжнее. Следы от верёвки были не критичными, с этим можно было разобраться завтра. Чонгук ощущал на себе внимательный взгляд на протяжении всей работы. От него становилось не по себе. Он скосил взгляд, но кочевник не отвёл своего. Они встретились взглядами, и пленник крупно вздрогнул, сглотнул и проморгался. Его губы были искусаны в кровь. В воздухе витал слабый травяной запах, но к напитку пленник не притронулся. Чонгук сжал губы и вышел наружу, чтобы ополоснуть залежавшуюся с вечера грязную посуду. Ему нужно было, необходимо было чем-то занять руки. В воздухе стоял крепкий запах костра. Неподалёку слышались детский плач, расслабленный смех со стороны шатра лекаря. Чонгук ополоснул водой из ковша две кружки, а остатками воды умыл пылающее лицо. Опустившись на корточки и сложив посуду в ковш, он сжал кулаки и упёрся лбом в колено. Внутри по-прежнему мутило, от былой злости не осталось и следа. Понимание, что ситуация выходила из-под контроля, было острое. Впервые за много-много лет Чонгук стушевался под чужим взглядом, будто вывернувшим наружу душу. Его руки дрожали, казались грязными и испорченными, а сердце ненормально колотилось. Перед глазами мелькали картинки произошедшего, в новых красках, в более ужасных последствиях. Чонгук хмуро уставился на землю, на маленького чернобрюхого жука, медленно переползавшего с травинки на травинку. Растерянность, страх оступиться взыграли в нём со страшной силой. Но Чонгук и не мог винить себя за то, что пленник его неправильно понял. Он ведь не дал и намёка, что собирался напасть. Оправдываться он не собирался. Решив разобраться со всем утром и при необходимости позвать лекаря, Чонгук вернулся в шатёр. Взглянул на кружку, на пленника, что сидел, прижавшись к стене и смотря в пол. Его дыхание можно было назвать спокойным. Погасив лампы, он остановился на середине шатра и бросил через плечо: — Не убежишь? Спустя пару секунд, когда он уже собирался развернуться и спросить громче, послышался тихий ответ: — Не убегу. Голос был хриплым, скрипучим, но детским. Совсем юным. Проглотив мерзкое щекотливое чувство, Чонгук кивнул и направился к своей «постели». Он не имел представления, о чём мог думать кочевник. Но по взгляду было понятно, что силы того покинули: кочевник почти засыпал. Это поубавило напряжение в окаменевших мышцах. Успокоение пришло не сразу, лишь когда чужое копошение затихло. Чонгук не мог найти места, прогоняя болезненные и тревожащие мысли. Ему было жарко, но когда он скинул одеяло, кожу почему-то закололо от холода. Лоб с грудью взмокли, а в углах до последнего мерещились причудливые тени и слышались скрипы.