01.02
1 февраля 2023 г., 12:00
За окном ещё было тёмное утро, когда он внезапно подскочил на кровати. Сердце бешено билось где-то в самом горле. Он отчаянно пытался успокоиться. Чужая ладонь крепко давила на грудь, будто пыталась помочь. Контролировала.
Изуку готов был кричать.
Он скользнул бездумным, диким взглядом по склонившемуся над ним лицу. Кислородная маска запотела с той стороны от интенсивного дыхания напуганного внезапным пробуждением Кацуки, что смотрел на него напряжённо.
— Деку, — хрипло, натянуто донеслось до него. Голос был приглушённым, пробирался сквозь толщу, будто бы. Кацуки удерживал его взгляд своим, а ладонью — грудь, которую словно рвало на куски.
И он, казалось, знал об этом. Знал о том, что Изуку готов был разорвать горло криком, лишь бы его могли услышать. Будто видел то, каким напуганным был; будто мог видеть, что видел Изуку, когда смотрел на него.
Изуку напрягся сильнее. Старался дозваться, но горло свело судорогой, голос застрял в нём. Изуку едва мог протолкнуть между слипшимися стенками гортани малюсенькие глотки воздуха. Ощущения сузились до тяжести, окутавшей со всех сторон. Ему было горячо и твёрдо, он был в ловушке.
— Соберись, — голос Каччана прозвучал громче. Ближе. Изуку хрипло выдохнул.
Твёрдая ладонь Каччана была прохладной. Крепко, она прижималась к сходящему с ума сердцу. Оно билось отчаянно и напугано. От страха хотелось расплакаться. Изуку не мог — только смотрел своему парню в глаза, почти не моргал. Всё пытался справиться с дыханием.
Кошмар держался за сознание когтистыми лапами.
Кацуки прикрыл глаза и пододвинулся поближе. Едва Изуку успел осознать, уже лежал у него на коленях верхней частью туловища. Одна рука Каччана обнимала его, бережно держала. Вторая неспешно гладила по волосам.
— Изуку, — мягко прозвучало в предрассветных сумерках, затянувших комнату прохладным туманом, — всё хорошо, слышишь? Я тут. Ты в безопасности.
Изуку не понимал слов, но слышал эмоции. Спокойную, размеренную интонацию: нежность и страх. Глубокий голос Кацуки привычно вибрировал у него под рёбрами, резонировал внутри так, будто принадлежал ему. Изуку прижался к его груди щекой и ухом, крепко зажмурился.
Будто точно зная, что ему было нужно, Кацуки накрыл его второе ухо ладонью. Внешние звуки исчезли, заглохли достаточно для того, чтобы их легко было вычеркнуть из реальности.
В замолчавшем мире Изуку, из которого изъяли шумы машин, томный писк кардиомонитора, что показывал ровную линию без малейших намёков на скачки, и полные отчаяния крики, осталось только ровное, сильное биение сердца в груди, к которой он прижимался. Кацуки в его руках был живым и настоящим. Тяжёлое, хриплое дыхание, рвущееся сквозь его поломанные лёгкие, было знакомо Изуку.
— Мне, — сипло, липко начал он, едва ворочая распухшим языком в пересохшем рту, — приснился кошмар…
— Я так и понял, — сквозь плотно прилегающую к лицу кислородную маску звучал знакомый, правильный голос человека, который был ещё жив. Длинные узловатые пальцы ласкали волосы Изуку в ровном, спокойном ритме. Задевали нежную кожу за ухом, заземляли.
— Можно… — Изуку сглотнул пустоту и облизнул затянутые колючей, грубой корочкой губы. — Можно я не буду рассказывать?
Он знал, что лучше было всё же рассказать, не держать в себе. Избавиться от кошмарных образов, навеянных мозгом — он был слишком перегружен всем этим. Они были без Эйджиро всего несколько дней, и за это время Каччан не доставил абсолютно никаких проблем. Он был покладист и спокоен, шёл на контакт, слушался и не сильно ворчал. Он был молодцом. Самый хороший на свете мальчик.
Но страх Изуку неожиданно обострился. С ним он оказался наедине, вот так, обнажённо и отчаянно. Столкнулся лицом к лицу и оказался слабее, чем ожидал. Разочарование наполнило его полностью. В себе самом он был очень…
Он знал, что сон будет держаться за него, напоминать о своём существовании ещё несколько дней. Он был излишне — можно ли было так говорить? — впечатлительным в отношении близких ему людей и легко зацикливался. Особенно на чём-то не очень хорошем. Сколько раз в детстве он просыпался от кошмаров, лишь представив, что что-то случилось с мамой, пока та была на ночной смене?
Это не происходило по его желанию. Часто срабатывало против него — и в этот раз, он был уверен, будет так же. Он снова будет накручивать себя, неосознанно находиться в постоянном напряжении и ожидании.
Легче — и лучше — было бы довериться, рассказать всё Каччану. Но Изуку не мог найти в себе силы. Не мог посмотреть ему в глаза и сказать: "Я видел, как ты захлёбывался собственной кровью", — будто в этом не было ничего такого.
Конечно, иногда Кацуки кашлял кровью в реальной жизни. Когда Изуку увидел это впервые, он чуть не упал в обморок от потрясения. Скорую они вызвали тут же. И правда состояла в том, что, если бы не Эйджиро, чёрт знает, что было бы с ним самим. Может, всё уже закончилось бы.
Но Кацуки был живым. Сейчас он был здесь, с Изуку, и держал его. Он ответил:
— Если хочешь, — и Изуку благодарно прижался ближе.
Кацуки, наверное, догадывался. Наверняка и вовсе знал — он был слишком умным, слишком сообразительным. Для него сложить все имеющиеся слагаемые и получить верный ответ не было трудным. Но даже если он и знал правду, не стал говорить о ней.
Вместо этого потёрся о вихрастую макушку Изуку лбом, сминая собственную чёлку:
— Хочешь, не знаю, чаю? Или какао? Кофе не дам. Кофе мой. Весь.
Изуку нерешительно поджал губы. Желание билось на языке, но он не знал, как правильно облачить его в слова, чтобы прозвучало не странно. Чтобы Кацуки не утонул в чувстве вины, не грыз себя, пока никто не видел, там, где был один.
Глубоко-глубоко под кожей было крошечное пространство мыслей, им с Эйджиро там не было места. Там он мог начать снова ненавидеть себя, упорно, яростно, пока пространство не разрастётся и не сожрёт его полностью. Изуку этого не хотел.
С глубоким вдохом он притёрся к мягкому животу Кацуки щекой. Подняв лохматую голову, заглянул ему в лицо. А в ответ на него смотрели спокойные красные глаза того, кто показывал любовь каждым движением. О ней даже не нужно было говорить. Её и так было слышно.
Вот и сейчас Каччан удерживал этот взгляд ранним утром среды. В час, когда должен был спать, чтобы у него были силы на предстоящий день. Он был здесь, не спал, продолжал бережно обнимать Изуку. Гладил за ухом подушечкой большого пальца, изредка соскальзывая на линию нижней челюсти.
И Изуку решился:
— Можешь, пожалуйста… можешь снять маску?
Кацуки не выглядел удивлённым или обиженным. Будто знал, что именно об этом его и попросят. Совсем не задумался, ни секунды не медлил: рука быстро поднялась вверх, пальцы обхватили маску. Удерживающие её на лице ремешки зацепили волосы, оставили забавно торчать пряди во все стороны.
А Изуку вдруг стало так жутко. От того, что именно это показалось ему неестественным. То, что без маски и канюли его лицо было совершенно другим. Всего год прошёл, всего чуть больше, а Изуку совершенно стёр из памяти то, как всё было раньше.
На лице Кацуки были следы от краёв маски — наверное, слишком сильно впивались в кожу. По скулам пролегли тонкие полоски от ремешков. По ним Изуку едва касаясь провёл подушечками пальцев. Кацуки склонил голову навстречу.
— Скажи что-нибудь, — попросил Изуку едва слышно — и сам почти не дышал. Он жадно, отчаянно смотрел в глаза Каччана, а в ответ ему взгляд был спокойным, мягким. Ровным.
Кацуки был скалой, на которую не страшно было опереться в самые жуткие моменты.
Он осторожно и глубоко вдохнул, поджал на пару секунд губы. А затем его голос проплыл сквозь утренний ледяной туман, затопив Изуку изнутри:
— Я всё ещё здесь, Изуку, — хрипло, чуть дрожаще, тяжело, будто из другой жизни. — Я люблю тебя.
От того, как Кацуки старался говорить ровно, в то время как ему было тяжело даже просто дышать самостоятельно, Изуку было так больно. Ему было так страшно. Его всего затопило отчаяние такое сильное. Он был готов свернуться, рассыпаться на осколки в руках этого сильного, несгибаемого человека, готового ради него на всё.
Разве это было справедливо, что небо хотело его обратно? Лучше бы все звёзды мигом потухли, а солнце поцеловало бы Землю, чем Кацуки перестал быть с ними на ней. Как сможет мир существовать после того, как его не станет?
Изуку — боль Джека. Слёзы Джека. Бесконечное море страданий.
Тугим комом, он сжимался на коленях у человека, что держал его, когда это его самого должны были держать. Человека, что был слаб, но находил силы для Изуку. Вкладывал их в него — чтобы Изуку был сильным. Чтобы Изуку спал спокойно и не страдал от кошмаров.
Иногда Кацуки наблюдал за ними с Эйджиро слишком цепко и пристально. Он видел, как его собственное состояние на них сказывалось. Словно время развернулось в их доме, пошло обратно. Камни обращались в песок, резали кожу крошечными частичками. Солнце вставало на западе, засыпало на востоке. За зимой шла осень, потом лето, после — весна.
Чувство неизбежного надвигалось неизменно в обоих направлениях.
Изуку дрожал, безмолвно роняя слёзы. В нём всего скопилось за это время, но Кацуки был здесь, как и всегда. Он был готов принять всё это, профильтровать и отдать чистым, светлым. Помочь усвоить.
Изуку чувствовал, как Кацуки скрючился над ним. Будто укрывал собой от ужасов, скопившихся тенями под потолком. Маска лежала рядом, на время забытая. А сам он ткнулся Изуку в макушку носом и глубоко, медленно дышал.
И в том, как крепко, но в то же время чертовски бережно он сжимал его в худых, слабых руках, было всё.
Во сне Изуку они с Эйджиро и Кацуки были в квартире. Каччан спокойно разговаривал с ними, на нём не было маски. Был солнечный день. В окно задувал весенний ветер, первый тёплый, по-настоящему пахнущий чистотой и свободой.
Было так спокойно, так по-тихому хорошо. Как будто всё осталось позади. Где-то очень, очень далеко.
Кацуки засмеялся. Это был чистый, открытый смех, который он так редко позволял себе. Он хохотал, откинув голову, его плечи дрожали. А потом он закашлялся.
Сквозь его пальцы заструилась кровь. Её было много, очень много. И всё не останавливалась, даже когда Кацуки весь был испачкан ею. В ней было всё — его руки, и одежда, и обувь, и диван, на котором он сидел, и пол, — всё было мокрым и тёмно-красным. Кровотечение было настолько сильным, что кровь бежала даже через нос.
Он плакал от боли, а слёзы расчерчивали мокрые тропинки сквозь кровавые мазки на его щеках. Всё это смешивалось на бледной коже.
Потом кадр сменился: они оказались в больнице. Теперь Кацуки — уже стабилизированный, очень уставший, смертельно бледный — говорил, что был в порядке. В огромной кровати, застеленной больничным постельным, он был таким маленьким и слабым. Заверял, что замечательно себя чувствовал.
Изуку вспоминал с дрожью. Каччан задумчиво сказал: "Думаю, меня выпишут. Не помираю же я, в конце-то концов", — и напряжённо улыбнулся. А в следующее мгновение кардиомонитор показал ровную линию.
Изуку слышал достаточно историй о людях, которые предпочитали боли раннюю потерю. Они уходили раньше, чем приходила смерть. Не хотели с ней встречаться, хотя она уже была рядом. Такие люди одновременно были понятны ему. Мотивы, которые они преследовали. Причины, что гнали их прочь. Но сам он таким не был.
Сколько бы он ни думал об этом… Потерять Каччана было страшно, хотя он понимал неизбежность этой утраты. Но сбежать? Он бы не смог. Не смог бы выкинуть любовь, настолько его наполнившую — ту самую, без которой не живут.
Зачем ему вообще тогда была дана эта жизнь, если он не сможет прожить её с кем-то, кого любил намного больше, чем кто-то вообще мог любить?
Когда пик самой острой и жгучей боли остался позади, Изуку почувствовал, что стало лучше. Мёртвое лицо Кацуки было перед глазами. Но, когда он поднял взгляд, увидел его — живым.
С чуть синеватыми губами, отёкшими и покрасневшими от нехватки кислорода глазами, с острыми скулами вместо сладких щёк. Кацуки был здесь. Всё так же неотвратимо болен, но жив.
Изуку вдруг обнаружил себя в безопасности от несущейся на берег многометровой волны.
Он дотянулся до маски и прижал её к лицу человека, которого так сильно любил. Сила заполняла ледяной водой, ярость океана оседала в венах разогнавшейся кровью. Мощные потоки вымывали из головы всякие плохие мысли, оставляя её приятно опустошённой.
Теперь Изуку прижимал Кацуки к себе. Теперь Кацуки сжимался у него в руках и дрожал от кашля. Ему это не нравилось, но он был таким крошечным и на самом деле заметно ослабшим. Жадно хватал ртом воздух, а Изуку слушал. Дышал с ним вместе.
В этом теле не было здоровья. Но был дух, способный разорвать в клочья любого. С Каччаном всё ещё приходилось считаться. Он был сильнейшим из всех и смертельно опасным.
Из глаз Кацуки бежали слёзы, но он не плакал. В руках у Изуку был несокрушимый, невероятный человек, которого не могла поставить на колени даже смерть. Даже когда она смотрела ему прямо в глаза, он ей вторил. Широко скалился, гордо вскинув голову и бесстрашно выставив горло.
Ему было страшно, но боялся он не за себя. От этого знания Изуку было… приятно и горько одновременно.
Он смотрел на человека, что не сводил с него сильного взгляда даже сейчас. Смотрел на человека, которого боялся потерять, но понимал, что придётся однажды отпустить.
И где-то там, в глубинах расширенных зрачков, было понимание.
* * *
Несмотря на то, что Изуку переживал, что больше не сможет уснуть, стоило голове коснуться подушки, он тут же выключился. На грани сна, обнимая Кацуки поперёк живота и прижимая его к груди спиной, он чувствовал, как тот гладил его руки. Когда вся эта авантюра с путешествием Эйджиро только задумывалась, Кацуки считал перевозку всей аппаратуры для дыхания, увлажнения воздуха и тепла нецелесообразной. Лишней тратой времени и ресурсов, ведь можно было просто ездить к Хитоши по мере поступления заявок. Заказов было не так много, чтобы они безвылазно находились на локации. Как же хорошо, что они с Изуку смогли договориться. Сейчас у них было намного больше времени и меньше суеты. Не нужно было вставать чуть после восхода, чтобы собрать вещи и доехать вовремя. Они могли поваляться в постели побольше. Изуку потратил не меньше получаса просто чтобы полюбоваться. Каччан спал, и сон его был ровным, спокойным сном. Время перевалило за 7 утра — пора было вставать. Изуку не стал будить Каччана сразу же. Вместо этого предпочёл дать ему лишних минут 15 отдыха перед завтраком. День и так собирался выжать их досуха, так ещё и то происшествие несколькими часами ранее… У Изуку до сих пор лицо было немного припухшим от слёз, а внутри холодело при воспоминаниях. Сон маячил на периферии. По привычке, Изуку проверил телефон. Последним сообщением от Эйджиро висело фото из номера. Он лежал в кровати в банном халате и широко улыбался, пытался сделать из пальцев сердечко покрасивее. Всё его лицо было румяным от смущения. Эйджиро звонил исправно каждый день примерно часа в три дня, когда у него самого было семь утра. Первым делом обязательно спрашивал, как они себя чувствовали. Вместо приветствия получал напоминания о том, как они его любили. И каждый раз готов был разрыдаться — такой очаровательный дурачок. Изуку его так любил. В среднем их разговоры длились минут тридцать, двадцать девять из которых они ныли о том, как друг по другу скучали. А потом до самого последнего мгновения бодрствования Изуку и Кацуки спамили в общем — семейном — чате. Кидались фотографиями, мемами и всякими глупыми сообщениями. Это была семья, в которой их было трое. Все они любили друг друга так сильно — не существовало таких слов, способных вместить ту мощь чувств. А в то же время и смысла в этом совсем не было. Они чувствовали всё то же самое. Поднимаясь наверх, в комнату с Кацуки, Изуку чувствовал счастье, струящееся по венам. Ему казалось, он был наполнен им, как пузырьками, и искренне не понимал, как это чувство могло в один день пропасть. Он не мог представить мир, в котором его душа молчала. Кацуки уже не спал. Расслабленный и лохматый после сна, лежал на кровати. Укрытый по пояс, казался таким ужасно домашним. Нога лениво покачивалась над полом. Босая ступня была костлявая, но Изуку знал, какими выносливыми были эти ноги. На мгновение показалось, что вся лёгкость прохладного утра первого февраля осталась за дверью. Аппарат ИВЛ умиротворённо урчал. Изуку игнорировал его, но слушал звуки дыхания Кацуки: медленные вдохи, ленивые выдохи. Так же лениво, он повернул голову и встретился с Изуку взглядом. Отголоски кошмара снова коснулись задней стороны шеи, медленно скользнули вдоль позвоночника. Изуку покрылся мурашками, передёрнул плечами. Кацуки сонно моргнул, затем протянул ему руки. В одной у него был телефон с открытым чатом. Это помогло Изуку согреться. Он скользнул на кровать, скидывая тапки чуть не в прыжке. Плавным, слитным движением он накрыл Кацуки собой. Тут же оказался в крепких объятиях и ткнулся в шею носом. Он не мог поцеловать Кацуки из-за чёртовой маски. Без неё ему было очень трудно дышать, чуть легче в ней. И то, что случилось утром, напомнило Изуку, как он для Кацуки был на самом деле важен. Внутри всё сжалось. — Как ты себя чувствуешь? — проурчал он в бледную, тёплую шею. Прямо под щекой у него мерно билась пульсация сердца Кацуки, заключённая в жилы и вены. "Я всегда буду здесь, — будто говорило оно, — прислушайся, я уже бьюсь в тебе". Это было намного крепче, чем кольца на безымянных пальцах. — Я первый хотел спросить, — лениво отозвался Каччан. Пальцы его зарылись Изуку в волосы, встрепали пряди на затылке. Он снова глянул в телефон, но Эйджиро, кажется, ещё спал. Кацуки был весь опухший, мягкий и тёплый. Одежда была ему велика, но он любил её. В ней он был таким трогательно крошечным. На коже у него были следы от маски там, где он давил на неё, пока спал лицом в подушку. Изуку не собирался отрицать того, что засмотрелся на него. — Смирись, — он безвредно ухмыльнулся и крепко обнял Каччана за талию, просунув руки под спину. Почувствовал тут же, как ноги Кацуки обвились вокруг него, и прижался ближе. — В следующий раз дам тебе такую возможность, обещаю. — Будь уж так любезен. Для тебя же лучше будет, — вяло пригрозил Кацуки. На какое-то время он закрыл глаза, будто собирался спать дальше. Изуку притих, наблюдая за ним. Вслушивался в ровный ритм дыхания. Но Кацуки не уснул. — Если не поем, хуже чувствовать себя не буду. — Тебя тошнит? — Изуку даже не успел подумать, вопрос сорвался раньше. На красивом лице Каччана появилась недовольная гримаса. Изуку тут же попытался скрыть волнение, о котором Кацуки и так прекрасно знал. Но не придумал ничего лучше, чем щипнуть его за бедро. — Эй, ты что, намекаешь на то, что я плохо готовлю? Кацуки посмотрел на него красноречивее некуда. Изуку завороженно смотрел на смешинки, пляшущие в тёмно-красных радужках. Телефон полетел куда-то в складки сбившегося одеяла. Обе руки Каччана зарылись в тёмные волосы. — Даже если бы ты спросил у меня это лет пять назад, я бы не солгал. — Послушай. — А за пять лет твой навык здорово прокачался. Видишь, — Кацуки самодовольно хмыкнул, — общение со мной определённо идёт тебе на пользу. Того глядишь, Рамзи тебе самолично передаст корону. Мишлен сочинят четыре звезды специально для тебя одного. — Только четыре? — Будь скромнее. У тебя нет ни одной, а ты уже зазнаёшься. Изуку закатил глаза, но не смог сдержать негромкого короткого смешка, теплом накрывшего кожу на чужой шее. Даже не попытался. Кацуки расслабленно обмяк под ним, сопя медленно и глубоко. Ненавязчиво, Изуку наблюдал за тем, как выдохи ложились на внутреннюю сторону маски влагой. Как она исчезала и появлялась снова. Кацуки дышал даже несмотря на тяжесть чужого тела поверх своего. Изуку позволил себе поверить, что не существовало на свете силы, способной помешать ему. — Каччан, — он подался ближе, поцеловал кожу чуть выше ключицы, — скажи мне. Я ведь не отстану, ты знаешь. — Ты такой бесячий, — Кацуки фыркнул, дёрнул за край уха. Изуку чуть не утонул в мурашках. — В порядке я, всё хорошо. Мне больше хочется знать, как себя чувствуешь ты. Его рука медленно скользнула вниз, по задней стороне крепкой шеи Изуку. Расслабленная, чувственно гладила по спине. Пальцы ненавязчиво и так неспешно мяли между лопатками, где напряжение было ощутимо больше всего. Врать ему было бесполезно — Изуку и не собирался. У них правда ценилась такой, какой была, обнажённой и не всегда лицеприятной. В лжи не было необходимости. Утром он проснулся от кошмара. Разбудил Кацуки, вероятно, даже раньше. Ему понадобилось время, чтобы прийти в себя, и чуть не угрохать своего бойфренда, только чтобы осознать, что он и правда был в порядке. Тогда он был шокирован, был разбит. А сейчас? Изуку прислушался к себе. Сейчас ему было намного спокойнее. Внутри притаилось нечто тревожное, странное, мерзко поскуливающее и сомневающееся. Стучалось во внутреннюю сторону стенок черепа, играло на нервах. Навязчиво зудело. Он не мог сказать, что всё прошло. Это было не так. Всё ещё оставались какие-то как будто недомолвки перед самим собой, с самим собой. Но с ними он должен был справиться сам. Кацуки не нужно было иметь с этим дел. Изуку вздохнул и притёрся к его плечу щекой, прежде чем податься обратно к шее и вновь прижаться губами. — Лучше, чем было утром, — слова легли на тёплую кожу правдой. — Не идеально, но намного лучше. Благодаря тебе. Спасибо, Каччан. О, кстати об этом. Давай в следующий раз ты не будешь делать, как се- Каччан отвесил ему слабый подзатыльник. — Сделаю, блять, если посчитаю нужным, — в тоне его голоса была жёсткость, но не такая, чтобы разбить Изуку сердце. Он говорил твёрдо, и в то же время с заботой. Как "конечно, мне важно, чтобы ты был в порядке, но это не отменяет того, что я кого-то за тебя убью". Изуку ему верил — как и всегда. — Вредный, — почти с восхищением выдохнул он. Вздохнул тут же, признавая поражение. Запрещать Кацуки что-то было бесполезно. На своей шкуре и Изуку, и Эйджиро уже много раз успели это проверить. Не то чтобы ему нравилось. Но ведь нравилось же. — Ладно. Если не хочешь есть, что тогда хочешь? Кацуки посмотрел на него. Во взгляде его было что-то цепкое и уверенное. Что-то сильное, упрямое, настолько живое. Искрилось, горело. Так ярко. Изуку сглотнул. Кацуки не отводил глаз. Кончики его пальцев мазнули по горячей коже на спине. — Чтобы ты взял меня.* * *
С последнего их раза прошло так много времени… Изуку уже и не мог вспомнить, когда они делили постель не для того, чтобы поспать или посмотреть фильм, лениво объедаясь самой вредной едой из ближайшей фаст фуд-точки неподалёку. Ему было понятно, почему Кацуки делал это. Почему подставлял покорно горло, слабо выгибаясь в пояснице, когда Изуку прижимался к коже губами и цеплял зубами, чтобы укусить — пока легонько, дразнясь, разогревая, постепенно распаляя. Изуку всегда был человеком материальным, любой теории предпочитал непосредственно практику. Ему можно было что угодно объяснять словами, но, пока он не попробует руками, смысла в этом не будет. Кацуки давал ему своё тело, чтобы он мог убедиться, что с ним действительно всё было в порядке. Что он действительно был жив. Даже не зная, о чём именно Изуку видел сны, так его напугавшие, был готов на всё ради него (кроме, может, только отказа от ругани). Изуку не позволял ему снимать маску. Кацуки отчаянно хотелось целовать. Почувствовать его вкус, поймать язык губами и всосать в рот. Потом ворваться в его рот и покорить, подчинить себе. Кацуки всегда плавился от силы и властности, которые Изуку демонстрировал в постели. Он был слишком чувствительным мальчиком, а ещё у него были кинки. Но он не мог дышать сам. Даже сейчас, когда ИВЛ помогал ему, он сбивался. Изуку старался не спешить и не наседать. Он был изголодавшийся, по-настоящему, и видел, что не один. Но. Касаясь тёплой кожи Кацуки под худи, он думал о том, как много Каччан сможет выдержать. Сможет ли он осилить любимый ими двумя звериный темп? Сможет ли справиться с мощью, которой Изуку владел? Сможет ли кончить дважды за утро? А трижды? Он решил не забегать слишком далеко. Не обязательно было трахать Каччана. Изуку мог довести его до оргазма пальцами и языком, заставить скулить и плакать, умолять, изгибаться, рассыпаться осколками и алмазной пылью. О, Каччан будет так прекрасен… С этими красными щеками и глазами, с мокрыми от слёз ресницами. Горячие капли будут бежать у него по вискам и путаться в светлых волосах… У Изуку стоял. От одних только мыслей он был доведён почти до безумства. А когда коснулся Кацуки внизу, скользнул костяшками по шву штанов, под пальцами всё тоже было твёрдым и горячим. Он уже был готов. Изуку тихо застонал от скручивающего желания. Пробрался за резинку домашних треников, щекотно огладил низа живота Кацуки — тот уязвимо поджался от прикосновения. Изуку скользил по коже, наслаждаясь теплом и мягкостью. Изучал заново, словно бы. Раньше Кацуки всегда был гладким для них, но сейчас позволил себе чуть больше естественности. Изуку нравилось это. Он любил его таким. Он ткнулся носом Кацуки под пупком и вдохнул запах. Почти ничего больничного, больше сладкого, цветочного, как пионы и дождь. Особенный запах. Но прежде, чем пойти дальше, Изуку поднял голову и заглянул в красные, подёрнутые дымкой глаза. — Ты же скажешь мне, если тебе станет нехорошо? Волосы Кацуки разметались по подушке. Трубка маски змеёй извивалась от лица к аппарату искусственной вентиляции, а сама внутренняя сторона маски была вся запотевшая от того, как интенсивно он дышал. Кацуки держался за подушку пальцами, красиво выкрутив запястья. От возбуждения его глаза стали почти как артериальная кровь по цвету. Медленно, опасно прищурились. Изуку поймал себя на том, как запульсировало у него в животе от этого горячего зрелища. — Изуку, — голос Каччана звучал глубоко и хрипло, — мне очень нехорошо прямо сейчас. Буквально ужасно плохо. Изуку прихватил губами кожу у него на животе, у самой тазовой кости. С нежной улыбкой он наблюдал за тем, как Кацуки дёрнул бёдрами навстречу. Сколько нетерпения было в нём. Он сжал пальцами промежность, потёр подушечкой пальца основание члена сквозь одежду. В ответ на это глаза Каччана закатились, тело выгнулось навстречу. Какой же красивый, чёрт возьми… — Мне перестать? — Только, блять, попробуй. Хрипло и едва слышно рассмеявшись, Изуку оставил ещё несколько поцелуев на животе — мышцы дрожали у него под губами. Неспешно, он начал рисовать языком узоры. Цепочка поцелуев и слабых покусываний пролегла вниз, на бледной коже расцветали нежно-розовыми цветами. А он вслушивался в тонкие звуки, которые издавал Кацуки, подрагивая и нетерпеливо подталкивая, и никак не мог наслушаться. — Такой ненасытный… — Изуку. — Как пожелаешь, любовь моя. Ему достаточно было стянуть штаны с бельём лишь до колен, а дальше Кацуки сам выпутался из них. От его мягкого хныканья, которое Изуку не ожидал услышать, по коже побежали мурашки. Изуку не мог отвести взгляда от его тела, будто видел впервые. Приобретённая худоба бросалась в глаза — сильнее, чем он ожидал. Конечно, он о ней знал. Но по-настоящему увидел разницу только сейчас, когда касался его, вызубренного лучше любого урока. Карта этого тела, вбитая в чувствительные подушечки пальцев системой координат, маршрутами троп, проложенных через непроходимые рельефы, изменилась. Появилось больше острых углов и впадин, отчётливой пульсации и явной дрожи. Кацуки было холодно. Но Изуку был здесь, чтобы его согреть. Мягко и осторожно закинув ногу Каччана себе на плечо, он прижался к внутренней стороне бедра губами. Пальцы Кацуки вплелись ему в волосы, но вместо того, чтобы сжать и потянуть, ласково скользнули сквозь. Поощряли. Изуку не стал останавливаться. Кацуки был чувствительным и отзывчивым всегда. Заставить его кончить дважды, трижды было легко — легче, чем самого Изуку или Эйджиро. Его либидо было почти убито из-за лекарств, сюда же примешивалась его неуверенность в себе, о которой он не говорил, но о которой все знали. И сейчас, когда Изуку трогал его так, смотрел на него вожделенно, целовал всё, что только мог поцеловать, реагировал остро. Острее, чем прежде. Он был уязвимый и маленький, стал совсем хрупким. Сжимая его худые бёдра пальцами, Изуку поймал себя на том, что боялся навредить. А вот Каччана это, похоже, не волновало совсем. Небольшие засосы красиво расцветали на бледной коже прямо под губами, стоило только втянуть чуть посильнее, укусить побольнее. Наливались красным прямо на глазах. На каждый Каччан дрожал и отвечал шумными вздохами, короткими отрывистыми звуками. Следил так цепко взглядом. Едва терпел. Изуку коснулся члена языком — Кацуки издал тот самый стон, который всегда сводил его с ума. В хриплом, надрывном звуке, вырвавшемся из его горла, было всё, что он хотел услышать. Отсасывать ему всегда было горячо. Отзывчивый, Кацуки извивался и чутко реагировал на каждое движение языком. Точно давал знать, что ему нравилось больше и как бы он хотел, чтобы к нему прикоснулись, подсказывал. В постели с ним всегда было легко, потому что он любил поддерживать контакт с партнёрами и не стеснялся своих реакций. Красивый и дикий, он изгибался, притягивал к себе голову Изуку грубовато, но всё равно сдерживался. Толкался в глубину горячего рта, плотно обнимающего его по всей длине и ласкающего языком, сжимающего тугим горлом. Изуку втягивал щёки и жалел, что не мог его вылизать. Не мог раскрыть языком и пальцами, чтобы он был податлив и мягок. Чтобы внизу всё слегка припухло и сочилось обилием слюны, которой он не пожалел бы для него. Кацуки захныкал — Изуку пожалел сильнее. Придерживая член за основание мягкими пальцами, он медленно насаживался на него. Сильным языком ласкал вены, слизывая вкус соли с тонкой бархатистой кожи. Пальцами другой руки Изуку то гладил и легонько щипал внутреннюю сторону бёдер, то массировал аккуратные яички. Когда оттягивал их, тело Кацуки прошибало разрядами каждый раз. За волосы потянули сильнее. Изуку почувствовал языком пульсацию, пробежавшую по крепкому стволу у него во рту. Это заняло прилично много времени, но вот Кацуки дрожал, готовый кончить. И стонал громче, совсем не стесняясь. На выгнувшейся шее пульсировали вены. Изуку видел, насколько быстрым был этот пульс. На это понадобилось гораздо больше стараний, чем раньше. Жевательные мышцы ощутимо затекли, а горло немного саднило. Но Кацуки был на самой грани, готов был сорваться. Грудь его ходила ходуном, мышцы живота и бёдер дрожали. Он хватался за Изуку и комкал постельное бельё в кулаках. Абсолютно потерял контроль. Изуку отстранился, так и не дав ему кончить. Вместо этого мягко поцеловал в колено и поднялся с места. Кацуки громко, отчаянно захныкал. Изуку сжал себя сквозь спортивки, напоминая о том, что нужно было сдерживаться. — Я сейчас, — он склонился для быстрого поцелуя в лоб, — только резинки возьму. И почти тут же вернулся со смазкой и презервативами. Почти тут же снова насадился ртом на член Кацуки, вырывая из его горла громкий, сладкий стон — даже маска не смогла его запоганить. Почти тут же скользнул пальцами, облачёнными в латекс, в жаждущее кольцо тугих мышц. Внутри Кацуки был горячий и тесный. Сжимал пальцы Изуку жадно, практически голодно. Может быть, ему было не то чтобы неприятно, даже больно, но он всё равно бесстыже дёрнулся навстречу, принял до самого конца. Изуку застонал от того, как горячо это было, прямо с его членом во рту. Ненасытный — это всегда было о Кацуки. Теперь ему не нужно было много времени, чтобы кончить. Он успел только выдавить сквозь спазм в горле хриплое и сдавленное "Изуку", прежде чем семя растеклось по языку. Удовлетворённое урчание разлилось по горлу. Широкими и мокрыми мазками языка Изуку вылизывал Каччана, а тот дрожал и хныкал от наполнивших его ощущений. Бёдра его дрожали, пока он сжимал ими голову Изуку. И это тоже было горячо. А потом Изуку почувствовал, как жёсткие пальцы сжались у него на задней стороне шеи. Кацуки резко притянул его к себе, и рот Изуку оказался атакован его жадным ртом. Они оба дышали сбито, хватали воздух урывками, скомканными глотками. Язык Кацуки ворвался в его рот бесцеремонно и властно, не найдя совершенно никакого сопротивления. Изуку в этот момент явно переступил какой-то рубеж возбуждения. Он так давно не целовал Кацуки нормально, что готов был расхныкаться прямо ему в рот. Жадно, он подался ближе, навалился сильнее, придавливая собой. Забылся немного, задвигался навстречу сильно, гибко, будто танцевал. Имитируя толчки, он почувствовал, как ноги Каччана обвились вокруг его талии и крепко сцепились у него за спиной. Кольцо мышц растягивалось и сжималось вокруг его костяшек, упруго пульсировало. Изуку готов был взять его прямо сейчас. Он так чертовски сильно этого хотел. — Чёрт, — задушено прошипел Каччан в тесное и влажное пространство между ними. Изуку обхватил его язык губами и пососал, пока вовсе не втянул в рот. Они оба знали, как сильно Кацуки заводился от таких вещей. Как ему нравилось, когда над ним доминировали. Когда проявляли по отношению к нему власть. Три пальца скользили в нём спокойно и естественно. Тело помнило каждое ощущение, каждое прикосновение, каждый изгиб, пусть даже изгибы как раз стали более резкими и немного изменились. В руках Изуку Кацуки был тот же, всё ещё принадлежащий ему и любящий его, и не нуждался в жалости. — Кончишь от моих пальцев? — Изуку не был уверен в том, что Каччан осилит что-то более серьёзное. А Кацуки зарычал ему прямо в рот и дёрнул за волосы. Сжал их в кулак на затылке так, как Изуку нравилось — грубо и требовательно. Сквозь искры перед глазами он увидел опасный блеск в алых радужках напротив. — Я вполне в состоянии откусить тебе член, если ты забыл, как им пользоваться. Придурок. Вторая его рука резко, почти больно потянула штаны Изуку вниз. Но терпения ему явно не хватало, поэтому окончательно с ними разбираться он не стал — было достаточно и этого. Крепко прижавшись к нему, кожей к его голой коже, Кацуки мелко задрожал. Вздох с его губ сорвался такой чувственный, до мурашек. Он никогда не любил, чтобы с ним носились, как с золотым яйцом. Поэтому Изуку укусил его нижнюю губу — шипение прозвучало в ответ остро. Жар растёкся по задней стороне шеи и плечам. Сильными руками он расцепил ноги Кацуки и перевернул его на живот. Навалился сверху и тут же покрылся мурашками от глубокого звука, вязкого концентрированного удовольствия, которое Каччан даже не пытался сдержать. Изуку зажмурился. Всего пару мгновений он потратил на то, чтобы взять себя в руки и не накинуться на предложенное ему угощение сразу же. Вжался в ложбинку между ягодиц горячим тяжёлым членом. У него так крепко стоял, до боли просто. Тело Кацуки всё сжалось и дрожало в предвкушении. Он выпячивал зад, всем видом показывал, что готов. Так сильно этого хотел. Как сильно хотел Изуку внутри. Упаковка со вторым презервативом была безжалостно разорвана. Теперь, после того, как Кацуки уже один раз кончил и готов был сделать это снова в ближайшем будущем, Изуку без страха, но всё равно осторожно, скользнул внутрь. Несмотря на то, что он был растянут и расслаблен, входить в него не было просто: пришлось сцепить зубы, чтобы не сорваться. Кацуки задыхался. Изуку вжался в его задницу бёдрами, как только вошёл полностью. Он чувствовал дикую дрожь, сотрясающую чужое тело от ощущений, которыми оно было перегружено. И, если раньше Изуку прижал бы ладонь ко рту Кацуки, чтобы заглушить стоны, слишком громкие для общежития в три часа ночи, теперь он прижимал к нему маску, чтобы тот мог дышать. — Изуку, — Кацуки коротко вскрикнул. Ему не терпелось. А Изуку выдержал ещё несколько секунд, достаточно для того, чтобы этот мазохист точно привык. И только после начал наконец-то двигаться. От первого же толчка Кацуки выгнулся в пояснице так сильно. Прижался ещё ближе. Несмотря на то, что дышать он не мог, молчать всё равно не мог — Изуку плыл в бурной реке удовольствия и его стонов. Жадно ловил каждый звук и реакцию, как утопающий ловил ртом воздух. Он прижимал Кацуки к кровати всем своим весом и вскидывал бёдра, с силой толкал их вперёд. Каждый новый рывок выбивал из его грешного рта откровенные, громкие стоны. Он звучал так чертовски хрипло, и сдавлено, и отчаянно. Одной рукой Кацуки сжимал постельное бельё, а пальцами второй вцепился в запястье Изуку так сильно, что ногтями сдирал кожу. Изуку не был против. Только стискивал его в ответ крепче, ещё туже. Постепенно ускорял темп и почти безжалостно втрахивал в постель, будто тот не был болен. Будто это была всего лишь ролевая игра. В каждом его прикосновении и движении сквозила искренность. Изуку правда наслаждался каждым жарким и тесным мгновением, стонал в голос не сдерживаясь. От его удовольствия Кацуки плавился. Отдавался своему, начинал умолять. Сквозь тяжесть каждого вдоха он впервые за столько времени выдавил так горячо любимое Изуку "сильнее", — подействовало безотказно. Грубо, почти дико беря его в чужой постели этим утром, Изуку упивался мольбами и несдержанными стонами Кацуки, когда безжалостно атаковал его простату. Кацуки сжимался вокруг него судорожно и жадно, выгибался в пояснице и запрокидывал голову. А Изуку натягивал его, будто держал за волосы или под подбородком. Двигал бёдрами только быстрее и сильнее, выполняя любую прихоть своего мальчика, который почти кричал его имя. Кацуки некуда было бежать. У него не было такой возможности. Изуку не помнил, как телефон с включенной камерой оказался у него в руке. Не помнил, чей это был телефон. Не помнил, как нажал на красный круг. Но запись пошла, и кривая ухмылка растянула его распухшие, почти алые губы. В кадре была только нижняя часть его лица. Большую часть экрана занимал торс с напряжёнными мышцами груди и пресса, с венами, набухшими внизу живота. И красивая, аккуратная, аппетитная задница Кацуки, принимающая его член так естественно и правильно. — Эйджи-и-и, — он мурлыкал и в то же время задыхался от темпа и жара, растекающегося по телу. — Надеюсь, ты проводишь в Бергене время намного лучше, чем рассказываешь, и Д-Денки не даёт тебе скучать, потому что… — он судорожно сглотнул от особенно сладкого стона Кацуки, сжавшегося и затрепетавшего вокруг него в предвкушении оргазма. — Ах, блять… Потому что м-мы очень по тебе скучаем… Каччан, малыш, поздоровайся. — Изуку! — лицо Кацуки появилось в кадре таким откровенным — Изуку смотрел на него жадно. Щёки Каччана были раскрасневшиеся, редкие слёзы бежали по ним. И вызваны были удовольствием. Может, ещё лёгкой болью после предыдущего оргазма и длительного перерыва с последнего раза, когда они занимались сексом с проникновением. Под ладонью Изуку, такой тёмной на фоне бледного лица Кацуки, маска была запотевшей от частого и горячего дыхания. Но даже так было видно, каким красным был его приоткрытый рот. А над ним — глаза, затянутые, туманные, блестящие. Изуку был уверен: если бы он проник в этот рот пальцами, Кацуки предпочёл бы их возможности дышать. Он не стал проверять эту мысль. — А-ахх, Изуку, — Кацуки почти скулил, не в силах насаживаться сам. Изуку снова навалился на него всем телом и энергично задвигался. От силы, с которой он его брал, и постоянной стимуляции простаты Каччан готов был вот-вот кончить. Но ещё держался, упрямец — это вызывало дичайший восторг. Изуку был голоден, просто до невозможного чертовски. И в то же время понимал, что Кацуки не сможет выдержать ещё один раз. — Изу-ку! Ах! Хах! Ннгг!! — Какой же ты, блять, Кацуки, — Изуку зарычал, низко, с надрывом в хриплом голосе, — какой ты горячий… И зажмурился. Оргазм накрыл неожиданно даже для него самого, сильно и ярко. Мощными волнами удовольствие сносило на своём пути всё, что только можно было. Он двигался, кончая глубоко в Кацуки, пока тот содрогался вокруг него. Ногти его вонзились Изуку в предплечья. Кацуки плакал и задыхался — не мог молчать. Изуку приходил в себя после оргазма медленно. Никак не мог вспомнить, когда в последний раз кончал так сильно. Он чувствовал себя… замечательно, на самом деле. В теле у него не осталось ни капли энергии. Хотелось проваляться в постели весь день и, может, заниматься с Кацуки самым ленивым сексом. Но у них была заказана фотосессия на веранде дома Шинсо через полтора часа. За это время им нужно было помыться, поесть и подготовить площадку. Вставать не хотелось совершенно. Изуку был приятно опустошён. Он всё ещё был в Кацуки и чувствовал, каким горячим и тесным тот оставался даже после случившегося. Как тяжело он дышал. Как медленно восстанавливалось его дыхание. Как мелко он дрожал и доверчиво прижимался ближе. Как пульсировали его мышцы вокруг ствола. Какими крепкими и напряжёнными оставались мышцы его спины. Изуку осторожно освободил одну руку и скользнул ладонью ему под живот. Кожа там была мокрая и горячая, липкая от семени. Кацуки кончил. Изуку вздохнул с облегчением и довольно улыбнулся. Вжался в его плечо лбом, потёрся о выступающую сверху часть лопатки — её ость, — прежде чем прижаться к тонкой коже за ухом губами. — Ты в порядке? Не сразу, но Кацуки начал шевелиться. Поднял руку и поправил маску, которую Изуку помог надеть. Похоже, он сильно перестарался в этот раз. Кацуки нужно было время, чтобы прийти в себя, надышаться, восстановиться. Но, будто игнорируя это, голос его зазвучал низко, и хрипло, и глухо: — Чувствую себя так, будто меня наконец-то хорошенько трахнули. Изуку негромко фыркнул. Качнув головой, потёрся носом о его плечо. Он всё ещё был одет в худи — теперь она была мокрая от пота. Почему-то ему это показалось по-своему горячим. И в то же время он представлял, как, должно быть, неприятно Кацуки ощущал себя в ней. Как она прилипала к коже и больше не грела. Ему стало так легко. Почему-то. Он просто не смог сдержаться. — А теперь кушать будешь? В ответ ему раздался недовольный протяжный звук. Из-за очень довольных звуков, издаваемых ранее, этот получился хриплым. Изуку тихо рассмеялся и сгрёб Каччан в объятия. В сбившемся одеяле их ноги переплелись. Кацуки протяжно замычал. — При условии, что ты меня поднимешь и отнесёшь в ванную. И помоешь, — проворчал Кацуки. Ледяные ступни прижались к лодыжкам Изуку. — А потом ещё доставишь на кухню и покормишь. Отказываюсь готовить. Поразительно, как после того ужасного сна у него получалось смеяться так легко и естественно. Расслабленный, разморенный, он оставлял в светлых лохматых волосах ленивые поцелуи. Пальцами нежно зачесал влажную чёлку с горячего лба, а Кацуки прижался к его ладони головой. Так мило ластился. Изуку не мог не улыбаться, когда смотрел на него. Такого особенно. Открытого. — Ого, доверишь мне кухню? Каччан, поправь меня, если я не прав, но… Я так понимаю, сам ты ходить отказываешься? Кацуки проворчал что-то неразборчивое в подушку. Пальцы сжались у Изуку на бедре в щипке. — Ты промял мне все косточки, чтоб тебя. Чувствую себя желе. Изуку рассмеялся в голос, откинув голову. — Буквально пару минут назад ты говорил, что тебе было хорошо! — Не так я говорил, — Каччан покосился на него из-за плеча. Даже если грубил, Изуку не верил его недовольству. — Не будь бестолочью. Изуку склонился ближе. Потёрся кончиком носа о его висок, о тёплую скулу. О ремешок на ней. О неглубокий, пока бледный след от него, оставшийся на коже. В глазах Каччана было спокойствие. Была сытость, которую Изуку давно уже не видел. Это его грело. — Как же ты будешь работать? Кацуки фыркнул. Пальцы его зарылись Изуку в волосы и небрежно их встрепали. — Спаразитирую на тебя. Будем сиамцами. Никуда не денешься, ха. Даже засранец Эйджиро тебе не поможет от меня сбежать. Изуку покачал головой. С тихим фырчащим звуком он ткнулся в светлые волосы носом, мягко выдохнул на влажную кожу на задней стороне шеи, согревая дыханием. Кацуки под ним поёжился, мурашки разбежались по его телу. Затем глубоко вдохнул. После двух оргазмов за утро оставался расслабленным и томным. Изуку не знал, занимались ли они с Эйджиро чем-то после того, как Кацуки поставили диагноз. Если честно, он сомневался в этом. Эйджиро был достаточно параноиком, чтобы бояться в присутствии Кацуки даже просто дышать, чтобы, не дай боже, не навредить ему чем-нибудь. Не заразить, не продуть, не напомнить, чего он был лишён. А то мало ли. Изуку слышал о списке желаний, который обычно люди составляли и спешили реализовать, едва узнавали о смертельном диагнозе. В фильмах и сериалах у онкоперсонажей всегда было что-то такое. Всегда было что-то, что они хотели бы сделать до той поры, пока не ушли. На этом строился сюжет чаще всего — специально, чтобы усилить переживания зрителей и вызвать глубокий эмоциональный отклик. Культура списков желаний набирала обороты какое-то время назад. Теперь даже у здоровых людей были такие вещи. Изуку знал нескольких таких. Он не думал, что Каччан был среди них. Они никогда не говорили на эту тему, но Изуку чувствовал, что нужно было. Он не хотел думать о том, что Кацуки становилось хуже. Что он еле держался там, где раньше ему это давалось намного легче. Сейчас разница между тем, что было, и тем, что стало, была чёткой. Слишком даже. Изуку не мог отделаться от болезненной тени ожидания внутри. Бесконечно, на периферии, то ближе, то дальше, оно шептало: "Вы теряете его. У вас остаётся всё меньше времени". Изуку думал: им стоило начать меньше думать, а делать больше. У Каччана был список, о котором он не говорил. А у них была возможность воплотить хотя бы что-то из него. Сделать так, чтобы он не думал: "Как жаль, что я не сделал этого". Или чтобы, по крайней мере, таких сожалений было меньше. Насколько много эгоизма было в этой мысли, интересно? Насколько на самом деле для себя самого Изуку обдумывал её? Он понимал, что между ним и Кацуки произошло этим утром. Это не был просто секс, не было просто занятие любовью. Ранним утром, на самой кромке ночи, одетой в сумеречные кружева, Изуку проснулся от кошмара, в котором его возлюбленный умирал страшной смертью. Он не знал, что это значило, у него не было мысли залезть в сонник и изучить этот вопрос. Денки, который за всю жизнь прочитал этих сонников столько, сколько не держал в руках обычных книг, спал, но тревожить его по такому поводу Изуку не стал бы и днём. Изуку казалось, что, стоило ему озвучить каждую значимую деталь сна, все они стали бы материальными. Кацуки их не знал — а ему было и так понятно, о чём именно Изуку видел сны. Вероятнее всего, Эйджиро страдал этим же, поэтому спал так мало. Изуку не хотел, чтобы Каччан чувствовал себя виноватым. А в то же время не мог отрицать очевидного: он сделал то, что сделал, для того, чтобы Изуку убедился — сон закончился. Его пора было забыть. Что реальность — она была вот тут, в его твёрдом теле, в тёплой коже, в ледяных ладонях и ступнях. В лохматых волосах, скверном характере и урчащем желудке. Какова была вероятность того, что секс был в списке? Изуку хотел бы увидеть его хотя бы раз, вот о чём он думал. Он хотел узнать, насколько много вещей Каччан не озвучил. О чём он мог мечтать? Чтобы его желали? Чтобы Эйджиро наконец-то выспался, а Изуку больше не исчезал на работе и по делам? Чтобы любимые люди были с ним в последние мгновения его жизни? О мороженом? Или, может, о бутылке газировки, которую ему теперь тоже нельзя было? О невозможно остром удоне? О том, чтобы дотянуть до осени? Кацуки коснулся его запястья пальцами, несильно сжал. Подушечки прижались к чуть ускоренному пульсу, бьющемуся вдоль сухожилий на внутренней стороне. Изуку скользнул носом по его шее и ткнулся в неё, щекотно обдал дыханием. — Тебе лучше? — донёсся тихий, ровный, низкий голос. "Лучше ли тебе после кошмара, от которого ты проснулся абсолютно неадекватный, будто та реальность оказалась сильнее этой? Пришёл ли ты в себя после того, как увидел мою смерть, как я истекал кровью? В порядке ли ты теперь, когда знаешь, что я ещё живой, а у тебя есть время, чтобы побыть со мной побольше?" — услышал Изуку. Он почувствовал себя маленьким напуганным мальчишкой, которому необходимо было, чтобы его обняли. Но он был взрослым. А Кацуки всё равно обнимал его. Чувство того, что всё было хорошо, крепло только сильнее. Его время продолжало идти. Механизм работал. Кацуки всё так же профессионально ворчал на всё подряд и бесился из-за мелочей. Всё ещё был лучшим в своём деле и для них с Эйджиро. Всё ещё острил и больно пинался. Всё ещё был собой. Он всё так же хотел их. Его сердце гулко билось Изуку в ладонь, которую он прижал к его груди крепче. Было живым и настоящим. Изуку не пришлось лгать. Ему было легко. — Да, — ответил честно. Улыбка отразилась в глазах. Кацуки был рядом. — Спасибо, Каччан. Кацуки глубоко хмыкнул. В ровном дыхании, заставляющем его спину приподниматься, было всё, что Изуку было нужно.
