20.01
20 января 2023 г., 12:00
Примечания:
никогда не была на приёме у адекватного психолога, поэтому понятия не имею, как проходят сессии
Места в кабинете Шинсо было не много, но зато было уютно. Ненавязчиво пахло лесом и дождём. На Эйджиро это действовало успокаивающе. Эйджиро, который переживал чуть больше, чем обычно. Потому что ему предстояло столкнуться со страхами и наконец-то выйти с самим собой на разговор. Не с будущим Эйджиро, которому предстояло разгребать проблемы. Нынешнему.
Может, ему было бы спокойнее, если бы специалист перед ним сидел непредвзятый. Не то чтобы он не доверял этому, конечно, это было не так. Но.
Он должен был сделать это перед Хитоши. Перед мужчиной, чьему ребёнку менял подгузники, когда тот болел и лежал с температурой под 39. Парнем, которому в то же время Изуку делал компрессы и которого заставлял пить таблетки. Мальчиком, для годовалой девочки которого Кацуки грел смеси и которую кормил, трогательно укачивая в руках.
И это было нормально: в обществе так было принято, чтобы старшие заботились о младших. Чтобы друзья помогали друг другу. Но именно их дружба сейчас вставляла палки в колёса красноречия Эйджиро. Из-за этого язык так плотно прилип к нёбу.
Хитоши сидел напротив, собранный и взрослый. С усталыми глазами, совсем как у его опекуна. Такой же надёжный. Тоже переживал — Эйджиро видел, потому что знал, куда смотреть.
Игра в гляделки начинала немного действовать на нервы. Хитоши покрутил ручку в пальцах.
— Если мы будем молчать дальше, я вполне возможно могу сойти с ума, — почти смущённо произнёс он.
Сам не зная почему, Эйджиро рассмеялся. Смех не был весёлый, звучал тяжело и натянуто. Но это помогло ему немного расслабиться.
Хорошее лицо при плохой игре, а?
— На… —Эйджиро нервно облизнулся. Поёрзал в этом раздражающе удобном кресле, в котором хотелось, но не получалось расслабиться. Посмотрел исподлобья и неловко улыбнулся. — Наверное, мне будет полегче, если ты будешь задавать вопросы.
Хитоши понимающе хмыкнул и сложил руки на столе. Ручка лежала рядом с открытым блокнотом, куда он собирался записывать всё, что ему покажется важным.
— Хорошо. Тогда я начну с простого. Расскажи, когда всё началось? Под "всё" я имею в виду твой отказ от собственной жизни.
Он этого не сказал, но в глазах у него явственно горело "который ты не можешь отрицать, потому что всё слишком очевидно". Пожалуй, так и было.
Эйджиро не видел смысла умалчивать. Не потому, что Хитоши наверняка её увидел бы. Для начала, он и правда был хорошим специалистом. Лучшим в их городе. А во-вторых, он и так всё знал.
Но терапия включала в себя проговаривание проблемы, а заминать её тоже смысла не было. Эйджиро устал. Правда. Он хотел бы, чтобы ему было легче.
Он сжал пальцы на краю стола. Тихо и мерно покачивался маятник. Он собирался с мыслями, но хватило его только на:
— Мне кажется, сразу, как мы узнали диагноз.
— То есть примерно пару лет назад?
— Ну, чуть позже? — он неуверенно пожал плечами. Отвёл взгляд вбок. — Поначалу я изматывался настолько, что попросту выключался. Нам с Изуку приходилось дежурить по очереди.
Хитоши оставил короткую запись на странице в чёрную линейку. Тихий скрип ручки успокаивал. Эйджиро давно его не слышал. Раньше этот звук заполнял комнату в те моменты, когда Изуку без ума что-то строчил. И потом, позже, когда эстафетную палочку перехватил Кацуки.
Что он там писал? Эйджиро никогда не получал ответов.
— Ему пришлось со мной подраться, чтобы я позволил делать ему что-то самостоятельно. Мы водили его на химию, лазерная терапия помогала, и ему становилось лучше. Я ему доверял. Расслаблялся немного. А как только заканчивался курс лечения, он снова начинал уставать быстрее. Был вялым и апатичным, капризничал. И в те моменты я снова начинал паниковать.
— С чем была связана твоя паника, как думаешь?
— С моим страхом потерять его, конечно же. — Эйджиро вскинул брови. Он заметил, что с каждым уже сказанным словом говорить становилось легче. Если поначалу для него всё это казалось неправильным, потому что ни о какой непредвзятости не шло и речи, то теперь он чувствовал себя комфортно. Он говорил с другом. Никто его не осуждал, не обвинял, не пытался исправить. Ему помогали. Он в этом нуждался.
Может, зря он так думал? Погружался в это доверие? Позволял себе стереть любую дистанцию?
Эйджиро не хотел больше оставаться с этим всем наедине.
— Я много думал об этом последнюю неделю. Я понимаю, что это неизбежно, но всё равно не чувствую, что готов. Я боюсь представить, что будет, когда это произойдёт, не могу увидеть дальнейшей жизни. Без него… — он сглотнул сухость во рту, — всё будет не таким, как я привык.
— Но у тебя ещё есть Изуку.
— Точно, есть. Но я… Не знаю, это немного не то. Я люблю их обоих, так как я могу забыть про одного из них, да? Заменить его вторым? Так я думал. Но даже так, кажется, я всё равно в какой-то момент больше сконцентрировался на Кацуки. Он был довольно слаб и напуган, и я решил, что должен быть рядом и помогать ему. Но чем больше оставался с ним, тем сильнее моё внимание собиралось вокруг него и… его болезни. Я уже не помню, когда хотя бы день не думал о том, где купить баллон подешевле или какое завтра он будет есть пюре, потому что с черносливом он ненавидит, а его как раз навалом.
Пусть смех был коротким, но смеяться было теперь легче. Это чувство было приятным. Чувство, что ему было можно. Что жизнь была в нём.
Хитоши смотрел на него с лёгким намёком на тепло в глазах.
— Кажется, связь между вами всё же крепче, чем с Изуку, не так ли? — он чуть
навалился на сложенные руки. — Это из-за того, что ты проводил с Кацуки гораздо больше времени, чем с ним? Или даже… чем он?
— Наверное, да, — Эйджиро скользнул взглядом в сторону. Вспоминал. — Мы договорились, что я буду искать варианты работы из дома, потому что нужно было присматривать за Кацуки. А Изуку продолжил работать в штатном режиме, потому что нам нужны были деньги. Так как я был в больнице и беседовал с врачом, мне было легче ухаживать за Кацуки, чем объяснить всё Изуку. Плюс я проходил курсы по уходу и поддержке, все эти группы, знаешь. Поэтому мы решили так. Это было удобнее, чем нанимать кого-то.
— Как думаешь, испытывает ли Изуку зависть или досаду из-за того, что ваши обязанности разделены не совсем равномерно?
Эйджиро моргнул. Об этом он особо не задумывался. Больше был заинтересован тем, что происходило между ним и Кацуки, и с ним самим. Давая ему время подумать, Хитоши сделал ещё несколько записей в книжке. Эйджиро молчал.
Даже если Изуку не говорил об этом вслух, Эйджи вдруг подумал, что это действительно было так.
На Изуку лежала финансовая часть, которая выбивала из него все силы до последней. Всё, на что его хватало по приходе домой, это поцеловать своих парней и выключиться на краю кровати. Он мог даже не ужинать, забыть почистить зубы и не застирать носки. Но только не проигнорировать состояние мальчиков, которым распахнул сердце.
На Эйджиро же была вся работа по дому и обязанности по присмотру за Кацуки, таким себе взрослым капризным ребёнком. Это было тяжко даже несмотря на то, что тот работал за ноутбуком, когда состояние позволяло ему. А пока он был занят, Эйджиро занимался уборкой и, иногда, готовкой. В те моменты, когда ему удавалось отвоевать кухню.
Помимо этого он бегал по магазинам и отчитывался перед Изуку. Проверял состояние Кацуки и пичкал его таблетками строго по расписанию.
В дни, когда Кацуки не был в состоянии стоять за плитой, приходилось ещё ломать голову над тем, что всё же приготовить. Ему нужно было кормить самого большого вредину на свете и заморочиться над тем, что бы приготовить Изуку. Собрать бенто на работу.
Он знал, что Изуку в любом случае не будет жаловаться. Что улыбка его будет переполнена благодарностью, а стеклянные от усталости глаза наполнятся любовью. Но он не хотел делать что-то спустя рукава. Это выжимало.
Они изматывались все трое, но всё это нельзя было сравнить с бешеным графиком работы Изуку. Изуку, который долгое время пахал, как не в себя, совсем без выходных, а до кучи ещё нагружал себя подработками. Он перестал, но только когда свалился в обморок от переутомления и попал в больницу. Только полежав под капельницей, он более-менее успокоился. Им пришлось серьёзно поговорить.
Печально. Но тогда у него наконец-то появилась возможность видеться с Кацуки почаще.
Подводя черту, получалось, что Изуку был практически в абсолютном неведении относительно того, что происходило дома, пока его не было. Он имел лишь какое-то представление о состоянии Кацуки, да и то основывалось в основном на словах Эйджиро. На его больше шутливых жалобах, постах в твиттере и фотографиях, которыми они обменивались.
В те страшные, самые первые дни-недели-месяцы Изуку был дальше всех от Кацуки. Даже Денки мог в любой момент прийти. И пусть даже Кацуки каждый раз строил жуткие гримасы, все знали, что он был рад.
Хитоши ждал. Эйджиро неловко прочистил горло.
— Думаю… Думаю, да. Я был бы удивлён, если бы нет. Уверен, что да, ответ положительный. Изуку бы хотел быть с нами почаще. С ним.
— Он тоже испытывает тревогу?
— В какой-то степени. Не такую большую, наверное. Он… не рассказывал.
Хитоши слегка вскинул бровь. Эйджиро нахмурился. Он упускал. Очень много всего от него ускользало. Снова заскрипела ручка.
— Расскажи, как ты себя чувствуешь рядом с Кацуки. С чем это можно сравнить?
— Ой, ну, — а вот тут на самом деле тоже можно было особо не думать: Эйджиро чувствовал себя ужасно. С одной стороны, он был на нужном месте, ведь оно было рядом с человеком, которого он любил. А с другой, всё было очень плохо. И в добавок он себя накручивал. — Как будто я рядом с реактором.
Хитоши молчал. Молчание затягивалось. Эйджиро ощутил острую, сокрушительную, такую незнакомую потребность в том, чтобы продолжить.
— Он как будто отравляет меня. Я чувствую себя рядом с ним плохо, потому что думаю о всяком, много боюсь. Мне страшно, что что-то я делаю не так, и что чем-то могу навредить. Что в чём-то не достаточно хорош. Что где-то не настоял на чём-то, а должен был. Он, там, не съел что-то, и я рукой махнул, мол, не впихивать же в него. А надо было бы — ему всё-таки жрать нужно, и витамины нужны, и силы. И энергия.
— Что хорошего в том, чтобы находиться рядом с реактором? — голос Хитоши стал ещё чуть тише. Эйджиро почувствовал, как это его успокаивало. Неосознанно, он следовал за ним.
— Это как… любимая работа, только не работа. — Эйджиро ненадолго задумался. Щёлкнул пальцами. У него была другая аналогия. — Это как найти метеорит и изучать его. Он облучает тебя, но ты не можешь остановиться. Ты космос любишь, бредишь им, а тут ещё и метеорит, такое сокровище! И не хочешь, чтобы досталось кому-то другому. Нобелевку хочешь. Ну или, хрен знает, не изучаешь, просто любуешься. Сдохнешь, но отдать не можешь. Твоё ведь.
— Что ж, — с чуть задумчивым выражением на лице Хитоши откинулся на спинку стула. Взгляд его был обращён на Эйджиро и казался светлым. — Я вижу, что ты рассматриваешь его не только в романтическом ключе. Ты видишь в пребывании с ним обязанность, но важно понимать, что ты не обязан находиться с ним.
— Но он умирает… — Эйджиро почувствовал себя растерянным. Хитоши понимающе кивнул и снова подался ближе. В прямой спине затаилось знание, обещание справиться и помочь, а Эйджиро верил этому.
Когда Хитоши заговорил, он звучал негромко и спокойно:
— Прежде всего, тебе стоит запомнить, что он жив. Он умирает, но в первую очередь, всегда, он ещё живой, и он в здравом рассудке. У него не запущенная шизофрения. Он прекрасно понимает, что с ним происходит. Ты не видишь этого, но твоя опека слишком навязчивая. Она давит вас обоих.
И каждое сказанное им слово проникало Эйджиро прямо в голову.
И ему захотелось поспорить. Захотелось манипулятивно оскорбиться. Сказать, что всё было не так. Что нет, он не гиперопекал Кацуки. Не вредил ни себе, ни, тем более, ему, не делал плохо никому из них. Он помогал. Он присматривал. В какой-то мере спасал эту чёртову жизнь, которую Кацуки грозил прервать, если они с Изуку будут чувствовать себя хуже из-за него.
Почему Эйджиро был не прав? В чём он ошибался? Он ведь боролся до последнего, так почему сейчас ему говорили, что он совершал ошибку?
Стоило злости схлынуть, он осознал: спорить было бесполезно. Хитоши был прав.
Эйджиро чувствовал усталость. У него как будто не осталось никаких сил после этой маленькой бесилки. Внутренне он был словно сгоревший. Прислушался к себе, но там, где обычно было хоть что-то, осталась только пустошь.
Он поднял на Хитоши тяжёлый взгляд.
— Что ты предлагаешь?
— Попробуй почаще смотреть ему в глаза, а не на канюлю.
Это было странно. То, как Хитоши одновременно и соответствовал, и отличался от придуманного Эйджиро образа специалиста. Вместо того, чтобы смотреть на ситуацию сильно сверху, Хитоши лишь слегка приподнимался над ней, чтобы у клиента не создавалось ощущение, будто над ним преобладали. Будто они приходили к выводам вдвоём. Как будто он тоже принимал решения.
Он предлагал решение, а действия оставались за Эйджиро. Основная работа была на нём. И это создавало чувство нужности и правильности.
Хитрый и умелый манипулятор, Хитоши выражал нужную человеку напротив поддержку через простые жесты. Ему не было всё равно, он не пытался притворяться.
Прямо в разговоре с Эйджиро он показывал, что тоже переживал. Может, Кацуки не был лучшим, но он тоже был ему другом.
Они все вместе напивались после того, как каждый из них защитил диплом в разное время. Вместе поздравили его с опекой: сначала когда Айзава-сенсей добился победы, потом — когда он уступил Хитоши. Вместе воспитывали её и подтирали ей сопли. Вместе отмечали праздники.
У Эри было целых три крёстных отца. Вот насколько близки они все были.
— В глаза?
Хитоши позволил себе слабую улыбку.
— Они же у него красивые, разве не так?
— Чертовски.
— Смотри в них и напоминай себе, что он Бакуго Кацуки — прежде всего твой парень, живой и настоящий. А только потом, где-то после сотой позиции, онкобольной, который не всегда нуждается в твоей помощи.
Что не казалось Эйджиро правильным, ведь:
— Это… же важно, разве нет? Я же должен быть начеку. Вдруг что-то произойдёт?
Хитоши снова прикрыл глаза. Уголки его рта больше не были трогательно чуть приподняты.
— Эйджиро. Ты забываешь самое главное. Вас трое. Если ты не сможешь среагировать вовремя, в чём я сомневаюсь, тогда Изуку сможет. Не успеет он, Кацуки точно почувствует и даст вам знать. Если вы в отношениях, вы должны доверять друг другу, а не тащить крест по очереди. Вы должны взять его все вместе и идти нога в ногу в общем темпе, а не тянуть одеяло на себя. Понимаешь?
Эйджиро немного помолчал. Никто его не торопил, и он думал над разговором. Хотя для него было сложно представить, как реализовать всё услышанное и выведенное в жизнь. Сесть и поговорить? Но они уже делали это. И разговоры о болящем ни к чему не привели. Кацуки только разозлится снова, как в предыдущие разы.
Хотя теперь Эйджиро понял, почему это происходило. Причиной был он сам. Именно он угнетал Кацуки своей заботой, которая для него, наверное, и вовсе ощущалась петлёй на шее.
Хитоши расслабленно, едва заметно качнул головой. Ручка снова заплясала между пальцев.
— Вижу, ты осознал. Ты испытываешь потребность в том, чтобы быть нужным, чтобы от тебя зависели. Твоё "я сам" не закончилось. Оно сильно прогрессирует, хотя этот период должен был закончиться уже много лет назад. Ты тянешь всё на себе, хотя рядом с тобой есть двое человек как минимум, готовых помочь. Уверен, если бы Кацуки мог, если бы ты только ему позволил, он бы ездил в больницу сам и в целом чувствовал бы себя лучше, потому что у него было бы право выбора. Так ведь? Он бы понимал, что сам за себя отвечает, а не отдаёт контроль в ваши руки. Что не обуза для вас. Уверен, вы пытаетесь доказать ему это, но ему важно именно почувствовать. Потому что он должен защищать вас, а не наоборот. Он всегда был авторитетом, даже в ваших отношениях именно он был инициатором. А теперь получается, что ты сместил его, взял командование на себя. И будто этого мало, он всё ещё в состоянии сам держать штурвал. Но ты ему этого не даёшь.
— Ох, я… Я понимаю, чёрт… — руки Эйджиро взлетели вверх, зарылись в волосы. Он был в лёгкой степени какого-то ужаса, что ли. Всё выглядело теперь таким неправильным, хотя всё это время, все эти месяцы, он старался быть правильным для Кацуки. Быть для него опорой. — Я же почти всё испортил…
— Но не испортил, — Хитоши тихо хмыкнул, — что уже хорошо. Я знаю, что это сложно, но уверен, ты справишься. Твоя тревожность вызвана тем, что ты слишком много на себя взял. Но теперь, когда мы оба напомнили тебе о том, что ты не один, должно стать полегче. Попробуй больше разговаривать с ними, меньше акцентируй внимание на раке. У Кацуки ещё много времени. Подумай о том, что он всё его отдаёт вам.
— Он обещал покончить с собой, если мы будем себе вредить, — тихо, почти убито признался Эйджиро под внимательным взглядом фиалковых глаз. Хитоши вскинул бровь. В остальном его лицо оставалось всё таким же беспристрастным. Но Эйджиро готов был поспорить, что заметку у себя в голове тот сделал.
Хитоши вырвал листочек из блокнота. Что-то написал мелким почерком. Сложил на нём руки, задумчивый.
— Но не сделал этого. Он даёт вам шансы. Его доверие к вам безгранично. Не думал, что буду говорить об этом, но он любит вас. И тебя, и Изуку. Ты это знаешь. Он ведь всё так же ворует твои толстовки, да?
— Точно, — по губам Эйджиро растянулась тёплая улыбка, когда он вспомнил Кацуки, всего такого противного и ершистого, в своей одежде. — Изуку прислал мне фотографию, где Кацуки спит с моей подушкой в обнимку.
Хитоши едва заметно улыбнулся. Взгляд у него чуть просветлел.
— Твоя работа перенастроить свои мысли. Не "он умрёт в любой момент", а "ему нездоровится, но он живой". Рано или поздно, да, он умрёт, но смерть — естественный процесс. Это грустно и больно, но мы не можем противиться ей.
Эйджиро бессильно кивнул и опустил голову, раздавленный этими словами, но согласный с ними где-то в глубине себя. Тяжесть действительности снова становилась реальнее некуда, оттого невыносимой.
Подождав немного в тишине молчания, Хитоши слегка склонил голову вперёд. Голос, до этого набравший обороты, снова стал тише.
— Я могу посоветовать тебе сделать как можно больше ярких воспоминаний с вами тремя, а не сидеть со страхом на коротком поводке, боясь, что в любой момент ему станет хуже. Что говорят врачи? Сколько у него времени?
— Айзава-сенсей — знаешь же его, да? — наш лечащий врач. — Хитоши слегка сощурился. Эйджиро не смог сдержать улыбку. — Так вот. Он сказал, что рост клеток заметно снизился. Лучевая терапия помогает, но долго это продолжаться не может. Предположительно полгода-год, где-то так…
— Это же хороший прогноз, разве нет? — Хитоши выгнул бровь. Оптимист, подумал Эйджиро. Год — это слишком…
— Этого мало.
Не сразу, но Хитоши кивнул.
— Я понимаю. Но ты не должен грызть себя за то, на что не можешь повлиять. Ты не можешь сделать так, чтобы рак в третьей или четвёртой стадии прошёл. Так просто не бывает. Ты можешь выбрать: провести эти полгода-год с ним в квартире, или же вы можете попробовать что-то ещё — попутешествуете, научитесь чему-нибудь. У вас ведь столько вариантов.
— Ты прав, наверное…
— Конечно, я прав, — фыркнул Хитоши, неожиданно оживший, — я для этого диплом получал. Чтобы быть правым.
Эйджиро ахнул.
— Вау. Никогда бы не подумал, что ты можешь так много говорить!
— Следи за словами.
— Ай. Угрозы. Разве это профессионально?
Лицо Хитоши снова стало непроницаемым. У него от Айзавы было всего куда больше, чем можно было подумать. Может, он был ему родным, всё же?
— Вижу, моя помощь тебе помогла.
Эйджиро улыбнулся и посмотрел на младшего; глаза того заметно смягчились. Прямо перед ним сидел мальчишка, выросший из несуразного подростка в мужчину, который сейчас растил ребёнка и помогал другим людям.
Может быть, подумал он, доверять — это не так сложно?
* * *
После разговора с Хитоши он чувствовал себя выжатым. Ему нужно было о многом подумать. Он видел необходимость в том, чтобы что-то изменить. Для начала в себе самом. Свои мысли и взгляды. — Нет ничего страшного в том, если у тебя не будет получаться, — сказал Хитоши. Взгляд его глаз ощущался разоблачающим. Эйджиро не смог найти в себе силы от него закрыться или сбежать. — Ты всегда можешь связаться со мной. В любом случае, у тебя есть люди, готовые подставить плечо. Не игнорируй их. В кармане у Эйджиро был бумажный лист, куда ему написали какие-то рекомендации. Всякие напоминания. "Я не могу выписывать тебе лекарства, сам понимаешь, я не психиатр. Но могу посоветовать вот это", — плюсом к ним Хитоши вписал едва читаемым почерком пару средств, которые должны помочь заснуть и немного сбавить тревожный градус. Хотелось верить, что это поможет. Теперь же Эйджиро не знал, чем заняться дальше. В твиттере было тихо: после поста Кацуки — первого за последние полгода — тот будто вновь ушёл в известное только ему одному подполье. С Изуку они переписывались всюду, где только можно было — тот убеждал, что всё было хорошо. Никаких приступов, никаких мозгоёбств. "Капризничает, — писал он иногда, а Эйджиро слышал буквально, как вздыхал, — как всегда. Мне кажется, он просто поддерживает какой-то образ". Образ занозы в заднице. Я головная боль Джека… Он зарылся в волосы пальцами и нервно встрепал их. После снова пригладил. Неизвестность давила на плечи. Отчаянно хотелось забить на всё и вернуться домой. Завалить своих мальчиков примерно тонной вопросов и застрять с ними в постели на пару дней. Чёрт с ним, с наказанием. Эйджиро действительно не мог отвечать за все поступки Кацуки и косяки, как бы ни хотел. Кацуки был взрослым человеком, который сам взвешивал риски. Он был достаточно сознательным, чтобы выписать плюсы и минусы целыми списками. Ему не нужен был родитель рядом. А вот партнёра могло не хватать. Похоже, Эйджиро оставалось только смириться со всей этой ситуацией. Она не нравилась ему, да и вряд ли бы нашёлся на всём свете человек, который поспорил бы с ним. Вряд ли нашёлся бы на всём свете человек, которому нравилось бы болеть раком или быть с тем, кто им был болен. Угнетающая опустошённость сменилась удивлением и какой-то радостью, которая всегда просыпалась внутри, стоило заметить Кацуки. Тот сидел на нижних ступеньках крыльца, спиной к выходу. Здесь, посреди улицы, заполненной людьми, казался как будто чужеродным, пришедшим с далёких звёздных земель. Эйджиро стоял в дверях и смотрел на него, пока изнутри ему не сделали замечание. Быстро извинился и вышел. Наверняка создал достаточно шума. Но Кацуки так и продолжал сидеть на месте. За спиной у него небрежной пузатой кучей лежал рюкзак с баллоном, трубка тянулась к нему. Эйджиро стиснул челюсти: "Не обращай внимания, не обращай внимания". Изуку рядом не было. Его не было видно ни на крыльце, в холле, где Эйджи ждал кофе из автомата. Вообще нигде. Кацуки был один. И чёрт знает, кто ему рассказал, да и рассказывал ли вообще кто-то. Эйджиро не мог отрицать того, что был рад его видеть. Немного несмело, он сделал последний шаг, разделяющий их. Прижал стаканчик с горячим содержимым к его плечу. Кацуки, казалось, слышал его, а может, чувствовал — не вздрогнул, даже не дёрнулся. Только поднял голову. Тут же хищно сверкнул глазами и принял кофе. Он не смотрел на Эйджиро, когда тот садился рядом. И вообще, казалось, не собирался ничего говорить. Выглядел так, будто случайно тут оказался. Трубка запуталась в длинных концах шарфа. Это он тоже игнорировал. Эйджиро сдержался, чтобы не поправить её. Неужели самому Кацуки это не мешало? — Не ожидал тебя увидеть, — вместо этого сказал Эйджиро. С языка у него чуть не сорвалось замечание, чтобы не сидел на холодном камне, ведь на улице был не май-месяц. Напоминание, что нужно было поберечь себя — Кацуки нельзя было болеть. Но и этого он не стал делать. Как же тяжело это ему далось. Но он не хотел откладывать на потом. Да и Кацуки был достаточно взрослым и самостоятельным, чтобы самостоятельно справиться с насморком. Да ведь? Пальцы Кацуки неловко дёрнули трубку — только тогда Эйджиро заметил, что он тоже нервничал. Кожа вокруг ногтевых пластин была истерзана по краям, с торчащими от нехватки витаминов заусенцами и красной из-за того, что её грызли до крови. Кацуки давно отделался от этой привычки. Было печально видеть его руки в таком состоянии. Эйджиро одёрнул себя. Снова. Не думать об этом. Не думать об этом. — На то и расчёт, — Кацуки хмыкнул. Слышать его голос спустя столько времени было чертовски приятно. Даже несмотря на сочащийся сквозь него сарказм. — Подумал, что ты будешь отнекиваться и сбежишь через запасной выход, если узнаешь, что я приду. — Я бы мог, — Эйджиро ухмыльнулся. Он оглянулся ещё раз, но знакомой тёмно-зелёной куртки с красными вставками так и не нашёл. Вокруг были люди. Каждый шёл по своим делам. Кто-то говорил по телефону. Жизнь была в них. — А где Изуку? Кацуки пожал плечами. — Хер знает. Дома, наверное. Был, когда я уходил. — Не говори, что сбежал. На какое-то мгновение Эйджиро действительно стало не по себе. Всё его внимание полностью сконцентрировалось на натянутом дыхании Кацуки. На том, с каким трудом он втягивал воздух через канюлю, как плотно при этом сжимал губы. Затем зрение расширилось. Эйджиро снова видел всё. Он сглотнул. Нервно, обвёл край стаканчика пальцем. В голове затихали шторм. Ему казалось, он оглох. Но Кацуки хмыкнул: — Думал. Но в этом не было необходимости, — негромко. А Эйджиро услышал. Немного склонился ближе, напряжённо посмотрел в бледное лицо. Холод лишь слегка сделал скулы Кацуки розоватыми. Совсем едва заметно. — Тогда это он сбежал? Кацуки скосил на него взгляд. — Я вижу, что ты только этого и ждал. Поэтому освободил ему квартиру, м? — он пытался казаться равнодушным. Пытался. У него не получалось. Они с Эйджиро были равны всё это время. — Я тоже ждал. Но нет. Упрямый сукин сын. — Странно, что он тебя отпустил. — Он же не ты, чтобы опекать меня круглыми сутками. Эйджиро тяжело вздохнул. Запустил руку в волосы на затылке и немного отстранился. — Ты пришёл сюда, чтобы засыпать меня претензиями и вести себя вот так? — Усталость снова накрыла его. Что-то внутри свернулось, стало бесцветным, каким-то безразличным. Пустота заполнила полностью. Кофе пролился в желудок неприятным обжигающим комком. Кацуки резко выдохнул и потёр лицо ладонью. Небрежно поправил шапку и опустил плечи, весь сгорбился. Казался таким уязвимым. — Нет, я… — он закусил губу, чему Эйджиро удивился. — Я просто… — Кацуки наконец-то повернулся лицом. Теперь его взгляд был пронзительным. Будто бы даже отчаянным. — Я чувствую себя дураком каким-то, окей? — Ты так пытаешься извиниться? — А что, — огрызнулся он, — так заметно? — Кацуки, — Эйджиро понизил голос. Он совсем не хотел скрывать больше того, что чувствовал. Всю эту усталость от происходящего. Кацуки требовал от него искренности с самого первого дня их знакомства, поэтому Эйджиро давал ему её теперь. Он не собирался собачиться тут с ним, быть ему врагом. Для него не было важным услышать "прости", ведь оно не гарантировало того, что Кацуки и правда всё понял. Он давал знать о том, что чувствовал, используя для этого действия. С ним всё работало так же. Слова не имели значения. Но Кацуки выдохнул резкое и практически слившееся с шумом улицы то самое: — Прости, — и Эйджиро замолчал. Он смотрел на него и пытался увидеть что-то, но Кацуки демонстрировал только решительность, смущение и нужду, и ничто из этого не было фальшивым. Эйджиро прожил с ним много лет, чтобы иметь представление о том, о чём он не хотел или не мог говорить вслух. Он видел. Кацуки не встретил реакции, которой боялся. Это дало ему возможность успокоиться и немного расслабиться. То, что Эйджиро молчал, позволило чуть больше. — Прости. Я перед тобой виноват. Повёл себя тупо. И сейчас тоже. На долгую секунду показалось, что мир остановился. Что замер тысячами удачно склеенных кадров. А затем кто-то снова нажал на плэй. Глубокие линии между нахмуренными бровями Кацуки постепенно разгладились, растворились, как видение. Только слабые следы остались свидетельством того, что они были. Едва заметный намёк на улыбку замер в уголках его рта. Он приставил стаканчик к губам и сделал большой глоток. Из-за этого его щёки забавно надулись. С каждым мелким глотком становились меньше. А Эйджиро просто смотрел на него. На то, как мягкие волосы выглядывали из-под тонкой шапки, а совсем лёгкие порывы ветра ворошили его и без того лохматую чёлку. Как блестел на солнце пирсинг — каждое колечко в ухе. Как язык скользил по укрытым корочкой губам. Смотрел. На длинные пальцы, обнимающие стаканчик. На скрещённые где-то впереди худые лодыжки, выглядывающие из-под коротких джинсов с рваными коленями. И не мог насмотреться. Кацуки устало выдохнул и снова повернулся к нему лицом. — Я скучал, — выдал намного более лёгкое, в его манере всё равно ворчливое. Недовольное. Что-то с "как же я устал тебя ждать"-оттенком, на самой границе между раздражением и обожанием. — Кудрявый дубака был со мной, но тебя всё равно не хватало. Я чувствовал себя виноватым за то, что ты плохо себя чувствовал, но он сказал дать тебе время остыть. Пикачу обещал передать тебе каждое наше послание, — он метнул в Эйджиро деланно-скучающий (серьёзно?) взгляд. — Он передал? Эйджиро просто не в силах был сдержать лёгкую улыбку. Смотреть на то, как Кацуки пытался казаться отстранённым, в то же время палился по полной, было потешно. Он решил подыграть. Кажется, это было весело. — Может быть, — протянул он, — я не помню. Может, он делал это, когда я спал. Зачитывал вместо колыбельной. Он хитро глянул на Кацуки, но тот… просто продолжил потягивать кофе. Всё ещё пытался не показывать эмоций, хотя глаза его сверкали. Дразнился так откровенно. Какие бы провокации сейчас Эйджиро ни использовал, он знал о них. Знал о каждой и не вёлся, но был спокоен — позволял. Кацуки был чуть припухший, отёкший и бледный. С тенями под глазами и чуть более острыми скулами. И всё равно казался мягким и нежным. Эйджиро отчаянно, до боли в груди хотелось его обнять. Он и правда сильно скучал по нему. — Как насчёт… — Кацуки запрокинул голову, подставляя лицо солнечным лучам. Опустил плечи. — Не знаю… Если хочешь. Сходим перекусим? "Ты хочешь поесть? Как ты себя чувствуешь вообще? Ты в порядке?" — чуть не сорвалось у Эйджиро с языка, но осталось на нём, пока не скользнуло по пищеводу вместе с безвкусной слюной. Он не завтракал сегодня, хотя Денки оставил ему еду. Он слишком нервничал перед встречей с Хитоши, поэтому сейчас был голоден. Его очень удивило то, что Кацуки сам предлагал поесть. Обычно за стол его удавалось усадить только с громким боем. За небольшую тарелку каши или пюре приходилось биться будто против целой армии, и то иногда бесполезно. Кацуки бесился, потому что съеденное легко могло вернуться тем же путём. Он чувствовал, когда это было близко. Но злило его не то, что тело так себя вело. Нет. Он болезненно — а значит злобно — переживал о том, продукты переводились таким образом. Это выводило его из себя. Так он говорил. Изуку нашептал Эйджиро поздней ночью, что причина была совершенно не в этом. Кацуки чувствовал вину за то, что их старания сливались буквально в унитаз. Сколько раз он бил себя за это, пока никто не видел? И наказывал своё тело за то, что не могло справиться с чем-то настолько простым и естественным? Эйджиро коротко качнул головой. Теперь это была их жизнь, тут нечего было делать. Горько, но пока сердце билось, он собирался ловить все возможные моменты. Кацуки так делал. Он хотел тоже. Это было тяжело. Но он всё равно хитро улыбнулся и поиграл бровями. — Так ты что, зовёшь меня на свидание? Кацуки посмотрел на него будто бы равнодушно. Будто бы. Как будто кто-то поверил бы ему, когда он сдерживал эту свою ехидную улыбку из последних сил. — Ты мой парень, вообще-то, — напомнил он. — Это нормально, звать тебя на свидания, — а потом вдруг затих и поджал губы. "Ты же всё ещё мой парень?" — читалось в глазах. Боги. Как глупо. Эйджиро — тот самый человек, кто мог бы составить несколько внушительных томов по Бакуго Кацуки с кучей сносок и дополнений, — улыбнулся в ответ глазами. Он поднялся и протянул руку. — Конечно. Идём, угощу тебя чем-нибудь. Было что-то удручающее в том, как Кацуки завис. Он смотрел ему в глаза, будто что-то пытался в них увидеть. Ответы, такие же не сказанные вслух, какими были не озвученными вопросы. Но потом взялся за протянутую руку и поднялся следом, кинув стаканчик в урну. Его рука была холодной, но держала крепко. — Это я тебя позвал, — проворчал он, шагая вдоль по улице в направлении уютного семейного кафе, открывшегося не так давно. — Первый. Я и буду платить. — О нет. Что же нам делать, если я хочу поухаживать за тобой? — Эйджиро сунул обе их руки к себе в карман куртки. Когда он только вышел из Центра, ему было холодно. Но сейчас стало жарко. — Перехочешь, — Кацуки коротко оскалился, но почти сразу же смягчился. — В следующий раз. Дай мне сделать это сегодня. Они шли по улице, а над головами у них покачивались растянутые гирлянды. Молчать было уютно. Эйджиро чувствовал мир, словно что-то изменилось. Словно стало заметно иначе, ощутимо по-другому. Он был готов к чему-то. Ему казалось, будто разговор с Хитоши состоялся в самый нужный момент. Это было сложно объяснить. Он закрыл глаза, вдохнул поглубже прохладный январский воздух. А вместе с ним и сам стал совсем другим. Из наушников Кацуки лилась музыка, в которую он был влюблён. Слова на незнакомых языках не были понятны, но хорошо передавали эмоции. Перекаты мелодий пленяли и покоряли, говорили гораздо больше, чем можно сказать ртом, какими бы крутыми ни были стихи. Эйджиро думал о том, что телом можно сказать ничуть не меньше. И склонился к Кацуки ближе, мягко боднул в висок носом. На губах Кацуки появилась призрачная улыбка. Сквозь усталость в его глазах Эйджиро увидел любовь, обращённую к нему. Непривычно не прикрытую, такую тёплую. Самую настоящую. Этого было для него достаточно.* * *
В кафе было тихо и спокойно. От тепла и запахов его разморило. Лениво, он сидел за столом и подпирал рукой голову. Просто наблюдал за Кацуки, который заказывал блинчики со смородиной для себя и чизкейк с клубникой для него. А Эйджиро просто… дал ему это сделать. Это было приятно. Он прислушивался к себе, но слышал только спокойствие. Никакой тревоги. Не было никакой паники. Он не верил в то, что изменения могли так быстро с ним случиться. Он столько времени провёл в страхе, практически в ужасе. Но сейчас их не было, и. Он был расслаблен. Когда Кацуки снял шапку и встрепал забавно примявшиеся волосы. Когда стянул с плеч куртку и остался в тёплой худи, под которую зимой всегда надевал футболку. Когда сам потянулся через столик и взял Эйджи за руку — Эйджиро был спокоен. Он улыбался. Он обхватил ладонь Кацуки в ответ. Пробежался по шершавым костяшкам подушечкой большого пальца и неосознанно принялся разминать суставы. Кацуки смотрел в глаза — ему даже не нужно было ничего говорить. Во взгляде у него была уверенность и надёжность. Он казался крепким. Способным справиться со всем. Эйджиро разглядывал радужки цвета очень крепкого красного чая и расширенные зрачки человека, который всё ещё так сильно его любил. Шепнул себе, что: "Это мой Кацуки, и он всегда моим будет". Живым или нет. Всегда сердце Эйджиро будет занято им и Изуку. В этой жизни он уже нашёл людей, которые были его людьми. Он знал, что это было, пожалуй, реальнее всего прочего. То, что было между ними. Искреннее, мощное. Он не мог отрицать того, что в будущем будет ещё кто-то. Но и не то чтобы стремился проверять. Впервые за последнее время он был в той точке настоящего, в самом реальном моменте текущего времени, без попыток заскочить вперёд, без мысленных откатов назад. И здесь он был с парнем, в которого влюбился ещё до того, как познакомился с ним. И этот парень смотрел на него, как на самое ценное и нужное, что у него было. И это было таким правильным. Кафе было наполняла тихая ненавязчивая музыка, что играла из колонок под потолком в двух сторонах небольшого светлого зала. Приглушённые разговоры людей вплетались в эту паутину звуков. Голос Кацуки донёсся сквозь них особенным: — Не знаю, рассказывал ли тебе Изуку… — расслабленно и умиротворённо. Эйджиро почувствовал себя в этот момент, будто его погладили по голове. Кацуки бил такой расслабленный. Такой красивый. — Я в курсе, что вы общаетесь, хотя меня он попросил тебя не трогать. Сказал, что ты, типа, восстанавливаешься. После потрясения. — Я не знал, — так же тихо ответил Эйджиро. Почувствовал тут же, как пальцы Кацуки проскользнули между его и сплелись с ними. — Ну, пока ты не сказал. Хотя и понимаю, почему он так сделал. — Да, я тоже, — Кацуки хмыкнул. А затем сделал крошечный вдох — Эйджиро видел его. Как чуть расширилась его грудная клетка. — Со мной связались из агентства. Предложили поучаствовать в проекте. — Фотографом? — Хах. Нет. В этот раз моделью. Водя подушечкой большого пальца по тыльной стороне бледной ладони, Эйджиро думал о том, как всё будет. В курсе ли было агентство, что человек, с которым они заключили контракт, был болен? Как Кацуки это выдержит? Съёмка — это всегда очень сложный процесс, занимающий много времени и отнимающий силы, которых у него и так не было. Ты опять всё делаешь неправильно. Эйджиро — страх Джека. Холод в кишках Джека. Тяжесть между лопаток. В глазах Кацуки было спокойствие, а голос звучал ровно. Ему было тяжело дышать, но он справлялся. Он замечательно держался. Он был таким молодцом. Его не хотелось отговаривать — Эйджиро не видел смысла. Но что-то похожее на наслаждение, на жадность в чёрных зрачках напротив, что смотрели на него цепко и сыто одновременно, видел. Кацуки был доволен. Он всегда жаждал внимания. Знания, что он был исключительным. Подтверждения всему тому, чем или кем он был. Эйджиро прикинул в голове: а получал ли он удовольствие от того, что никто за столом на двоих не акцентировал внимание на недуге? Не напоминал, кто сам же от него и страдал? Или было тут что-то ещё? Соскучился ли Кацуки настолько, что наслаждался присутствием Эйджиро рядом? — Согласился? — он подался чуть ближе. Хотел знать. Глаза Кацуки сверкнули. Чуть приподнялись в улыбке уголки губ. — Пока нет, но думаю. Эйджиро поднял его руку и коснулся костяшек губами. Получилось трепетно. Искренне. Так естественно для него. Кацуки цокнул. Быстро кинул взгляд по сторонам, затем подорвался с места и прижался к губам Эйджиро своими. Своровал поцелуй, как будто Эйджиро было для него жаль хотя бы один — а ему не было, никогда, ни одного. Хотя как он мог обделить Изуку, да? Когда Кацуки сел на место, его глаза лихорадочно блестели, а щёки были совсем слегка порозовевшие. По ним разлился какой-то по-особенному нежный оттенок. Согревал кожу, делал лицо более живым. А Эйджиро поймал себя на том, что готов был сделать ещё что-нибудь, пусть хоть безумное, лишь бы видеть его почаще таким. (Он старался не думать о том, что так же сильно и искренне готов был стереть себе память, чтобы только забыть те страшные ночи, когда Кацуки был в палате интенсивной терапии. Или когда его рвало после химии целые сутки, даже когда было уже нечем. Когда он плакал от боли и кусал себя за руки, чтобы никто его не слышал. Это желание присутствовало в нём всегда). Сейчас перед ним сидел обычный парень, который хотел жить с ним. И для Эйджиро стало будто открытием это понимание, такое простое, маячащее перед глазами так много времени. Почему раньше он его не видел вот так чётко? Какой же он был слепой. Кацуки откинулся на спинку стула с таким выражением на лице. Таким сытым. Таким довольным. Щурился, как кот. Эйджиро не мог не засмеяться над ним. — А ты хочешь? — Почему нет? Они обещают хороший гонорар. — Меня не деньги волнуют, малыш, — по телу у него тут же пробежала такая колючая волна мурашек, что чуть не снесла с места. Он был поражён тем, как простой разговор и незамысловатые, но искренние взаимодействия резко сократили расстояние между ними. Как чернота сгустилась у Кацуки в глазах от ласкового обращения, которого он давно не слышал. Эйджиро ими гордился. — Я хочу, чтобы ты был в порядке. Если почувствуешь, что тебе нехорошо, ты же мне скажешь? Кацуки слегка поморщился. Но Эйджиро снова поцеловал его костяшки — пальцы сжались в хватке его крепче. Они не собирались повторять ошибок. Что бы там ни случилось за эту неделю, но что-то в Кацуки тоже было теперь "так". Или всегда было, и на деле ему приходилось отбиваться от Эйджиро и его паранойи? Так или иначе, но он ответил: — Ты ж меня со свету сживёшь, если не скажу. Я не буду вредить себе. Эйджиро ему верил. Кацуки мог скрывать плохое самочувствие, но в этом не было смысла, если эти умалчивания вредили им всем. Он собрал их, маленькую стаю, и сделал это не для того, чтобы водить за носы. Он защищал их. Он защищал их. Наверное, было что-то в том, как официантка мягко улыбалась, когда ставила тарелки с едой на столик. Было что-то в том, как Кацуки отвернулся к окну, но, как бы ни прятал лёгкую улыбку за рукой, его смущение всё равно было видно. Было что-то в том, что их пальцы не расцепились. Эйджиро пришлось быть тем, кто прервал это прикосновение первым. Пока Кацуки наблюдал за ним, как он разрезал блинчики и чизкейк на кусочки, что-то внутри него как будто раскрывалось с новой силой. Как цветы, что уснули на времена холодов, распустились глубоко в нём. Он чувствовал себя свободно и легко. Это было поразительным — как от одного человека могло так много всего измениться. — Ты, — Кацуки едва слышно прочистил горло, прогоняя осиплость; взгляд, которым он уставился на Эйджиро, был о надежде, — вернёшься домой? — У меня нет причин прятаться от тебя и дальше, — Эйджиро не удержался от ехидной улыбки. Кацуки коротко нахмурился. Затем его лицо снова стало спокойным. Эйджиро расслабился тоже. — Конечно. Я слишком соскучился по вам с Изуку. А Денки, наверное, от меня уже устал. Я мешаю им с Хитоши вить гнёздышко. Кацуки насмешливо фыркнул и закатил глаза. — Удивлюсь, если нет, — он протянул руку и ткнул вилкой в тарелку Эйджи. — Ты иногда хуже вредного младенца, у которого зубы режутся и колики в одно и то же время. Эйджиро наблюдал за ним какое-то время в абсолютном молчании. За тем, как он таскал его чизкейк и ворчал о том, как ему было сладко. И всё равно продолжал, в то время как его блины размокали в сиропе. Ему явно было не до них. А когда Кацуки отодвинулся и положил руки на живот, Эйджиро сощурился. — Зна-а-аешь, — и одновременно с этим достал телефон под столом, — я передумал. Задержусь у Денки подольше. Ты невыносимый. Кацуки неожиданно широко улыбнулся. Вряд ли он поверил, раз даже сам Эйджиро не мог. От: Вы Ты где? Сильно занят? Кацуки с интересом наблюдал за ним. Под столом он лениво покачивал ступнёй, а его ноги были вытянуты. Так что он задевал ботинки Эйджиро каждый раз. Но это было ничего. От: Денкибро в издательстве ещё долго поиграй пока с Каччаном, мой мальчик Эйджиро коротко вздохнул. Похоже, этот день всецело принадлежал Кацуки. Кацуки только довольно ухмыльнулся. Солнце скользнуло ослепляющим всполохом по прозрачной трубке канюли и затерялось в глазах.
