Обвязанные пальцы

Жара разыгралась аккурат к обеду. Она вынудила соплеменников покинуть душные шатры, а в загоны натаскать больше воды. Работы на земле пришлось остановить. Многие потянулись к озеру, и Чонгук тоже не хотел отказывать себе в удовольствии. Особенно после того, как он здорово обгорел на солнце, и теперь с плеч, рук и спины болезненно сползала мёртвая кожа. Мысль о прохладной воде была приятно-соблазнительной. Поэтому, закончив разбор орудия, Гук сполоснул руки и подошёл к пленнику. Тот после возвращения с загона как забился в свой угол, так и сидел там притихшим, съёжившимся. Его руки были в красных пятнах, а рубаха с мокрыми пятнами. Слипшиеся от воды, его волосы закрывали глаза, вода капала на сцепленные руки. Его кожа была совершенно белой, бледной, и Чонгук вдруг ощутил странный укол внутри, когда вспомнил о своей, обгоревшей и тёмной, когда посмотрел на неё. Такой контраст никак не мог быть…приятным взгляду. Чонгук это понимал, поэтому очередной укол проигнорировал. Мутное, неприятное ощущение, особенно когда пленник поднял на него взгляд, отступило. В чужом взгляде не было насмешки, но Чонгук всё равно напрягся, беря себя в руки. — Поднимайся, пойдём к озеру. Пленник дёрнулся и опёрся телом на коленки, поджав губы. — Для работы? — еле слышно спросил он. Чонгук интереса продолжить разговор не выказал и просто мотнул головой. Его всё ещё грызло странное чувство собственной уязвимости, и он никак не мог отыскать причину этого. Надо было отдать должное, пленник не сказал ни слова. Он был привычно молчаливым. Гука это устраивало. Он взял свежую рубашку, подумав, захватил ещё одну. На его кивок пленник дёрнулся к выходу. Его походка была неуверенной, он явно прихрамывал. Чонгук обвёл взглядом его ноги, покрасневшую кожу, задержался на крупных лиловых синяках под коленками, но не нашёл ничего, что указывало бы на серьёзную травму: ни порезов, ни припухлостей. Чонгук дёрнул за верёвку несильно, когда мальчишка сделал несколько лишних шагов в сторону, и тот послушно остановился. Гук нахмурился. Его начало терзать странное ощущение. В загоне пленник не выражал никаких эмоций, сухо выполнял работу, и сейчас его смирение не казалось чем-то запредельным, но вкупе с пустым взглядом это вызывало волнение. Кто знал, что у паразита было в голове. Чонгук выдохнул и ускорил шаг, чуть потянув за верёвку. Он заранее развязал одну руку пленника, и вместо этого обвязал верёвку вокруг его правого предплечья. Он надеялся, что это принесёт облегчение. До озера дошли в молчании, которое позволило мыслям лениво менять друг друга. Чонгук обвёл взглядом берег, на котором собрались соплеменники. Он приветственно кивнул двоим приятелям, которых заметил неподалёку, при этом хмурясь: в последнее время, когда отец особенно запряг его работой, охотой и делами племени, приятели от него отдалились. Они стали более острожными в выражениях и подколках, стало меньше шуток и выходок, и Чонгук остро ощущал эти перемены и скованность. И сделать, как назло, ничего не мог: если бы он хоть словом обмолвился об этом перед отцом, тот бы смерил его привычным жёстким взглядом. По рассказам отца, когда тот только стал подростком, его отец не позволял ему и половины того, что позволялось Гуку, готовя к посту вождя: его общение контролировалось, его занятия контролировались, как и вкладываемые в голову знания. Приятели и беззаботные дни были последним, о чём он думал. Чонгук о беззаботных днях и не грезил, он прекрасно понимал, что давно не ребёнок и дурачиться больше не получится, что работа вождя очень ответственна, и жёстко настроенного отца переубеждать не хотелось. Общение с приятелями пришлось сократить, чтобы не отрываться от обязанностей. И несмотря на понимание этих мер, он испытывал сожаление. Чонгук проморгался, резко сбрасывая затянувшие мысли. Он крепче сжал верёвку, подтягивая ушедшего в сторону пленника ближе. Тот издал недовольный звук, но сделал несколько шагов к нему. — Просто иди вперёд, — сказал Чонгук, кивнув к озеру. — Неспешно. Пленник резко отвернулся, блеснув настороженным взглядом. Его сжатые губы дрогнули, словно он хотел что-то сказать, и Чонгук бы позволил. Но мальчишка молчал и, судя по оробевшей походке, к озеру он не особо хотел идти. Женщины мочили ноги у зарослей камыша, и Чонгук поначалу двинулся туда, но вскоре свернул к песку, где не было никого. Скинув сандалии, он ступил на песок. Жар тут же лизнул огрубевшие ступни. Чонгук лишь поморщился, разминая пальцы и быстро привыкая к температуре. А вот пленник тут же изменился в лице и отступил назад. Его взгляд блеснул тревогой. Чонгук нахмурился и потянул его к себе. — В чём дело? — спросил он, окинув его пристальным взглядом. — Мгх… — мальчишка поёжился, сжимая пальцами дрожащие локти. — Песок горячий. Чонгук нахмурился и шагнул к нему. — И что такого? Вода рядом. Пленник отшатнулся от его руки, хоть и со страхом взгляде, но и с упрямостью. Его брови дрогнули, и он сжал губы. Чонгук сильнее сжал верёвку, ощутив прилив раздражения. Из-за чужих взглядов, пожалуй. Сегодня, прямо сейчас они нервировали особенно. Особенно неприкрытый интерес и чрезмерное любопытство. И по отношению к пленнику, и к нему. Это было странно, ведь никогда прежде это не тревожило. Жизнь племени всегда казалась общей, без секретов и недовольств чужим интересом. Чонгук сжал зубы и рывком стянул прилипшую к телу рубаху. Запах жара, пота и трав ударил в нос, вынудив сглотнуть. Гук сложил рубаху и положил её на песок, повёл плечами. Мышцы приятно заныли лёгкой болью. Чонгук на мгновение остановился, подумал и обернулся к пленнику. — Тебе нужно помыться. Пленник дёрнул плечом. — Слышишь меня? Пленник кивнул. Его нервный взгляд метнулся к людям, расположившимся чуть поодаль. В его взгляде блеснуло смущение. Его щёки и лоб тронули красные пятна. Чонгуку был знаком этот взгляд, но не успел он отреагировать, как раздался гулкий смех. Охотники проводили время по-своему, группкой в стороне ото всех, и подходить к ним никто не собирался. Пленник вздрогнул на этот смех и опустил взгляд. Вцепился в рубашку на груди. — Твоя рубашка вся пропитана грязью. Я не пущу тебя в шатёр в таком виде. — Я могу побыть снаружи, — тихо сказал мальчишка, вновь потупив взгляд. — Можешь побыть и в загоне, — резко ответил Чонгук. — В грязи приятно ходить лишь свиньям. Или я зря пытаюсь относиться к тебе по-человечески? Было очевидно, что пленника задели эти слова, судя по блеснувшей в глазах обиде, и Чонгук лишь выдохнул. Как бы не покалывали кончики его пальцев, он пытался удержать рассудок и не срываться. А судя по шепоткам и взглядам, внимание они привлекли нешуточное. Чонгук не хотел слухов о том, что он не мог управиться с каким-то сопляком. Поэтому он стиснул зубы и грубовато дёрнул его за предплечье. — Хватит упрямиться, и я буду добр. Я предлагаю тебе простое человеческое благо, глупо искать здесь какой-то подвох, — терпеливо сказал он. — Мне не нужна доброта, — процедил пленник неожиданно резко. В его взгляде и голосе снова загорелась воинственность. Чонгук никак не мог понять, чего тот добивался. Разозлить? Вывести на объяснения? Как бы там не было, его общение явно хромало, его явно не обучили уважению и послушанию. И теперь не казалось удивительным то, что он был на привязи у своих же. Чонгук хмыкнул, не желая развивать эту мысль. Не до этого. Он оставит это отцу, который нацелился на выслеживание групп кочевников по периметру леса. Они определённо найдут новые зацепки, и мутная история прояснится. Потом можно будет напрячься и своими обязанностями. — Я не собираюсь тебя топить, — в итоге сказал он, возясь со шнурками штанов. Он сказал немного успокаивающим голосом, потому что мелькнула мысль, что причина такого поведения была в банальном страхе. Когда пленник не шевельнулся, он хмыкнул и кивнул в сторону людей. — Ну, думаю, что мысль о побеге тебе тоже не покажется привлекательной. Пленник имел мозг, это нужно было признать. Было понятно по его виду, что он не собирался дёргаться. Чонгук вошёл в воду и выдохнул от прокатившихся по телу мурашек: вода оказалась намного прохладнее, чем он ожидал. Он намочил ладони, смочил шею с плечами и, задержав дыхание, окунулся. Свежесть и бодрость наполнили всё тело, и он не отказал в удовольствии окунуться ещё пару раз. Холодные мурашки закололи плечи и спину, но солнце стремительно обогрело кожу, когда он вынырнул. Чонгук протёр глаза и направил взгляд на берег. Кочевник стоял на прежнем месте. Он съёжился, обхватив себя руками, и нечитаемым взглядом смотрел на воду. Чонгук метнул взгляд на приятелей, вдруг подобравшихся ближе к пленнику. Гоа подтолкнул Сонху в плечо, кивнул на мальчишку, и Чонгук не успел никак отреагировать, как пленник оказался между ними двумя. Поднялся смех, когда тот, взвизгнув, отскочил в сторону. Его ноги увязли в песке, и чудом было то, что он удержался на месте. Чонгук нахмурился, сорвавшись с места и направившись к берегу. — Ну что ты как зверёныш, — хохотнул Гоа, похрустывая пальцами. — Я просто хочу кое-что спросить. Пленник мотнул головой и отступил на шаг, другой, пока не ступил в воду. Чонгук оказался за его спиной в считанные секунды, удержав за предплечье от падения. Пленник вздрогнул и резко обернулся на него. Его глаза панически метались по лицу Гука. — Гук, — с лёгкой улыбкой кивнул Сонха. Его голый загорелый торс пестрил шрамами, как старыми, так и относительно свежими. Это первое, что бросилось в глаза, первое, что за несколько дней разлуки привлекло внимание Чонгука. Он медленно поднял взгляд на лицо друга. — Прохлаждаешься? — Жарко, — кивнул он, переведя взгляд на Гоа. — В чём дело? — Твой…пленник тебя не слушается? — Хотели узнать, не нужна ли какая помощь, — дополнил Сонха, не отрывая взгляда от кочевника. Ненормальное, дикое дыхание того было почти ощутимо кожей. Чонгук удержался, не обернулся, вместо этого улыбаясь, расслабляя закаменевшие мышцы. — Сомневаетесь в моём голосе? — беззлобно усмехнулся он, скрещивая руки на груди. — Ни за что. Беседа грозилась затянуться, но Чонгук не мог сейчас терять бдительность, поэтому быстро обрубил начинающий интерес. Приятели не обиделись, казалось, их больше интересовал пленник и всё, что тот делал. Их взгляды искрили отчаянным любопытством. Чонгук вздохнул и повернулся к пленнику. Глаза того тут же впились в него. Закушенной губы и дрожи в плечах хватило, чтобы прочувствовать его страх. — Я ничего им не говорил, — еле слышно прошептал он, обхватив руками свои плечи. Звуки влились в уши с удвоенной силой, приводя в чувства. Чужой страх не удивлял, не впечатлял, но от него вдруг стало как-то…странно и дико, и Чонгук проморгался. — Я… — Ты не умеешь плавать? — оборвал его Гук, зацепившись за единственную догадку, которая возникла в ту же секунду. Мальчишка помедлил и кивнул. Слишком быстро, а в его лице вспыхнуло что-то, похожее на сожаление. Но Чонгук не дал развиться этому беспокойству, поэтому подтянул его к себе, наматывая верёвку на пальцы. — Здесь не глубоко. Иди и помойся. Я дам тебе мыльных трав. Плечи мальчишки дрогнули, взгляд потускнел. Он поник ещё сильнее, будто его толкали навстречу пыткам. И Чонгуку бы разозлиться от этой заминки, от пустой траты времени, пока они тут стояли. Пленник, возможно, уловил его настроение, судя по изменившемуся взгляду. — Ты так обходителен, — зыбким голосом протянул Сонха, хлопнув Гука по плечу. Чонгук усмехнулся, тряхнув чёлкой. — Вижу, моё поведение волнует добрую часть племени. — Есть такое. Последующая тишина прервалась тихим плеском воды, когда кочевник опустил туда ногу. Чонгук перевёл на него взгляд и задумчиво ответил: — Даже самой дряхлой лошади можно дать шанс принести пользу. Судя по тому, как пленник нахмурился, намёк он уловил. Чонгук усмехнулся с азартом, делая шаг к нему. — Давай. Не теряй моё время. Или ты ждёшь помощи с раздеванием? — Нет, — вдруг резким голосом процедил мальчишка, вцепляясь в подол рубахи. — Только…верёвка. — Он качнул рукой. — У меня нет с собой ножа, — хмыкнул Чонгук, улавливая, о чём малец хотел сказать. — Одежду можно снять и так. Мальчишка смутился, тем самым смущением, присущим детям. Смущение с оттенком сердитости. Но когда мальчишка потянул рубаху через голову, Гук выдохнул. Видимо, обойдётся без излишних слов и действий. Он всё же помог стянуть рубаху через верёвку и пихнул в его дрожащие руки мешочек с травами. — Хватить строить из себя мученика, — обозлился он, когда мальчишка едва не выронил травы, настолько не в силах совладать с руками. — Тут не утонешь. Отмой всю грязь и возвращайся. «Или я верну», не успел он дополнить, потому что пленник метнулся в воду, а по плечу похлопали длинные пальцы Гоа. — Ну, пока расскажешь, как ты теперь проводишь время?

***

В шатёр получилось вернуться спустя четверть часа. Солнце выплыло на середину неба, захватив кусок земли, на котором стояли загон и склад с орудием. Земля прогрелась настолько, что жар проникал через подошву. В теле была бодрость, но мысль о какой-либо работе под таким зноем вызывала усталость. Ему нужно было проверить лошадей, подточить кинжалы и договориться с отцом о следующей охоте, в которой собирался принять участие, но ноги упрямо вели к шатру, к прохладе и мягкости постели. Пленник шёл почти шаг в шаг, но была заметна его одышка. С его волос капало, а румянец лица граничил с болезненным. Его дыхание было неровным, а взгляд не отрывался от земли. Чонгук в миг, в какую-то секунду вдруг ощутил холодную дрожь. Влажная верёвка в руке показалась холодной змеёй, но он успел в последнее мгновение сжать на ней пальцы и придти в себя. Нет, он не испытывал жалости. Он просто не мог её испытывать: это был паразит, чьи сородичи, а возможно и он сам, участвовали в безжалостных разбоях, зарились на чужие земли. И возможно, их уже начинали воспитывать такими с младенчества. И при этой мысли внутри привычно закипела буря и вернулась уверенность, что он всё делал правильно. И очередной брошенный на пленника взгляд больше не был противоречивым. Сухие, бледные губы мальчишки дрожали, его ноги еле-еле поспевали за шагами Гука, а великоватая рубаха колыхалась, обнажая острые плечи в синяках и проступающие ключицы. Гук думал, что после озера тот придёт в себя и поймёт, как к нему милосердны, но, видимо, это было не так. Чонгук пожевал губу, ускоряя шаг. — Давай, шевелись. Паразит что-то буркнул, тяжело выдохнув, верёвка натянулась, крича о сопротивлении, но когда он обернулся, пленник сдулся. В шатре первым делом Чонгук отвёл пленника в угол. По-новой связывать его руки, чтобы потом опять развязывать, казалось муторной идеей. Но в шатре не за что было его привязать. Мальчишка напрягся, будто прочувствовал его смятение, и еле слышно сказал: — Пожалуйста, не связывай меня. Мои руки… — Тихо, — оборвал Чонгук, потирая переносицу и жмурясь. Тонкий намёк в трясущемся голосе вызвал недовольство. — Иди в свой угол. Между ними повисла пауза, разбавленная неровным дыханием обоих. Чонгук приоткрыл глаза, когда не услышал шагов, и встретился с голубыми омутами. Как загипнотизированный, он сделал несколько шагов навстречу. Красиво. Как же чертовски красиво это пленяло. И мысль, что это мальчишка, сопля, враг не тревожила так, как, наверное, должна была. Словно чёртово колдовство. — Ты меня понял? — спросил он спокойно, тихо, остановившись в шаге. Запах мыльных трав был тягуче-приятен, особенно от чужого тела, прян, и на языке чуть загорчило от этой смеси. — Пока для тебя работы нет, так что сейчас можешь сесть и не мешаться мне. Кочевник тупил взгляд, мня в пальцах верёвку. Он явно что-то хотел сказать, и Гук бы позволил, но затянувшаяся тишина дала понять, что ответа он не дождётся. Поэтому он несильно подтолкнул его назад, к углу. Он не сводил с него глаз, пока подготавливал кинжалы и перебирал свёртки с материалами для починки одежды. Работа ласкала отдохнувшие мышц и спорилась в руках, и Гук подошёл к делу ответственно. К тому же, труд помог прогнать из головы непрошенные, чуждые мысли. После сытного ужина, во время которого пленника вновь со всех сторон окружило внимание, Чонгук плюнул на желание идти к отцу поздним вечером. Решив посетить его ранним утром, он терпеливо дождался, когда пленник прикончит свою порцию и собрался уходить. Точнее, они бы ушли сразу, если бы лекарь Гун не решил задержать с заинтересованным: — Ну как, мазь помогла? Он обратился к пленнику, и тот нервно кивнул, потирая запястье. — Отлично, — хмыкнул лекарь, будто не видя неловкости, и уселся рядом на лавку и размешивая рагу в небольшой миске. — Гук, можно перетолковать с тобой кое о чём? — Конечно, — почтительно поклонился тот, устраивая ладони на коленях. Он догадывался, о чём пойдёт речь, и разговор даже помог расслабиться и лучше настроиться на завтрашний день. Чонгук внимательно слушал старшего, а сам то и дело цеплял взглядом пленника, который выглядел сильно встревоженным. Он сидел на лавке, поджав под неё ноги, спрятав глаза за подсохшими волосами. На какую-то секунду подобрался логичный вопрос и интерес: «О чём тот мог думать?». И это почти что сбило с толку и отвлекло от разговора, поэтому Гук стиснул зубы и обострил всё внимание на лекаря. По дороге в шатёр в его голове была настоящая мешанина, зыбкая и вязкая, совсем не настраивающая на сон. Чонгук остановился бездумно, почувствовал лёгкий толчок в спину и услышал судорожный вздох, с которым паразит отскочил обратно. Тот потирал переносицу и буравил взглядом землю. — Завтра снова пойдёшь в загон, уже к коровам, — сказал Гук, внимательно следя за его лицом. — Потом пойдёшь чистить лошадям копыта. Может, отправишься на кухню. — Я не умею готовить, — с волнением шепнул мальчишка. Чонгук дёрнул бровями, но остался спокойным. — Вообще? Тебя не научили простым вещам...люди, у которых образ жизни перебегать с места на место? Пленника задели эти слова, это было очевидно, и его лицо нахмурилось. Обида и сердитость проступили отчётливо. Чонгук вздохнул, поняв, что так ничего не добьётся. — Если хочешь встречать каждое утро в сытости — научишься. — Ты меня…отпустишь? — Ты по-прежнему мой, — нахмурился Гук, качнув головой. — И будешь проводить ночи в моём шатре. Но у меня не так много свободного времени, чтобы целый день держаться за твой поводок. У меня нет возможности тратить время на чью-то дрессировку. — Очень удивительно, — нервно, тихо-тихо хмыкнул паразит, с едва уловимой насмешкой. Боги, это была насмешка. И Чонгук её уловил, поэтому сделал резкий шаг вперёд, выбрасывая руку. Пленник растерялся, ахнув, и не составило труда вцепиться в его воротник и подтащить к себе. — Что ты сказал? — спокойно переспросил Чонгук, крепче сжимая пальцы и подтаскивая мальчишку ближе, почти к самому лицу: тому пришлось вытянуться на носки, чтобы удержать равновесие. — Н-нет… — Повтори это. Громче. Не глотай язык. — Я-я ничего… Чонгук тряхнул его, вызвав стук зубов и дрожащие пальцы, вцепившиеся в его руку. — Осмелел? Насмехаешься над моей милостью? Мальчишка бешено замотал головой. Его щёки раскраснелись, а острые ногти почти прокололи кожу. — Я… Я не знаю, что вам нужно! — вскрикнул он, попытавшись освободиться. — Но мне не нужна ничья милость! Я не просил меня забирать! — Ты глупый? — сквозь зубы прорычал Чонгук, встряхнув его посильнее. — Мой отец позволил тебе жить, хотя мог заколоть, как скотину. Прямо там, возле твоего отродья. — И пусть бы заколол! Пусть заколол бы! — с диким вызовов и отчаянием прокричал мальчишка, впервые вскинув на него глаза. От смеси вражды, страха и слёз внутри Гука что-то поджалось, дрогнуло и загорелось, словно в глотку влили кипяток. — Я не боюсь! Я… Я не собираюсь тебе подчиняться, дикарь! Вот оно, вот те слова, которых, возможно, Гук и ждал, чтобы оправдать свою настороженность и бурлящее время от времени раздражение. Пленник не считался с его влиянием. Он открыто это признал. И оскалил зубы, упрямо и бешено дыша через нос. Он едва доставал ему до шеи, едва держался на ногах, едва дышал, а по щекам вовсю катились крупные слёзы. И настолько был жалок его вид, насколько Гук осознал это, и его пальцы, словно околдованные, разжались. Вместо этого он схватил его за загривок и за предплечье и с силой повёл в шатёр. Молча, слушая и впитывая рыдания и загнанное дыхание, быстро, но не давая растянуться на выжженной солнцем земле, сам сгорая изнутри и молясь, молясь, чтобы прямо сейчас их никто не остановил. Он точно не сдержался бы. Втолкнув пленника в шатёр и задёрнув за собой полог, Чонгук помутневшим взглядом обвёл пол и повёл мальчишку к его постели. — Н-нет, — упёрся тот ногами в пол, замотал головой и снова, уже до боли вцепился ногтями ему в кожу. — Не надо!.. Его голос, дрожащий и сопливый был совсем детским, таким же, как и у детей в племени, только с акцентом, выдающим в нём кочевника. Именно эта мысль не позволила дать слабину и остановиться. Наклонившись, он силой усадил его на тряпки, схватил за плечи и опустился рядом, упёршись коленом в ткани, удерживая тощее тело на месте. Мальчишка всё ещё плакал, но тихо, с икотой и напрочь отсутствующим пониманием во взгляде. Гук грубовато провёл ладонью по его волосам, убирая их с глаз, обхватил пальцами подбородок и вынудил посмотреть на себя. — Видимо, ты ещё глуп и не можешь осознать всю ценность жизни, — быстро начал он, сглотнув, крепче сжав пальцы, не дав вывернуть голову. — Это придёт со временем, и тогда ты поймёшь, насколько может быть ценным твоё существование. Жизнь не то, что можно ставить на кон, — добавил он сердито, когда пленник попытался отвернуться. Запах его страха был ощутим каждой частью тела Гука. Он едва сам не трясся от раздражения и попытки хоть что-то донести до паразита. Перед глазами вдруг вспыхнули образы матери, унесённой болезнью, погибших товарищей, мёртворождённых младенцев в племени и всё горе плачущих женщин. Эти эмоции нахлынули и погребли под себя, пустив дрожь в пальцы. А мальчишка шмыгнул носом, зажмурившись, и почти прошептал скрипучим и слабым голосом, вырвав из мыслей: — Тогда почему вы позволяете себе отнимать жизни у других? Вопрос вызвал удивление и ступор. Губы разжались, но он не смог издать ни звука. Чонгук даже разжал хватку, позволив мальчишке резко отодвинуться, упереться спиной в стенку шатра и подтянуть к себе ноги. Чонгук сел на пол, согнув ногу в колене, и медленно наклонил голову, внимательно смотря на пленника. Того это не смутило: он принялся вытирать мокрое лицо тряпкой, прерываясь икотой. Бездумно, Гук поднялся после пары таких движений и набрал полкружки воды. Пленник не взял из его рук, и Чонгук поставил кружку на пол возле него. Вливать в него воду он не собирался, конечно. Отряхнув руки, он подошёл к своему спальному месту и сел. В голове давило, в голове пульсировало, и он не мог найти места. Контроль ускользал сквозь пальцы, и это вызывало растерянность и что-то, похожее на тревогу. Вскоре плач затих, стихла и икота. Чонгук повернул голову к пленнику, который забился глубже в угол и сверлил взглядом ткани. Хмыкнув, Чонгук сел на колени и начал разбирать свою кровать. Спустя какое-то время он взял себя в руки и смог сказать: — Завтра придётся встать раньше. Мальчишка кивнул. — Во время завтрака я узнаю, чем ты можешь помочь женщинам в готовке. Снова кивок, бездушный, от которого тянуло холодом. И взгляд в пол, словно замороженный. — Пей воду, — вздохнул он. — Будет жаль, если ночью она окажется на полу. Мальчишка вздрогнул и потянулся к кружке. Осушив её в несколько жадных глотков, он утёр губы и снова опустился на лежанку. Чонгук наконец отвёл от него взгляд. В голове по-прежнему было зыбко и вязко, и он никак не мог выкинуть из неё чужой вопрос. Неожиданный вопрос, на который у него до сих пор не было правильного ответа, как он ни пытался заставить себя думать. Ему нужно было встретиться с отцом с самого утра, обязательно.