Желание

4.

      Марцел бежал. Нет, летел, подгоняемый животным страхом, сквозь густые лесные заросли, перепрыгивал одним махом коряги и совершенно позабыл про усталость. Под ногами противно и скользко хлюпала грязь — начался дождь. Земля дрожала от тяжелых, гигантских шагов динозавра, преследовавшего Марцела. Кажется, это был сципионикс — немногим больше самого юноши, но невероятно быстрый и, самое страшное, хищный динозавр. Марцел не хотел думать о том, что с ним было бы, встреть он тираннозавра.       Марцел прыгнул и уцепился за ветку, чтобы преодолеть лужу, но длинный плащ, болтавшийся сзади, зацепился за кусты, и Марцел грузным мешком рухнул наземь. Мир застыл перед глазами, когда он заметил глаза зверя — сверкающие и голодные. Динозавр чувствовал запах его крови — несколькими минутами ранее Марцел напоролся на острые камни и разодрал себе бок.       Адреналин ударил в виски, и Марцел яростно отодрал плащ от веток, поднялся и, разбежавшись, нырнул в ближайший овраг, под корягу и затаился. Разворачиваясь, он почувствовал острую боль в ноге — наверное, вывихнул.       Не дышать было тяжело. После продолжительного бега очень хотелось продышаться, но такая вольность могла стоить ему жизни. Поэтому он сделала глубокий вдох и очень медленно выдохнул, понимая, что динозавр там, снаружи, ищет его. И рано или поздно, он его найдет.       Какой же он идиот! Отправиться в мир, где правят хищники огромных размеров, нет ни одного человека; в мир, где его дар трусливо сдал перед первобытным страхом, оставляя его один на один с дикой Землей.       Марцел осторожно сунул руку в карман — там должен был лежать нож. От динозавра он, конечно, вряд ли спасет, но вот сократить срок своих страданий — вполне.       В его ладони золотом мелькнула одинокая капля. Марцел поднял над лицом руку и понял, что держит в ней лепесток с цветка времени. Один единственный, мятый, но еще живой.       Сгнившее дерево проломила мощная нога динозавра, и Марцел едва не лишился головы. Плотно сжав лепесток в руках, он повторял желание, как мантру. Динозавр заревел, и из его пасти хлынула слюна и зловонный запах крови и мяса. Еще мгновение, и Марцел бы точно лишился головы, но неожиданно первобытный лес начал таять и темнеть.       Марцел на несколько секунд перестал чувствовать тело, а потом оказался объят мягким светом подземных кристаллов разноцветных скал.       Он упал на спину с измученным шумным вздохом и раскинул руки в стороны. Это невозможно, но он выбрался.       — Марцел! — он услышал быстрые шаги, а, когда Генри склонился над ним, то глупо улыбнулся.       — Ну… Я все. Нагулялся, — нервно хихикнул Марцел, и провалился во тьму.

5.

      В тесном шатре стоял полумрак. Грязное треснувшее зеркало, со всех сторон завешанное тряпками и одеждой, отражало в себе близнеца. Марцел оперся руками на тумбу и поднял взгляд. Мутная поверхность явила перед ним высокого темноволосого юношу: ровное взрослое лицо, красивые скулы, густые черные брови.       Марцел и подумать не мог, что, выжив после динозавров, найдет себя в другом деле. Он стал дружить с более мелкими животными, похожими на динозавров: ящерицами, крокодилами и, внезапно, курицами. Он разговаривал с ними, обучал разным движениям, танцевал вместе с ними, а потом его занятия заметили бродячие артисты и пригласили в свою труппу. Марцела не боялись, но глубоко уважали за его смелые подвиги. Новость о том, что ему удалось переместиться в прошлое, во время, когда еще сама Земля была совсем юна, увидеть динозавров, быстро разошлась по королевству, и представления, которые давала его труппа, собирала сотни зрителей.       Но это все была ерунда по сравнению с тем, что ожидало Марцела этим вечером. Несколько долгих месяцев он со своей труппой путешествовал по всему королевству, собирал жалкие гроши, прежде чем их, наконец, пригласили дать шоу в самой Столице. Говорят, здесь может собраться одновременно до трех тысяч зрителей. Три тысячи! Подумать только, сколько это много! Марцела даже мандраж взял: ему никогда не приходилось выступать перед такой огромной публикой.       Но вместе с тем он был невероятно счастлив: завтра ему исполнится восемнадцать, и возможность выступить в Столице была замечательным подарком.       Марцел опустил взгляд. Голая до пояса кожа была бледной и упругой. Он посмотрел на свои руки: тонкие и изящные, они были исполосованы ровными рядами давних шрамов. Нанесенные с почти что ювелирной аккуратностью, они едва ли выделялись на белой коже и разительно отличались от тех отметин, которые хранила его спина.       Марцел неуверенно завел руку за спину и прикоснулся к ней. Медленно провел вниз, чувствуя ужасные бугры неправильно заживших ран, и быстро отдернул руку. В приюте били сильно, плетью, не жалея, кромсали спину на куски, в мясо, до обморока. Марцел дрогнул от воспоминаний и резко схватил с вешалки одежду.       Страшная история прошлого, написанная шрамами на его теле, скрылась под алой тканью блестящего костюма. Так Марцелу нравилось куда больше. Эти шрамы, нанесенные смотрителем в приюте и лезвием — им самим — он не показывал даже Генри. Но Марцел подозревал, Генри догадывался о его шрамах: и о первых, и о вторых.       Среди тряпок и всякого циркового хлама Марцел выудил крошечную коробочку и открыл ее. Внутри находилось всего три предмета: гребень, лезвие, которым он брился, и сурьмяный карандаш — подарок Руби из труппы. Она посоветовала подводить глаза карандашом перед каждым выступлением — говорит, так зрителям даже с последних рядов будет видно его лицо и глаза. Марцел не особо понимал важности этого ритуала — ведь у него и так красный яркий костюм, — но послушно придерживался его, надеясь, что накрашенные глаза будут хорошо играть в паре с его черными, как ночь, волосами.       Когда Марцел закончил, то с приятным удовлетворением посмотрел на свое отражение. Ему нравилось то, чем он занимается. А сейчас, кажется, он наконец-то заслужил то, ради чего работал так долго — признание. Губы сами собой растянулись в улыбку — Марцел почти никогда не улыбался сам себе, — и он отметил, что довольно-таки красивый.       Публика встретила его радостным ревом и аплодисментами, отчего лицо Марцела засветилось, словно весеннее солнышко. Он подумал о том, каким был раньше — маленьким зажатым сиротой, занимающимся самоистязанием, пока никто не видит, и с животным ужасом ждущего часа наказания от смотрителя; и каким стал сейчас — самостоятельным юношей, нашедшим свой дар, любимое занятие, друзей, близких.       Под его попечением было пятеро животных: три рябые курочки — Бусинка, Лепесток и Турмалин, — забавная ящерка Жемчужинка и устрашающий своими зубами крокодил Гиб.       В первую очередь он всегда выступал с курочками: они долго разучивали танцы и разные трюки, и эти занятия давали свои плоды — то, как пернатые кувыркались и собирались в башенку, вставая друг другу на спины, очень нравилось детям.       Жемчужинка была необычной. В силу своего маленького размера ее плохо было видно с трибун, поэтому Марцел отпускал ее прямо в ряды зрителей, и она бегала там несколько минут, пока он не прикажет ей остановиться. Тот счастливчик, на чьём плече замрет животное, может выйти на сцену, чтобы погладить крокодила.       Марцел хорошо чувствовал ящерку, ее мысли и мог с точностью сказать, где та находилась в данную секунду. И вдруг взглядом он нашел Генри. Тот сидел не в центре, как полагает важным гостям, а в отдалении, почти что в тени и в непримечательной одежде, так что его никто даже не узнал. Марцел воодушевился: Генри здесь, он пришел посмотреть на него, и Марцел просто не мог оплошать. Он хотел, чтобы Генри гордился им.       Марцел отправил мысленный приказ Жемчужинке и ухмыльнулся, когда Генри точным, охотничьим движением, выхватил что-то из-за шиворота и раскрыл перед собой ладонь. На ней, щелкая чешуйками от радости, кружилась Жемчужинка.       Генри тут же посмотрел на него — пронзительно и испытывающе, — но все же поднялся и вышел на сцену. Когда зрители увидели, на ком остановила свой выбор ящерица, то заревели еще сильнее, повставали со своих мест и хлопали пуще прежнего.       — Ты специально это сделал, — не спросил — подтвердил Генри. Марцел кивнул, сажая ящерку себе на плечо.       «Ну, что Гиб, выходи!» — позвал он крокодила. Номер с этим хищником всегда вызывал у Марцела небольшую тревогу, но, в целом, все всегда шло гладко. Крокодил слушался Марцела беспрекословно, поэтому он подпускал к нему даже маленьких детей.       — Но зачем? — спросил Генри, наблюдая за тем, как из-за кулис выползает на своих коротких лапах зубастое животное. Марцел легко пожал плечами. Руки его взмокли, щеки — порозовели, а сердце грозилось выскочить из груди.       — Волнуюсь. Хотелось побыть с тобой рядом, — выдохнул он и поразился собственной смелости. На самом деле, эта идея пришла ему спонтанно, он хотел, чтобы ящерица села на плечо какому-нибудь ребёнку, как делал в большинстве случаев.       Генри фыркнул, выдохнув что-то вроде: «Ну, нашел время». Гиб приблизился к ним с некой осторожностью, а потом Марцел поманил его за собой. Описав по арене пару кругов, чтобы все могли рассмотреть крокодила в подробностях, Марцел вернулся к Генри. Принц все время наблюдал внимательно, следил за каждым его и крокодила движениями. И Марцел понимал, почему: до этого он часто рассказывал Генри о своих тренировках, животных и выступлениях, но принц ни разу не видел ни Гиба, ни Жемчужинку, и ни курочек.       Марцел остановился рядом с Генри и приглашающим жестом указал ему на крокодила. Тот, впрочем, сохранял непривычную для него осторожность и дистанцию. Обычно Гиб никогда не проявлял враждебности, потому что чувствовал, что думает Марцел. Он он всегда был настроен дружелюбно, и крокодил перенимал его поведение, охотно шел гладиться.       Генри сделал маленький шаг вперед, и вдруг глаза Гиба налились кровью. Крокодил угрожающе зарычал, щелкнул пастью и отполз назад. Марцел схватил Генри за локоть и остановил, хотя этого и не требовалось: Генри сам прекрасно знал, как следует вести себя с враждебными животными.       «Гиб, все в порядке. Все как обычно, все хорошо. Ты чего? Испугался?» — тараторил Марцел, не скрывая от самого себя, что такого никогда еще не случалось, и неизвестность его пугала.       Но крокодил будто бы и не слышал его. Он грозно ощетинился, еще раз щелкнул пастью, и Марцел понял, как тихо стало вокруг. Страх пустил свои щупальца по рядам людей. Он медленно, дрожащей рукой, достал небольшую плетку. Он никогда не держал своих животных на привязи, и в руках плеть не держал, но всегда брал ее с собой — так, на всякий случай. Гиб раскрыл пасть и стал надвигаться на Генри, махая тяжелым хвостом.       «Гиб, перестань немедленно!» — приказал ему Марцел и ударил плетью по земле. Генри, видимо, и сам струхнул: никогда не видел крокодилов и не знал, как он себя поведёт.       Марцел еще раз взмахнул плетью, и тут произошло нечто неожиданное. Гиб, все время державший Генри в поле своего зрения, резко повернулся и кинулся на Марцела. Юноша от неожиданности выронил плеть и позволил крокодилу оттолкнуть себя. Гиб накинулся на него, и Марцел отлетел назад, упал и сильно ударился обо что-то твердое спиной. Боль стрелой прошлась по позвоночнику к ногам и голове в обе стороны, и у Марцела резко потемнело в глазах.       Он услышал крик Генри, но не смог разобрать слов. Мир вокруг закрутился и поплыл.       Перед тем, как свет окончательно сомкнулся, он успел мысленно сказать Гибу: «Не трогай Генри. Он — мой друг. Он — часть моего сердца».

6.

      Если бы не Жемчужинка, Марцел сошел с ума. Он коротал в королевской лечебнице уже вторую неделю, и только эта ящерка смогла скрасить его серые будни.       Она услышала мысли юноши и проснулась, потянулась, щелкая чешуйками и скребя лапками.       — Как спалось? — улыбнулся Марцел, и Жемчужинка проворчала что-то на своем языке. Звуки сложились в слоги, а те — в слова прямо у него в голове.       Тогда, на арене, он, упав, повредил спину и потерял сознание, а пришел в себя уже в лечебнице на мягкой кровати.       Из питомцев ему разрешили держать рядом с собой всего лишь ящерку, хотя он бы и крокодила с удовольствием притащил.       Жемчужинка соскочила с тумбы и улеглась на шею Марцелу. Ее прохладное тельце щекотало кожу. Юноша погладил чешуйки подушечками пальцев, закрыл глаза и устроился поудобнее.       За неимением возможности заниматься какими-нибудь другие делами, кроме лежания на кровати, Марцел размышлял.       Почему его крокодил, Гиб, так поступил? Почему оскалился на Генри? Почему ослушался Марцела? Почему, в конце концов, напал на своего же хозяина и товарища?       Ответ Марцел не мог знать. Он думал, что виноват сам — недостаточно много времени уделил тренировкам, разговорам. Может, внутри Гиба взыграл инстинкт хищника? Может, он углядел в Генри врага? Ведь принц знал охотничье дело. Но ведь не мог же Генри сделать это специально! Разозлить Гиба. Нет, это исключено!       Почему Гиб в итоге набросился именно на него, а не на Генри, Марцел прекрасно понимал: он с плетью в руках выглядел куда враждебнее, чем застывший как истукан Генри.       И все же, это событие было для Марцела непонятным, загадочным и очень тревожным.       За почти две недели, что он находился в больнице, Марцел ни разу не видел Генри. Он слышал, медсестры говорили, что принц приходил, и не раз. Вроде бы даже, по два раза на день, но его не пустили. Видимо, потому что Марцелу было слишком уж плохо. Однажды он услышал разговор двух молоденьких медсестер, и понял, что они не по своей воле не пускали Генри к нему в палату. Кто-то, повыше принца, отдал соответствующий приказ. Кто-то намеренно желал исключить их встречи. Вскоре после этого Генри перестал приходить совсем.       Марцел, конечно, расстроился. Ну кому могли понадобиться их с Генри отношения?       Марцел тихо усмехнулся. Строго говоря, отношений то у них не было никаких, кроме дружеских. Над этим Марцел тоже думал очень долго.       Что он испытывает к Генри? Очевидно, самые сильные положительные и светлые чувства. Генри стал тем человеком, который вытащил его из темной бездны боли и страданий, и Марцел, конечно, был безмерно ему благодарен. Но было ли в этой благодарности что-то большее, чем просто дружеская привязанность?       Марцел страдал от безответных чувств уже больше года, и за это время он ни разу не выказал ни намека на свою любовь. Он затолкал ее подальше, чтобы ни в коем случае не выпустить на свободу. Нельзя. Это же неправильно. Он же принц. А Марцел кто? Безмастный сирота.       Единственный раз, когда его маска дала трещину, был тогда, перед тем, как Марцел переместился в прошлое к динозаврам.       К тому же, думал Марцел, что скажут про них люди? Ему и подумать страшно было, что будет тогда с его выступлениями, с его любимым делом, которое, ко всему прочему, являлось и его работой. Люди категорично отрицают однополые отношения, в этом Марцел сам убедился, став однажды свидетелем издевательств над девушкой собственной семьей. Они связали ее и посадили в двухметровую яму и закидывали ее камнями. Что было дальше, Марцел не видел, но ее нерадивые родственники были настроены так решительно, что юноша был уверен — они собрались ее просто убить.       От этих воспоминаний его передернуло, но он, тем не менее, еще раз убедил себя в правильности принятого несколько дней назад решения. Марцел признается Генри в своих чувствах: скажет все так, как оно есть, и будь что будет. Он настолько долго носит в себе это исполинское чувство, что скоро, он боится, не сможет больше терпеть. Ему невыносимо хотелось узнать, чем ответит Генри на его признание. Взаимностью? Замечательно! Отказом… Ну, в таком случае Марцел будет знать, что Генри о нем думает и на что ему все еще можно надеяться.       Чтобы не томить себя длительными ожиданиями, Марцел решил признаться в следующую же их встречу. Не особо дожидаясь подходящего момента, просто заявить в лоб.       Юноша снял ящерку с шеи и аккуратно положил ее на тумбу. Медленно поднялся, держась за спину, и доковылял до окна. Оперевшись ладонями о подоконник, он посмотрел на раскинувшийся за стеклом пейзаж. Внизу ширился небольшой скверик.       Летом здесь стоит просто одуряющий запах цветущих лип, а сейчас — лишь голые ветки да усыпанная жухлой листвой холодная земля.       Сейчас, когда Марцелу стало легче, а спина почти не болела, он мог себе позволить вставать и ходить по комнате. В этот же раз спина вовсе не болела, что обрадовало и встревожило его одновременно.       Внезапно он понял, что в комнате не один.       — Марцел! — юноша обернулся, и сердце его испуганно застучало. Он даже не услышал, как Генри открыл дверь. Словно бы просто материализовался из воздуха. — Почему ты мне не сказал?       Лицо Генри выражало крайную изумлённость, а потом исказилось в злобе. Марцел покрепче вцепился пальцами в подоконник. Ладони его тут же взмокли.       — Ч-что не сказал?.. — пробормотал Марцел.       — Что ты любишь меня! — крикнул Генри и в несколько шагов сократил расстояние между ними. — Сколько можно уже тянуть?!       У Марцела по спине холодок прошелся. Как Генри узнал об этом? Марцел ни с кем не делился своими переживаниями на этот счет, даже с животными. Неужели у него все на лице написано?       — Генри, я… — пробубнил Марцел, но принц заткнул его страстным поцелуем в губы. Он притянул его к себе вплотную, давя на затылок рукой и ясно давая понять, что просто так отпускать не собирается.       Все тело Марцела, вопреки ожиданиям, напряглось, словно бы одеревенело, и он продолжал беспомощно сжимать руками подоконник. Он думал, это будет приятнее, но сейчас он оказался совершенно не готов. Нет, нет, нет, только не сейчас! Действия Генри были какими-то дикими, грубыми, чужими, и Марцелу вдруг захотелось оттолкнуть его. А потом еще и сквозь землю провалиться. Да, было бы неплохо. Он уже оторвал руки от подоконника и уперся в плечи Генри, надавил, но почувствовал сопротивление более сильного тела, и ему стало страшно.       — Прекрати, пожалуйста… — взмолился Марцел, когда выдалась секунда передышки. Генри посмотрел на него как на идиота. Но не прекратил.       Все дальнейшие попытки остановить это недоразумение оказались тщетными. Генри обнимал его, целовал губы, кусал шею и рвал на нем одежду. Все его движения напрочь были лишены нежности, чувства, ласки.       Марцел попытался закричать, когда так же неожиданно, как и появление Генри в комнате, оказался на кровати. Он не помнил, чтобы его толкали, чтобы он переставлял ноги сам. Он словно бы моргнул, и кадр этого почти что немного кино переключился.       Генри теперь нависал сверху, смотрел свирепо и прижимал ладонь ко рту Марцела. Тяжесть чужого возбужденного тела давила на него, и Марцел с трудом почувствовал льющиеся по вискам слезы.       — Чего же ты? Ты же так хотел этого! — злобно прорычал Генри.       А потом стены вдруг дрогнули, Марцел сам весь словно бы сжался в один тугой комок нервов, напряжённых до предела, дернулся… и проснулся.       Он рвано выдохнул и резко сел. Боль в позвоночнике тут же дала о себе знать, и Марцел зашипел, упал обратно на подушку и замер, ожидая, когда боль утихнет. Пока он ждал, то понял, что слезы из кошмарного сна были настоящими, физическими, горячими.       Он затравленно оглядел комнату. Никого постороннего здесь, конечно же, не было. Больничная палата выглядела точно так же, как и в его сне, и Марцел даже сейчас не был уверен, спит он или уже проснулся.       Юноша сильно ущипнул себя за плечо. Боль пошла, но не принесла ему облегчения.       Он не спит, но он все помнит. И он не знал теперь, как с этим жить.