Обвязанные пальцы

Спящее съёжившееся тело — один из немногих вариантов, с которыми Гук ожидал столкнуться поутру. Побег был на первом месте. Потерев глаза, он встал с постели. Плечи неприятно потягивало, как и поясницу. Напряжение и не слишком удобная поза дали о себе знать. Чонгук, не сводя глаз с пленника, двинулся к кадке с водой. Чужая кожа пестрила синяками, в особенности на бёдрах и руках. Чонгук пожевал губу, потёр затылок и зачерпнул кружку прохладной воды. Желание хоть как-то прикрыть чужие голые ноги он принял за лёгкое помутнение спросонья. Чонгук вышел наружу, умылся и прополоскал рот. Лучи солнца желтили и слепили глаза сквозь листву, в воздухе тянуло сухостью и чем-то жжёным. Гук окинул взглядом шатры, кухонную постройку, прищурился, чтобы разглядеть медленно бредущих коз и подростка Оло, которого на сегодня назначили ответственным за них. Ничего подозрительного не было. В шатёр он вернулся более взбодрившимся. От первого скрипа половицы пленник не дёрнулся, но от третьего подскочил, отчаянно заморгал, подтягиваясь выше, бегая глазами по шатру. Его лицо больше не казалось смертельно-бледным, но глаза были по-прежнему пустыми. Хоть и всё ещё притягательными. Красивыми. Кажется, в них блеснула застывшая влага. Пленник на его внимание нахмурился и резко отвёл взгляд в сторону. Чонгук же свой перевёл на чужую разворошенную «постель». Если он и удивился, то вида подавать не стал. Вместо этого спокойно дошёл до кадки с водой, снова зачерпнул кружку и кивнул на неё пленнику: — Умойся. Тот взгляда не поднял, не издал ни звука, но дёрнул стянутыми верёвкой руками. И сжался сильнее. Чонгук нервно постучал пальцами по кружке: чужой намёк был понятен. Чонгук решил всё не усложнять, не объяснять и просто подошёл к нему. Верёвка вокруг тощих запястий ослабла сильнее, что стали видны прорехи кожи, но всё ещё надёжно сдерживала пленника. Едва Гук подошёл ближе, он начал подниматься. Сделал это легко, даже ноги не дрожали, и на первый взгляд он выглядел куда здоровее. На порозовевшем лице впалость щёк и тёмные пятна под глазами не сильно выделялись. Но бледность кожи ещё присутствовала, и это подтверждало догадки, что это был натуральный его цвет. Чонгук снова остро ощутил различия между ними. Дело было не только в росте и не только в том, какой скалой он нависал над мальчишкой и ощущал себя куда старше своих лет, куда массивнее. Дело было в том, как ломкая фигура пленника в окружении расписных разноцветных тканей казалась очень чужеродной, очень резала глаза, и Чонгук чувствовал недоумение. И жуткое неудобство. Собственное укрытие больше таковым не казалось. Чонгук прочистил горло, голос ото сна всё ещё был хриплым, и сказал замершему кочевнику: — Пойдём на улицу, умоешься. Пленник послушно шёл рядом, не пришлось его дёргать. На улице, когда он снова и более робко протянул связанные запястья, Гук отрицательно хмыкнул и дёрнул его за ладони, подставляя под кружку. Пленник засопел, сжал губы, но не стал сопротивляться. Сначала он вымыл ладони, особенно тщательно растирая пальцы. Ослабленная верёвка позволила чуть развести запястья и вымыть лицо. Кочевник промыл глаза, и остатками воды Чонгук велел ему протереть и шею. — За едой пойдём к общему месту, — сказал он, когда вернул кружку на место, а мальчишка остановился рядом. Чонгук вытянул из стопки повседневную тунику и развернулся лицом к мальчишке. Тот не смотрел на него, не поднимал глаз от пола совсем, мял подол рубахи. Только его дыхание выдавало нервозность. Чонгук быстро стянул рубаху, повёл плечами, сбрасывая остатки ломоты и разминая мышцы. На мгновение, на секунду мелькнула мысль, что кочевник мог испугаться этого действия, но тот виду не подавал. Гук накинул на голое тело рубаху, чуть ёжась от приятной прохлады. Кочевник отступил на полшага, когда Чонгук приблизился. Гук быстро обдумывал свою идею. — Я развяжу тебе руки, — сказал он тихо, спокойно, направляясь к спрятанному в сундук оружию. Выбрал подходящий небольшой кинжал и вернулся. На кинжал мальчишка посмотрел испуганно, сглотнул, отчего дёрнулся острый кадык. Но протянул руки. В его глазах была диковатая надежда. Чонгук сжал его пальцы левой руки, холодные, сухие, дрожащие, и зафиксировал руки. Мальчишка едва дышал. Резать верёвку не хотелось, и Чонгук поддел тонким лезвием большой узел. Пришлось приложить усилия и слегка повредить верёвку, когда узел всё же поддался. Он лишь успел взглядом мазнуть по покрасневшим запястьям, как кочевник одёрнул руки за спину. — Покажи руки, — твёрдо велел Чонгук, встречаясь с ним взглядами. — Я ничего не брал, — шугано ответил мальчишка; его плечи напряглись. — Я не обвиняю. Просто покажи. Лёгкое, щекотливое чувство заворошилось в груди. Чонгук не любил неуступки, не любил повторять что-то по нескольку раз. Возможно, не умел договариваться. Отец часто сетовал на его изъяны, которые ни в какую не годились будущему вождю. Сейчас свои изъяны Гук ощутил сильнее, когда спустя длительное молчание и чужое неповиновение почувствовал прилив злости. Он медленно выдохнул, расслабляя каменно-сжатые кулаки. Нужно было успокоиться: сегодня на пленника у него были большие планы и срываться с самого утра было бы неправильно. — Хочешь умереть от заражения крови? Пожалуйста, я не против этого. Окажешь мне большую услугу, — в итоге пожал он плечами, сжимая моток веревки в руке и отворачиваясь. Внутри всё всколыхнулось на собственные слова. Реакция не заставила себя ждать. — Если я здесь не нужен — отпусти меня. Не просьба — почти приказ. Хоть и слабый, сказанный ломким голосом, но вполне очерченный приказ. Вместо очевидной злости в Гуке колыхнулся азарт. Он вновь повернулся и почти попал в плен воинственного живого взгляда. Пленник был напуган, но теперь в его изнеможённом лице была решимость. Гук усмехнулся. — Никогда не сталкивался с пленением? — спросил он без любопытства, с ленцой, за которой скрывался хорошо сдерживаемый интерес. Впервые, впервые за долгое время ему было интересно ранним утром стоять посреди шатра и настраиваться на очередной непростой день. — Свобода — самое последнее, с чем ты можешь столкнуться. Я не собираюсь тебя освобождать. Не строй себе иллюзий. Кочевник не ответил, дёрнул подбородком и увёл взгляд вбок. — Но если подцепишь какую-нибудь дрянь — даже умирать будет очень болезненно. Чонгук хотел ещё что-нибудь сказать, напугать, но язык словно окаменел. Он не привык к частому общению, и с присутствием паразита ничего не поменялось: слова вырывались будто через силу, сухо и отрывисто. Но пленник, казалось, для себя что-то решил. Потому что взгляд вдруг заметался по полу, а дыхание сбилось. А после он протянул руки. Запястья были по-прежнему бледны, с чётко выделенными синими венами. И с совершенно разных оттенков россыпью синяков. Красные следы от верёвок же были влажными на вид, и кожа вокруг них выглядела воспаленной. Чонгук выругался сквозь зубы. — Это посмотрит лекарь. Когда он потянулся с верёвкой к руке паразита, тот отскочил назад и вскинул дрожащие ладони вверх. Его взгляд блеснул страхом. — Н-не надо. — Я обвяжу по-другому. — Нет, я не сбегу, — сбивчиво ответил мальчишка, словно для убеждения вдобавок покачал головой. — Это…больно. Гуку было всё равно, поэтому он, изловчившись, поймал кочевника за руку. Даже не отвесил по затылку, не встряхнул как следует, душа в себе злостный порыв. Он проверял свои нервы, свои границы спокойствия, и находил это занятие вполне увлекательным. Крепко сжав чужое предплечье, он в несколько раз обмотал его верёвкой, концом которой обвязал своё запястье. Пленник приоткрыл рот, сжал пальцы в кулак. Кровянистые следы блеснули влагой. Чонгук нахмурился и слегка потянул его вперёд. — Идём. Соплеменники уже занимались своими делами. Чонгук поприветствовал каждого и был благодарен, что не последовало ни одного вопроса. Возможно, одного взгляда на пленника позади хватало, чтобы их обступали. Гук ощущал их взгляды, слышал перешёптывания. Затылок покалывало, между лопаток жгло, но он упрямо шёл вперёд, лишь раз обернувшись, чтобы проверить паразита. Тот шёл медленно, скрестив руки на груди, растирая плечи. Его голова была опущена, и волосы скрывали глаза. Еда уже была готова. Чонгук кивнул нескольким детям, крутившимся возле котла. Те робко улыбнулись и замерли, уставившись на пленника. Чонгук быстро получил две порции и отвёл пленника в сторону, к брёвнам, служившим сидушками. Пленник крепко обхватил чашу с разваренной кашей, которая была перемешана с нарубленной отварной рыбой. Это было не самым любимым блюдом Гука, но очень питательным. А глаза пленника загорелись с трудом узнаваемым восторгом, когда он наклонился к чаше и глубоко вдохнул. Чонгук протянул ему ложку, подождал, когда чужие пальцы несмело обхватят черенок, и отвернулся к своей чаше. Лекарь пришёл, когда он почти доел. Чонгук поклонился ему и вытер рот. — Хорошего утра. — Хорошего, — кивнул Гун, потягиваясь и лениво подходя к котелку. — Хм, снова рыба? — Богатый улов позволяет пировать, — усмехнулся Чонгук, собирая ложкой остатки слипшейся крупы. — И то верно. Надеюсь, с мясом повезёт так же. О, ты ведь не один сегодня. Когда мужчина обратил внимание на кочевника, Чонгук обратил тоже. Тот уже отставил пустую тарелку и сидел, сжав пальцы. На повышенное внимание не отреагировал. Чонгук подтолкнул его коленкой и посмотрел на лекаря. — У него воспалились раны. Взглянешь как-нибудь? Лекарь перевёл взгляд на руки пленника, обвёл взглядом его лицо и кивнул. — Ты потом в шатёр? — Нет, — ответил Чонгук, заметив, как напрягся пленник. — Хочу его пристроить кое-куда. — Понятно. Осмотрю его, как схожу к вождю. Гук кивнул и опёрся ладонью на бревно. Голову начинало подпекать, запахи еды, трав и огня смешались. На языке от этого горчило. Чонгук краем глаза заметил одну из молодых женщин, готовящих еду, встретился с ней взглядами, но та тут же перевела свой на пленника. Он вспомнил, что её звали Даннэ, и что совсем недавно отец оказывал ей внимание. Когда её взгляд опустился ниже, на её лице мелькнул интерес. Когда её взгляд опустился, скорее всего, на ноги, удивление сменилось настороженностью и диким удивлением. Она мельком глянула на Гука, будто хотела что-то сказать, даже рот приоткрыла, но в итоге отвернулась обратно к продуктам. Синяки на голых ногах, бёдрах. Очевидно, она смотрела на это. О чём она подумала — он догадывался, но её мысли мало волновали. Но этот взгляд, близкий к ужасу и отвращению, отпечатался в памяти Гука. Когда он повернулся к кочевнику, заметил, что тот тоже был взволнован. Тот сжал коленки и вцепился в них пальцами, а взгляд, неловкий, шуганный, опустил на коленки. Он тоже догадался, скорее всего. Но что он мог сделать в этой ситуации? Гук нахмурился, сжимая кулаки, и резко встал. Кочевник дёрнулся, когда Чонгук дёрнул его. — Умеешь ухаживать за животными? Пленник, начавший было упираться, замер и настороженно на него посмотрел. Помотал головой. — Ни разу этим не занимался? — Не приходилось. — Придётся. Дорога к загонам не заняла много времени. Чонгук лично показал все необходимые вещи, коз, лошадей, внимательно следя за чужой реакцией. Он понимал, на что шёл. Кочевник старательно прятал интерес, но он проявлялся и в его позе, и во взгляде. Глубоко затаённый, пусть и бледный интерес было трудно упрятать. — Будешь мыть и кормить лошадей. Их чаще всего кусают насекомые. — Чонгук вытащил ведро с водой, поставил рядом с пленником. — Давай, я посмотрю. — Прямо сейчас?.. — растерянно отозвался кочевник. Его взгляд нервно метнулся от Гука к лошади. — В чём проблема? — хмыкнул тот, скользя взглядом по его острым ключицам, тонкой шее, выступающим плечевым костям. Такого зашибить — труда не составит. Одно неосторожное движение, и лошадь затопчет его на месте. — Не тяни время. — Я… Я боюсь лошадей. Гук прищурился. Кочевник на его взгляд ответил робостью и сильнее скрестил руки на груди. — Глупость. Как можно их бояться. — Утвердительно хмыкнул Чонгук, на секунду поддавшись было размышлениям, но быстро стряхнул наваждение и нахмурился. И как можно было так открыто признавать свои слабости? Неужели настолько отчаялся, настолько в нём угасло то воинственное пламя, которое даже Гука будоражило? — Давай. Мальчишка не шелохнулся. Даже когда Гук сделал шаг, даже когда оказался на расстоянии вытянутой руки. Даже когда наклонился, расставив ноги и дёрнув за верёвку. — Давай. Он терял терпение. И чувствовал, что упускал контроль над ситуацией. Вместо страха к нему, опасения теперь меж ними витало непонимание. Храбрость пленника прорывалась наружу с каждым новым столкновением. В его глазах не было прежнего ужаса. Это нервировало и подрывало спокойствие Гука. Он понимал причину и понимал, что ему предстоит сделать, чтобы вновь вернуть чужое послушание Но когда он уже было решился на жёсткий поступок, кочевник дёрнулся к ведру. Он отрывистыми движениями намочил тряпку и шагнул к первой лошади, черногривой и широкотазой, одной из любимец вождя. Чонгук внимательно наблюдал за его движениями, неуклюжими, рассеянными. Лошадь на прикосновения сначала отреагировала недовольно, громко фыркнула, от чего кочевник отпрянул с зажатой тряпкой. Но когда животное отвернулось, подступил снова. Его пальцы дрожали. Он лишь разводил грязь, по мнению Гука. Тот вздохнул, прикрыв глаза и пытаясь думать. Куда ещё его пристроить — он не знал. Точно не на кухню: с такого станется опрокинуть на себя тяжёлый котёл. Не на поле, ведь урожай был очень важен племени, а любое неосторожное движение могло его погубить. Об охоте и не стоило говорить. Чонгук тяжёло вздохнул, прислонился к столбу, подпирающему крышу загона. Он огляделся, но не обнаружил на себе никаких любопытных взглядов соплеменников. Каждый был занят чем-то своим. Это и успокаивало, и нервировало. Казалось, все напрочь забыли про пленника, такого необычного, нетипичного, буквально брошенного Гуку в руки. Он так погряз в размышлениях, что не сразу заслышал шаги снаружи. Медленно повернув голову и встретившись взглядами с лекарем, он кивнул и чуть подрасслабился. — Решил подойти сам. Всё нормально? Чонгук пожал плечами и перевёл взгляд на мальчишку. Он совсем потерял счёт времени. Кочевник, заметив лекаря, испуганно дёрнулся в сторону, задев ведро. Вода выплеснулась на землю и его ноги. — Покажешь руки? — с заинтересованностью спросил Гун, потирая холщовую сумку с лекарствами и пучками трав. Запах этих самых трав ударил в нос, и Чонгук сглотнул, отступив на шаг. Пленник перевёл взгляд с него на лекаря, сделал неуверенные пару шагов вперёд и протянул руки. Чонгук скользнул по ним взглядом. Раны действительно выглядели воспалёнными. — О, здесь сначала промывать, — заключил лекарь, покрутив чужие запястья в своих руках. — Воспаление присутствует. Он всю ночь пробыл связанным? И посмотрел на Чонгука. Безо всяких вопросов во взгляде, без упрёка, но Гук всё равно почувствовал то же самое щекотливое ощущение, как и от взгляда Даннэ. Неприятное ощущение. Давящее. — Я ослабил верёвку, — ответил он и прочистил горло, прогоняя непрошеные тягучие мысли. — Что-нибудь можно сделать? — Конечно, это поправимо, — ответил Гун, но подходить к пленнику не спешил. Он смотрел настороженно, не враждебно, но это давало повод кочевнику смотреть в ответ с напряжением, граничащим со злостью. Знакомым вызовом в глазах. По-прежнему притягательных глазах. Колдовских. Необъяснимое колдовство путало разум Гука, вынуждая думать о том, о чём бы он никогда не подумал. — Ты принадлежишь Гуку, я не имею на тебя прав, — сказал лекарь, сделав пару шагов вперёд. — Но как лекарь племени я тебя осмотрю. Постараюсь не болезненно. Если ты заражён — это угроза всем нам. Мальчишка потупил взгляд, но руки не спрятал. Он послушно вышел на улицу, где лекарь разложил свою сумку. Послушно держался, пока лекарь промывал ему запястья и втирал дурно-пахнущую густую мазь. «На основе ила», — мелькнуло в голове Чонгука, когда он принюхался. Одна из самых лучших, которая за пару дней затягивала даже раны от звериных когтей. Брови пленника подрагивали, как и ресницы, по вискам катились мелкие капли пота. Ещё щёки побледнели, и контраст с пятнами под глазами стал острым, неприятным взгляду. Он снова выглядел болезненным, но не издавал ни звука и не дёргался. Скорее всего, просто боялся, потому что Гук не спускал с него глаз, стоя в нескольких шагов, отчего его широкая тень полностью скрыла маленькую фигуру. Обработка заняла немного времени. В конце Гун затянул повязки, смазанные целебным бальзамом. Чонгук заметил внимание лекаря к ногам пленника, успел лишь метнуть взгляд на его лицо, как мужчина повернул голову. — Хм, это тоже нужно посмотреть? — задумчиво, не слишком уверенно спросил он, смотря Гуку в глаза. Помимо задумчивости в его взгляде было смутное понимание. И лёгкий интерес, граничащий с серьёзностью. Он снова посмотрел на кочевника, который мял подол рубашки, пытаясь натянуть её ниже на голые бёдра. Его перевязанные безобразные руки уже не так бросались в глаза. — Не думаю, что это помешает его работе, — немного резко ответил Гук, вдруг раздражённый таким вниманием к паразиту. Беспокойством в голосе лекаря, беспокойством из-за паразита, чей проклятый род был готов вырезать любое общество, отличное от них. И снова видеть знакомый взгляд, граничащий с вопросительным, было уже не выносимо. Чонгуку этот взгляд не нравился. Он сжал челюсти и рывком поднял пленника на ноги. — Работай дальше. Гун пропустил их, напоследок похлопав Гука по плечу, и негромко сказал: — Не моё дело, конечно, но у меня нет особого желания тратить на него лекарства. Если сможешь, то постарайся поаккуратнее в следующий раз. — Что вы имеете в виду? — усмехнулся тот нервно, поражаясь своей наглости и натягивая верёвку, когда кочевник завернул за угол. Благо, длина позволяла это сделать. — Я слышал крики ночью, — пожал плечами мужчина, будто очевидное сказал, попутно собирая свою сумку. — Не моё дело, повторюсь, но вот проблем можно хлебнуть с головой. Остальные же заинтересованы происходящим, поэтому… Впрочем, поступай как знаешь, он ведь твой. — Спасибо. Чонгук кивнул, отворачиваясь, и уже не видел, в какую сторону лекарь удалялся. — Без лишних движений, — велел он, когда мальчишка замешкался, прежде чем склониться к ведру. — Не успеешь отмыть всех до обеда — останешься без еды. Не было похоже, что пленника это напугало: он лишь дёрнул подбородком, продолжая рассеяно шевелить руками. Лошади привыкли к чужому присутствию, позволяли ходить около себя, не фыркая. А вот Чонгук места себе не находил. И далеко отойти от пленника он не мог. Он следил за его движениями. Топот босых ног по полу отвлекал, плеск воды отвлекал. Чонгук бездумно скользнул взглядом по чужим ногам, которые в очередной раз промелькнули мимо. Столько внимания было приковано к нему в последнее время, и всё из-за пленника. С которым он не знал, что делать. Чонгук сжал челюсти, перекатывая язык во рту. — Не думай, что ограничишься лишь этой работой, — сказал он, когда пленник, закончив, остановился перед ним. Его дыхание было тяжёлым, а кожа блестела от пота. Блуждала мысль, что самому нужно приступить к работе, ещё была куча дел, в том числе и встреча с вождём. К горлу внезапно подступила тошнота, и Гук нахмурился, сглотнув вязкую слюну. Привкус завтрака толкнулся в глотку, вынуждая сглотнуть и перевести дыхание, чтобы пленник не заметил его дискомфорт. — Иди сюда. Пленник сжал кулаки и сделал пару неуверенных шагов вперёд. Чонгук дёрнул за верёвку, ближе к себе, наклонился, отчего чужие глаза оказались рядом-рядом. В них уже не было былого огня враждебности и сопротивления. Смирение, слабая паника, настороженность и усталость. Эта смесь не произвела впечатления и ничего внутри не вызвала. Ничего не дрогнуло: слишком остр был в памяти вчерашний день и понимание, что паразит мог выкинуть. Рубаха пленника намокла в нескольких местах, в области ключиц прилипла к коже, очертив тонкие кости. — Хочешь пить? — тихо спросил Чонгук, сам не узнав свой охрипший голос. Пленник прищурился, не дал ответа. — Да или нет. — Нет, — едва разлепив пересохшие, бледные искусанные губы ответил он. Этот порыв неповиновения больше азарта не вызвал. Скорее, глухое раздражение. Гук отрывисто кивнул, натянул верёвку посильнее и двинулся к выходу из загона, вслушиваясь в прерывистое дыхание и запинающиеся шаги, от которых поскрипывал пол.