The Fighter

      — Ты уверен, что это хорошая идея?       Кацуки надел канюлю и закрепил за ушами. Выждал две секунды и повернулся, только чтобы посмотреть на Эйджиро немного исподлобья. Он был хмурым с самого утра. Хоть и собирался на праздник, не выглядел готовым к нему.       — А ты считаешь, что остаться тут и тухнуть идея получше?       — Тебя обычно никуда и силком не вытянешь. С чего это ты?       — Проблемы какие-то, я не понял?       Эйджиро рассматривал слабые отблески на канюле и вслушивался в течение воздуха внутри прозрачной трубки. Это происходило всегда неосознанно. Его маленький ритуал.       Было немного страшно брать Кацуки с собой. Он бы лучше остался с ним дома, был готов к этому. На празднике, устроенном Денки, Миной, Яойрозу и Изуку в честь дня рождения Тодороки, он не смог бы найти себе ни места, ни спокойствия. Без Кацуки ему там было нечего делать больше пяти минут.       Они все поняли бы.       Но Кацуки собирался пойти. Почему-то.       Сегодня он дышал по-другому. Дыхание его было тяжёлым, чуть больше сиплым, чем обычно. Он выглядел бледным и вспотевшим. Из-за тошноты, мучившей его всю ночь после химии, кожа у него была серой, а под глазами залегли глубокие тени. Ему бы лучше было поспать нормально, а не идти туда.       — Я был бы спокоен, если бы ты остался, — Эйджиро опустил плечи, как будто пришёл с повинной. Кацуки выразительно выгнул брови. — Я бы остался с тобой, и мы могли бы посмотреть что-нибудь. Даже потанцевать, если тебе так хочется этого. Я… переживаю за тебя.       Ему было привычно, когда Кацуки начинал ругаться. Особенно когда ему прямо говорили о том, что беспокоились о нём. У этого человека была странная убеждённость в том, что все кругом страдали — по его вине. И что видели его слабаком.       Эйджиро был готов к тому, что сейчас Кацуки снова начнёт возмущаться. Может, даже драться. Но вместо этого он сделал несколько шагов ближе и приподнял его лицо. Хватка пальцев на подбородке была грубоватой. Эйджи застыл. Готов был слушать.       — Я знаю. — Обеими ладонями Кацуки обнял его щёки, неожиданно мягко погладил под глазами. Его прикосновения были такими бережными, переполненными нежностью под грубой кожей. — Но я не хочу, чтобы из-за меня вы тухли взаперти. Ты можешь остаться, Эйджи, — он дёрнул уголком губ, когда Эйджиро поднял руки и накрыл его ладони своими, — я нет. Изуку там будет. Сам знаешь. Но если хочешь запереть меня тут, лучше сразу убей.       Во взгляде Эйджиро, наверное, была вся та боль, которую причиняли ему некоторые слова, но он не цеплялся за них. Он понимал, почему Кацуки себя отстаивал, и не был против. Прекрасно осознавал, что человек, смотрящий ему прямо сейчас в глаза, не был ни игрушкой, ни зверьком, которого можно приручить, чтобы выполнял команды. А если надоест, запереть в клетке и накрыть пледом — чтобы меньше шума.       Кацуки узнал о том, что ему осталось в среднем около двух лет, в светлые и полные надежды двадцать пять. Эйджиро был там, с ним, когда это случилось. Был рядом и до этого, в момент, когда тот начал задыхаться. И даже когда скорая везла их в больницу, всё ещё оставался по левую сторону.       Он ждал результатов, хоть какого-то ответа от врача. Ему пришлось провести в больнице гораздо больше времени. И все те часы Кацуки возили по обследованиям, точно умирающего, в инвалидном кресле…       Тогда Эйджиро казалось, он был готов ко всему. Видеть Кацуки таким уже было слишком тяжело. Было страшно. Несколько долгих часов без ответов, в молчании и ожидании, и никого рядом.       Он представлял, как бы Кацуки нудел о том, что он не дохляк, что сам мог пойти. Как бы стонал о том, что у него затекла задница. Смешно свешивался бы с кресла. Это помогало Эйджиро не сходить с ума от беспокойства.       А потом оказалось, что Кацуки и правда умирал.       А Эйджиро был там, но не рядом с ним. Всё это время, каждую минуту, они ждали и боялись порознь. И когда Айзава-сенсей увидел его, узнал в нём друга своего воспитанника, его лицо стало ещё мрачнее. Эйджиро подумал, что всё не могло быть так плохо.       Он услышал имя врага — мелкоклеточный рак лёгкого во второй стадии, — и был в ужасе.       — Удаление опухоли невозможно, — Айзава был отстранённым, казался спокойным. Разве такое было возможно? Эйджиро едва его слышал за шумом крови и шальных голосов в голове. Айзава двигал губами — Эйджиро сконцентрировался на этом, пытался хотя бы прочитать, раз слышать не мог. — Мы можем удалить часть вместе с узлами, но она уже пустила метастазы в желудок и атаковала несколько крупных сосудов. Это слишком опасно. К сожалению, в этот раз риск не оправдывает средства.       Диагноз всё ещё гремел над головой, резонировал в венах диким тяжёлым пульсом. "Мне жаль", — звучало раскатами, так далеко, будто не с ними вовсе. Можно ли быть к такому готовыми? Эйджиро не был в этом уверен.       Он помнил, как вцепился в руку Кацуки, когда они ехали домой в такси. Думал о том, как сказать об этом Изуку, который на тот момент вообще был в другой стране. Для него всё казалось нереальным. Он чувствовал себя так, будто жёстко бредил. На осознание понадобилось много времени.       Итак… У Кацуки был рак, который не могли прооперировать, но с которым боролись с помощью химии и лучевой терапии. В комплексе эти методики давали хороший результат. Хоть рак не могли излечить полностью, он отступал. Хоть какая-то надежда ещё была.       А потом он подумал: мать их всех, это неизбежно. Кацуки умрёт. Это случится совсем скоро.       Сейчас, спустя год, Эйджиро по-прежнему страшно было даже просто спать. Он понимал, что ремиссия не могла длиться вечно. Даже если терапия помогала, не существовало гарантий, что будет помогать всегда.       Так, в нём глубоко укоренился страх проморгать момент. Момент, когда станет хуже. Он даже сам не заметил, как превратился в курицу-наседку. Ершистое поведение Кацуки тоже можно было легко понять. И даже несмотря на это, Эйджиро не мог просто закрыть глаза и притвориться, будто ничего не происходило.       Канюля у Кацуки на лице и тяжёлый тряпичный рюкзак, который он таскал, напоминали об этом каждый раз. Как будто попрятанной по карманам горой таблеток было недостаточно.       Эйджиро был напряжён. Он слышал, как сложно давалось Кацуки дыхание: этой ночью он усиленно ловил звуки, лишь бы ничего не упустить. Но утром тот проснулся и даже поел. Сейчас же он выглядел уставшим, однако чувствовал себя хорошо.       Кацуки всегда требовал доверия. Эйджиро наконец принял решение.       — Ладно, — он серьёзно посмотрел в позабавлено сверкающие глаза напротив, — но давай не надолго. Я не хочу тебе ничего запрещать, но если почувствуешь, что больше не можешь, дай мне об этом знать. Я тебя уведу. Договорились?       — Оу, детка, — губы Кацуки растянулись в глумливой улыбке, — неужели у тебя снова отросли яйца?       — Кацуки.       — Тц. Ладно, — с короткой усмешкой, Кацуки подался вперёд, оказался в маленьком коконе личного пространства Эйджиро. Голос его стал ниже, когда он посмотрел в глаза вот так. — Ты же присмотришь за мной?       — Как обычно, — Эйджиро ухмыльнулся. По телу пронеслась волна слабого жара, но потухла быстро. Он давно уже не испытывал ничего. Он был выжат. Кацуки это видел. Взгляд красных глаз смягчился.       — У придурка со сплитом есть миллион свободных спален, — ещё тише, но уже совсем не интимно сказал он. Эйджиро понимающе улыбнулся и склонил голову, чтобы прижаться к его лбу своим.       — Хорошо, что ты в курсе.       — Изуку такой же дотошный, как ты. Если вдруг ты не помнишь.       — Ты что-то пытаешься мне сказать?       Кацуки закатил глаза. Его пальцы сжались у Эйджиро на запястье. На коже появился красный след от щипка.       — Он присмотрит за мной вместо тебя. Только, блять, дай ему волю. Этот сучоныш…       Эйджиро захохотал. Он чувствовал себя уже лучше.       — Он тебя слишком любит, чтобы что-то запрещать.       — Вряд ли сильнее, чем ты.       Эйджиро весело фыркнул и вжался в его шею носом. Тут пахло цитрусами, и вокруг этого всего было что-то ещё. Мягкие нотки корицы и тонкие — цветов, что-то вроде жасмина или мяты. Кацуки запрокинул голову немного назад, открываясь перед ним сильнее, совершенно точно, абсолютно доверяя.       — Ты пахнешь, как я, — Эйджиро провёл носом по пульсирующей жилке под бледной кожей, вдыхая снова и снова. Прямо напротив него в горле Кацуки завибрировало от низкого смешка.       — Неужели это так плохо?       — Наоборот.       Эйджиро позволил себе сумасшедшую мысль: Кацуки пытался сделать так, чтобы его самого было рядом больше. Хотел его чувствовать. Как бойфренда. Как того, на кого можно опереться. Как кого-то, на плече кого можно уснуть, когда совсем прижмёт. Как человека, который просто обнимет, а не будет высчитывать время до приёма таблеток и протягивать их в открытой ладони, смотря с печалью.       Он делал такие милые романтичные вещи, которые напоминали бы ему и его парням о том, что он, прежде всего, нуждался в их любви — не то, о чём он говорил вслух. У него была острая, обнажённая потребность в тёплых чувствах вместо всех этих сухих фактов и страха в глазах, что на него смотрели.       Кажется, это напоминание было нужно Эйджиро. Только теперь он смог наконец-то расслабиться. Прижаться к тёплой коже губами. Кацуки скучал по обычным человеческим взаимодействиям и чему-то, что не откидывало бы его к тому, что он был болен.       — Мне нравится, что ты пахнешь мной, — прошептал Эйджиро ему в шею, глубже вдыхая его запах и чувствуя, как он наполнял лёгкие. — Ты такой… мой.       Кацуки издал глубокий горловой звук и провёл по волосам Эйджиро ладонью. Это прикосновение было настолько трепетным и аккуратным для него. Что-то у Эйджиро внутри закололо, забилось. Отчаянно захотелось стиснуть этого невыносимого парня ещё туже в объятиях, но он и так уже был словно в тисках. И уже начинал ворчать, извиваясь глистой.       — Слюни подотри, — Кацуки весело оскалился и зажад между костяшек кончик носа Эйджиро. — Пойдём. Там будет та девчонка.       Эйджиро с досадой потёр нос.       — Похоже, ты любишь её больше, чем нас.       Улыбка Кацуки была такой яркой.       — Она крутая.       Эйджиро залюбовался. Отпускать его хотелось меньше всего на свете. Но всё равно, стоило Кацуки упереться в его плечи, Эйджи послушно разжал руки. У него на лице была лёгкая улыбка, почти незаметный румянец согревал щёки. Глаза сияли от того, с какой любовью он на Кацуки смотрел.       Кацуки под этим взглядом замер. Сжался немного, прищурился. И он же был тем, кто первым подался вперёд за поцелуем. Только целуя его в ответ, Эйджиро осознал, что не помнил, когда в последний раз они делали это. Прошло уже так много времени — он был поражён.       Конечно, между ними были поцелуи. Всякие маленькие, например, в макушку, когда Кацуки спал, а Эйджи укрывал его. Тихо и осторожно, тыкался губами в лохматую макушку. Были утренние, слегка смазанные поцелуи, когда один из них был растрёпан со сна, а второй уже давно распланировал день. Были украденные между делами, быстрые, целомудренные. И в каждом из них была любовь, бесспорно. Но по-настоящему честных поцелуев не было давно.       Из-за нехватки витаминов губы у Кацуки были шероховатые. Заветренные. Но, целуя их, Эйджиро чувствовал, что не мог насытиться. Как сильно скучал по ним.       Кацуки сам отстранился от него. Первым. Слегка порозовевший, посмотрел на него сверкающими глазами. В уголках губ застыла лукавая улыбка. Он взял телефон с тумбочки, поднял рюкзак с кислородным баллоном и направился к выходу. В дверях напомнил, что будет ждать на улице. Пригрозил, что закопает в снегу, если не поторопится.       А Эйджиро смотрел ему вслед и пытался не зацикливаться на ощущении костлявого тела под руками.

* * *

      — А у тебя есть список желаний?       Эйджиро чуть не подавился от неожиданности. Денки подался вперёд, упёрся локтями в раздвинутые колени и уставился на расслабленно развалившегося в подвесном кресле Кацуки.       Они сидели в просто невероятно огромном зимнем саду в доме Тодороки. Было тихо, если исключить не громко играющую музыку. По ту сторону стёкол можно было увидеть, как Шото и Хитоши жарили шашлыки, а Мина и Эри скакали вокруг и играли в снежки.       Ничто не предвещало таких вопросов.       Кацуки лениво подвигал ступнёй — пушистый белый тапок покачался вверх-вниз — и забавно вытянул губы. Это была не та тема, о которой стоило говорить на празднике, и не тот вопрос, на который ему хотелось бы отвечать. Но он ответил:       — Есть. И я даже выполнил пару пунктов оттуда.       — О, правда? — Эйджиро удивлённо раскрыл глаза и вытянулся в лице. Он был обескуражен. Совершенно не думал об этом.       — Я почему-то был уверен, что ты видел, — Кацуки нахмурился. — Я же не прятал его.       — Я не беру твои вещи.       — Мм.       — А что там есть? — Денки подвинулся ближе. Его глаза блестели. — В этом списке. Что самое безумное?       — Явно не прокатиться на драконе, тупица, — Кацуки усмехнулся. Его пальцы беспокойно начали перебирать трубку канюли, накручивали на костяшки. Он не то чтобы нервничал… Скорее, пытался удержать то спокойствие, которое у него ещё было. — Наверное, усыновить или удочерить ребёнка.       Эйджиро пропустил выдох. Он не понимал, было ли это сказано всерьёз или просто чтобы Денки отвязался. Но.       Для него не было понятным… да многое. Многое в этом человеке, даже несмотря на столько лет совместной жизни и отношений, оставалось загадкой. Каким-то лабиринтом Фавна, из которого не было выхода. А если и был, то за ним открывались коридоры ещё более путанные и мрачные.       Ребёнка? Когда ты болен раком в прогрессирующей форме? Хотелось воззвать к разуму, мол, это сейчас рост клеток сильно замедлился, но завтра он может снова ускориться, и что ты будешь делать тогда? Отдашь ребёнка обратно в детдом, потому что не сможешь его воспитывать и растить?       Эйджиро внезапно понял что-то в момент своей слепой и молчаливой злости. Кацуки. Ни разу не понимал эту тему. Он всегда делал только то, что хотел. Его невозможно было заставить слушаться. И ведь он явно сам понимал то же самое. Что ребёнка им точно было некуда.       Он понял.       Жизнь с Кацуки сейчас была как состоять в отношениях не только с ним и Изуку, но и с больничными коридорами, кислородным баллоном и прозрачными трубками. С морем лекарств, руками на пульсе и страхом под рёбрами. И это при условии, что раз в какое-то там время они ещё встречались с химией и лучевой терапией.       Понял.       Желание безумное потому, что не сбудется.       — Кого бы ты хотел? — Изуку осторожно подошёл со спины. Он был в белой худи и джинсах. С мягкой улыбкой и блестящими, ещё не успевшими растаять снежинками, затерявшимися в тёмных волосах, он был сногсшибателен.       Эйджиро невольно сглотнул. Руки Изуку легли Кацуки на плечи и слегка их сжали. Собралась складочками ткань его худи. Кацуки запрокинул голову, посмотрел на него сквозь стёкла очков с лёгким прищуром. А Изуку склонился и подарил ему короткий поцелуй, тут же выпрямился — уже с другой, особенной улыбкой.       — Хрен знает, я не думал всерьёз, — Кацуки накрыл его руки своими и стиснул усеянные шрамами ладони. — У меня были более важные темы для размышлений, в отличие от вас, придурков.       "Потому что он понимает", — напомнил себе Эйджиро. С появлением Изуку структурировать свои мысли стало легче. Он мог снова думать рационально.       — Не говори, что ты даже не подбирал имена! — Денки подался вперёд с настолько открытым лицом. Изуку тихо рассмеялся. Кацуки приподнял ногу, будто собирался пнуть Каминари.       — Зачем, блять. У нас уже есть одна.       — Кто?       — Он загорелся идеей прийти сюда только когда узнал, что Эри тоже придёт, — Эйджиро засмеялся. Денки ахнул.       — Как грубо… Но в этом весь ты, да, Каччан? Практичный и правильный. Бесишь, ух, как же ты бесишь, — Каминари расплылся в широкой улыбке. Глаза Изуку весело сверкнули. — Ладно. Конечно, я не специалист по спискам желаний, но разве там не должны быть вещи, которые нужно обязательно успеть?       Кацуки ухмыльнулся. Затем фыркнул.       — Ты не в курсе, что такое мечта, идиот? Не все они сбываются — в этом смысл.       — Мне кажется, это ты не понимаешь смысла списков желаний. Ладно! А самое простое что?       Казалось, Денки не понимал, насколько эта тема была болезненной, очень близко к запретной. Изуку всё так же стоял позади Кацуки, всё так же массировал его плечи ненавязчивыми и лёгкими движениями. Взгляд у него стал цепким.       Знал ли он о списке? Могло ли быть так, что это он подговорил Денки, чтобы тот спросил? Эйджиро не мог сказать наверняка, но не удивился бы. Однако вместе с тем в груди у него было что-то горькое, надрывное. Ему казалось, он один был не у дел.       Кацуки пнул Денки в колено носком тапка. Вряд ли больно. И буркнул:       — Чтоб ты уткнулся, — а затем вздохнул, почему-то очень устало, — и просто покурить.       Эйджиро видел, как Изуку вздрогнул. Как чуть крепче сжались его пальцы. Как Кацуки откинул голову и слегка наклонил её вбок, мазнул по костяшкам Изуку щекой в немом жесте ободрения.       Эри принесла с собой мороз и комья снега.       — Мясо готово!       Кацуки отвернулся, моментально закрылся. А Денки с радостным воем побежал к девчонке, которую воспитывал вместе с Хитоши. Эйджиро он утащил с собой.       Странный момент был упущен. Но от непонятной боли в глазах Кацуки Эйджиро почувствовал себя плохо.

* * *

      Ему нужно было обратить на это внимание. Кацуки обронил важные слова, которые нельзя было игнорировать. Но Эйджиро проигнорировал.       Ближе к пяти вечера ему всё же пришлось взять одну из комнат. Усталость брала своё. Изуку остался присматривать за Кацуки, а Эри поклялась на мизинцах, что поможет. Поэтому спать Эйджи лёг с более-менее спокойной душой.       Когда он проснулся спустя два часа, внизу было шумно: судя по всему, веселье шло полным ходом. Его всего накрыло такой тёплой волной спокойствия. Он оставался в постели ещё какое-то время, наслаждался расслабленностью и спокойствием. Мягкими подушками. Тяжёлым одеялом, обнимающим со всех сторон.       Было приятно. Но он хотел вниз.       К этому времени в доме появились ещё несколько человек, с которыми он был знаком больше заочно. Они почти не общались, да и виделись крайне редко — с некоторыми Шото работал, с некоторыми они все вместе учились. Кто-то был знаком с ним через отца, кто-то через брата.       Это было не сильно важным. Для разморенного и довольного тихим днём Эйджиро особенно.       В одном из коридоров ему встретился Кейго. Это был не сильно высокий молодой мужчина со стильной, чуть небрежной укладкой. Кажется, Кацуки его тоже знал. Кейго был на хорошем счету в нескольких модных журналах, с которыми ему приходилось работать. С ним было легко находить общий язык и разговаривать, потому что харизмы в нём было непомерно.       Он улыбнулся Эйджиро. Его руки были заняты двумя тяжёлыми вазами, одну из которых Эйджи предложил помочь донести. Кейго благодарно просиял. Он сказал: "Мы планируем для малыша Шото шоу. Не уверен, что он в курсе, так что не говори ему, лады?". Эйджиро не смог не улыбнуться. Это было мило.       Когда они проходили мимо огромных окон, выходящих на крышу зимнего сада, где проходило всё веселье, Кейго неожиданно спросил:       — Ты счастлив?       Эйджиро чуть не споткнулся. Вопрос заставил его задуматься. На это можно было ответить целой массой различных вариантов. Но он предпочёл им всем удивлённо-осторожное:       — А разве не должен быть?       Перед ним был красивый мужчина с томной ленцой в глазах. Всё в его облике вынуждало ему довериться, противиться было сложно. Но Эйджиро всегда, каждый раз, видел эту хищность в разрезе его глаз. В том, как будто бы незаинтересованно он прикрывал их. Как цепко следил за окружением.       Он много знал в принципе и что-то обо всех. Он и сам по себе смог добиваться высот. Но особое положение на счету у отца и брата Шото давало ему возможности взлететь ещё выше, видеть ещё больше. Кацуки о нём всегда говорил: "С этим будь осторожнее". Просто потому, что у них не очень ладилось. Так Эйджиро думал.       На самом деле он понимал. Глядя на мужчину, которого называли Ястребом, он чувствовал. В голове у Кейго было всё, что угодно. Он не был ординарным. Такие люди и восторгали, и пугали.       Он был многогранным. Хорошее слово. Утончённый и величественный, Кейго поначалу казался заносчивым и высокомерным. Изуку он нравился, и это было вполне взаимно. Они любили фотографироваться вместе, у них было несколько общих снимков. Несмотря на ворчание Кацуки, Изуку каждый раз мягко смеялся и показывал лучший результат.       В общем-то получалось, что Эйджиро тоже был с Кейго в неплохих отношениях, хотя до близких было далеко. Они мало общались, но он знал о нём что-то всё равно. Иногда, сталкиваясь на улицах города, они разговаривали без всяких преград и намёков на неудобство. Эйджиро его уважал. Но сближаться не спешил.       По крайней мере, он был честным.       — Я не очень шарю в полигамии, — он облокотился на стену с задумчивым выражением на лице. Сложно было сказать наверняка, но Эйджиро не чувствовал, будто его дурили. — Может, это вовсе не моё дело, мне просто интересно. Так что можешь не отвечать. Вы никогда не ревнуете друг друга к друг другу?       — Хочешь попробовать? — Эйджиро не смог сдержать улыбку. Глаза Кейго выразили удивление. — Иногда бывает. Сложно найти для всех своих партнёров одинаковое количество времени. Но мы стараемся. Эй, они что, что-то учудили?       Кейго моргнул. Затем рассмеялся. Покачал головой, мягко потряхивая пушистыми волосами.       — Я просто, — он фыркнул, — видел, как малыш Бакуго смотрит на Мидорию, когда они фотографировались. Мне показалось это очень важным. И сложным. Поэтому я спросил.       — О.       Эйджиро не смог сдержать вздох облегчения. Он был рад просто знать, что ничего не случилось за момент его отсутствия. Что Кацуки не стало хуже, что они не поругались, что они не договорились съехать от поехавшего на почве беспокойства бойфренда. Так, варианты.       — Кацуки его очень любит, — он улыбнулся совсем иначе. — Не могу его осуждать: Изуку нельзя не любить.       — Тебя это не ранит?       — Должно бы, наверное. Иногда я так ревную, — Эйджиро рассмеялся.       У него были только приятные воспоминания. Волнительные. Всякие разные. Он хранил их трепетно.       Когда-то давно, когда всё только начиналось между ними, он был переполнен страхом. Был совершенно не уверен в том, что выйдет что-то хорошее. Его пугала перспектива делить любовь на два, быть вторым для каждого из них и третьим для всех троих.       Но они выстраивали отношения долго и упорно. Работали над ними — все вместе. Столько разговоров между ними было, столько всяких перепалок на пустом месте. Драк. Скандалов. Споров. Слёз и смеха. И поцелуев. Такой путь пройден, что глупо было сейчас обижаться на что-либо.       Ревность Эйджиро никогда не была настоящей.       Он подумал: "Я бы не состоял с ними в отношениях, если бы это причиняло мне боль". Ему казалось, что это было видно.       Сейчас вспоминать было даже забавно, но, грубо говоря, Изуку ему поначалу не очень нравился. Он был прилипчив, казался немного ненормальным и всюду таскался за Кацуки. Сам Кацуки делал вид, что его это бесило. Кидался стульями и сбегал через окна на первом, иногда на втором этаже. Но Эйджиро уже тогда знал — мелкий ему нравился, к тому же долгое время.       Сам он Изуку не рассматривал в романтическом смысле, хоть и дружил с ним. Ему было смешно за всем этим наблюдать. Но когда он спросил у Кацуки, тот не стал отпираться. Несмотря на то, что его симпатия к Изуку делала Эйджиро неприятно.       Он не сказал "нет", даже когда сам Эйджиро ему признался.       К тому моменту он уже, кажется, принял какое-то решение.       А потом собрал их всех за столом комнате, где они жили во время учёбы, и сказал:       — Я не собираюсь выбирать между вами двумя, — жёсткий взгляд скользнул с одного на другого. — Можете не принимать этого, мне плевать. Я пойму и держать насильно не буду. Но я хочу вас обоих. И быть хочу с обоими. Если кто-то не хочет — пожалуйста, блять, вперёд, выходите из-за стола.       Тогда Эйджиро, незнакомый с такими вещами и не привыкший к ним, был напуган. Когда он рос, его учили совершенно другому. До какого-то момента он даже не думал, что его любовным интересом будет не девушка, о чём речь.       Полигаминые отношения порицались в обществе, никто их не понимал. О них можно было услышать в фильмах, посмотреть интервью. О таком говорили шёпотом, с нервным хихиканьем, заглушая ладонями. И вот ему предлагали стать одним из этих.       На лице Изуку был такой же испуг — странным образом, это успокаивало. Они оба были обескуражены. Оба были поражены глубоко внутри, в то время как Кацуки, казалось бы, сидел перед ними абсолютно спокойный. Но именно то, как плотно он в себе закрылся, говорило о том, как для него это было важно.       Глядя на него тогда, Эйджиро точно знал: он тоже нервничал.       Изуку был первым, как и всегда. Первым пошёл навстречу и решительно кивнул:       — Я смогу, — его глаза горели решимостью. Кацуки смотрел на него в ответ так, будто никогда не сомневался в нём. Это задело Эйджиро. — Пойду за тобой куда скажешь, Каччан. Ты же знаешь. Правда, для меня это в новинку, я никогда не пробовал ничего подобного, — он неловко засмеялся и потёр затылок рукой, и затем протянул Эйджиро раскрытую ладонь. — Но я не вижу причин отказываться.       Эйджиро завис на руке, что звала его вперёд. На линиях, лежащих на внутренней стороне ладони Изуку — мягкой, надёжной. Он совсем не знал, что делать, в голове было пусто и шумно. Несмело потянувшись в ответ, он сжал руку Изуку и слабо кивнул, сжавшийся на краешке стула, сгорбившийся.       — Не уверен, что это правильно, и что такое по мне, — пробормотал он, — но давайте попробуем.       Такое решение он принял.       — Что для нас правильно, решаем мы, — Кацуки фыркнул. Сколько воли и силы в нём было. Эйджиро видел гордость в его глазах. Уверенность, которой в нём самом, не-а, не было. Но он хотел, чтобы была. — Это, блять, наша жизнь, и именно нам её жить. Свою я хочу прожить на максимум, на полную катушку, с хреновыми искрами из-под колёс. С вами или без, — а затем вдруг фантомная улыбка коснулась самых уголков его рта. — Но лучше с вами.       Так, методом проб и ошибок, они пришли к тому, что имели сейчас. Выросли, устаканили отношения, переехали в квартиру побольше, на этот раз купленную на скопленные деньги — их первую настоящую, совместную. И Эйджиро вдруг обнаружил себя на той границе, где приходишь к какому-то пониманию, простому и ясному: Изуку ему был тоже по-настоящему нужен.       Он вдруг понял, что без него всё тоже будет совсем не так. Он не был уверен, что они с Кацуки продержались бы так долго сами по себе. Что между ними всё было бы так же слаженно и хорошо.       Между ними всеми была своя особенная рутина. Свой способ общения. Раз в неделю они точно собирались вечером, чтобы просто поговорить. "Как прошёл ваш день?". "Есть ли что-то, что вы хотите сказать друг другу? Мне?". "Что вам не нравится? Как мы можем это исправить?". "Я хочу, чтобы нам всем было комфортно друг с другом".       "Я люблю вас обоих".       Плюс море разнообразных матерных вариаций от Кацуки, конечно же. И поджопники от него же.       Каждый такой разговор им всем давался поначалу сложно. Трудно было раскрепоститься и быть честным, страшно было обидеть, ненароком задеть. Но снова и снова, становилось легче.       Эйджиро не прятался за глупыми улыбками и безликим "да всё хорошо, в принципе", а Кацуки меньше оборонялся. И в какой-то момент все они оказались не только по левую сторону друг от друга, но в ней — сердца их были открытыми.       Сердце Эйджиро приняло Изуку, как родного. И когда это случилось, оказалось, что место для него там всегда было. Специально заготовленное.       Это шокировало в начале. А потом стало неотъемлемой частью всего, что было для него важно.       Хех. Широкая, яркая, настоящая улыбка Изуку того точно стоила. И тёплый, наполненный гордостью и любовью взгляд Кацуки, когда он на них смотрел, сначала исподтишка, а потом уже прямо, был тоже бесценным.       Был ли Эйджиро когда-то вообще в жизни счастливее, чем с ними? Да вряд ли.       Поэтому сейчас он с уверенностью говорил:       — Я знаю, что они меня любят, иначе мы не были бы вместе. — Потому что разговор о честности и искренности состоялся между ними ещё на самом берегу, прямо перед тем, как они вошли в тёмные холодные воды неизвестности в поисках тёплых течений и правильных решений хотя бы по колено. — Меня очень радует то, что между ними тоже есть эта любовь.       — Изуку сказал то же самое, — Кейго ухмыльнулся. — Круто, что вы такие осознанные и разговариваете. Но а я… Я бы не смог. Делить партнёра с кем-то — это не моё.       — Так и знал, что ты его спрашивал, — Эйджиро неловко рассмеялся, — Кацуки бы тебя послал. До них я тоже о таком не думал. Но они всё перевернули и поставили так, как им захотелось. И не то чтобы я был прям сильно против, знаешь ли.       Без преувеличения, это было лучшим решением за всю его жизнь.       Кацуки и Изуку нашлись всё в том же саду, лежащими в гамаке. С вершины лестницы было хорошо видно. Их конечности были переплетены, а голова Кацуки уютно устроилась у Изуку на плече. Они казались такими умиротворёнными. С этими полуулыбками, закрытыми глазами. Мягкими поглаживаниями Изуку пальцами по плечу Кацуки.       — С добрым утром, красавица, — Денки хихикнул. Хитоши, в руках у которого он сидел, сдержанно кивнул. Шото только моргнул в ответ.       — Мы порезали торт без тебя, — сказал он. — Прости.       Эйджиро хрипло засмеялся и встрепал волосы на макушке.       — Стопроц он был офигенно вкусный! Ты ведь у Сато заказывал?       — Эри.       — Тогда точно! Уверен, вы припрятали для меня кусочек повкуснее.       Крошечная улыбка поселилась в уголках губ Шото. Эйджиро просиял в ответ. Денки восхищённо вздохнул.       — Подхалим.       Ему Эйджиро показал гримасу и с позволения скользнул дальше, вглубь сада, где было больше деревьев и клумбы с цветами. Тут были высокие панорамные окна и стеклянный потолок, свет фонарей и гирлянд наводнял пространство. Легко было поверить в то, что никаких стен не было вовсе.       Он не сразу решился подойти ближе. В этом уголочке сада было тихо и по-особенному спокойно. И эти двое лежали тут, как из другого мира, такие неземные.       Изуку открыл глаза первым и улыбнулся ему. Эйджиро склонился, чтобы поцеловать эти губы.       — Как ты себя чувствуешь? — голос Изуку звучал хрипло. Пальцы зарылись Эйджиро в волосы, ласково их потрепали. Эйджи подался навстречу его руке, как настоящий пёс, и расслабленно выдохнул.       Он почувствовал холодную руку Кацуки на шее и прижал её ближе. Так хотелось её согреть.       — Лучше, — он улыбнулся и поцеловал угловатое запястье Кацуки. — Вы не устали? Не хотите домой?       — Не хотим, но, — Изуку чуть кивнул на Кацуки, который продолжал лежать с закрытыми глазами, — ему нужно спать. Он устал больше меня.       — Не верю, — сипло протянул Кацуки. — Ты носился с Эри весь вечер, как сумасшедший. Я не могу быть уставшим больше тебя, тупица. Я же не такой слабак.       Изуку хмыкнул.       — Ещё как можешь. Быть тобой — одна сплошная непосильная ноша.       Кацуки так сильно лягнул его, что Изуку слетел с гамака и со сдавленным "уф" рухнул на пол. Ухмылка победителя растянулась по бледным губам Кацуки. Яркая и насыщенная.       Держа гамак, чтобы не раскачивался сильно, Эйджиро смеялся. Он чувствовал, каким умиротворенным был этот вечер. А забравшись с ногами, обнял Кацуки за талию и сплёл их ноги. Вот теперь стало совсем хорошо.       — Поехали домой, а? — он нежно улыбнулся, оставил на бледной коже невесомый поцелуй. — Купим лапши, сварим твой любимый удон. Проснёшься, поешь.       Руки Кацуки обняли его в ответ, вау, так осторожно. Скользнув по плечам, нашли себе место на острых лопатках. Этим вечером даже мерное течение воздуха в трубке не портило светлого настроения, погрузившего Эйджиро в нечто, похожее на кокон.       — Вообще-то, — Изуку пихнул его в спину, но с расчётом на то, чтобы не сильно — он не хотел навредить по-настоящему, просто был врединой, — мог бы помочь мне подняться.       — Прости-прости, — Эйджиро даже не попытался сдержать смех. И всё равно прижался к Кацуки ближе, будто пытался скрыться, спрятаться подальше от наверняка отбившего зад и локти Изуку.       Кацуки закатил глаза.       — Да хрен с вами. Давайте просто придём и ляжем спать.       Эйджиро прижимался ухом к его груди и слышал мерное биение сердца. Чувствовал, как она приподнималась и опускалась в дыхании. Какой хрупкой была талия Кацуки в его руках, там, где он обнимал его. Но отчего-то этим вечером страшно ему не было.       Этим вечером он ощущал тепло. И любовь. И наслаждался каждым мгновением. Ему очень хотелось оказаться у Кацуки внутри — в самом романтичном из смыслов.       — Звучит как отличный план.       Вечер догорал в тихих звуках музыки, наполняющей сад, как далёкий-далёкий прибой. В звуках смеха и неразборчивых разговорах, доходящих сюда из того места в саду, где собрались все остальные. Колокольчиком звенела Эри, что-то рассказывала. Голос Хитоши был полон нежности, когда отвечал ей.       Они досидели с остальными почти до самой ночи. Эри надела Кацуки на голову венок из цветов, хотя потом этот венок оказался уже в волосах у Изуку. Эйджиро ими любовался.       Денки и Хитоши ненавязчиво препирались, два влюблённых дурака. Спорили, кто съест последний кусок торта, а кому хватит на сегодня глинтвейна. Шото слабо улыбался, а когда Эри позвала его потанцевать, даже не подумал отказывать.       Они танцевали у большого камина в гостиной, где были Кейго и Тойя, и отец Шото, и Мина, снимающая всё на камеру. Было так спокойно и хорошо, и так тепло. Эйджиро смотрел на россыпь золотистых огоньков сквозь бокал с шампанским и представлял, что ловил звёзды.       Изуку сплёл их пальцы. В его глазах любви было ничуть не меньше, а звёзд в разы больше — он нежно улыбался, протягивая Эйджиро с Кацуки к себе ближе. В свои объятия.       Кацуки положил голову ему на плечо. Был податливым и спокойным. На губах у него теплилась едва заметная улыбка — она была настоящей.       Эйджиро ткнул ему в бок пальцем.       — Ты какой-то совсем котёночек сегодня. Что-то задумал?       Кацуки опасно выгнул этот палец в обратную сторону. Медленно, перевёл взгляд на Эйджиро и улыбнулся шире.       — Нашёл труп, который закопаю. Знаю одно хорошенькое местечко.       Пожалуй, смеялся Эйджиро совсем не тихо. Но ему было плевать на это. Он был абсолютно, бескрайне расслаблен.       А поздней ночью, когда проснулся от того, что в постели были только они с Изуку, он нашёл Кацуки на балконе.       Курящего.