The Fighter

      Кацуки начал оставлять записки. Изуку нашёл одну случайно. А сразу следом потянулась целая цепочка случайных (или нет?) посланий.       Он был озадачен. Чувствовал себя так, будто заглядывал в святую всех святых. Куда-то, куда не имел права входить. Только ведь, если бы Кацуки не хотел, чтобы его мысли нашли, не стал бы делать это так. Он умел прятаться.       Поэтому Изуку прочитал её. Несколько раз подряд.       Потому что она была адресована им с Эйджиро.       Под медленными и вдумчивыми прикосновениями пальцев текстура листа была зернистой, угловатые завитки образовали впадинки. Прямые линии напоминали крошечные крапинки в заварочном чайнике. Казалось, каждая буква продавила бумагу там, где была; при желании их можно было прочесть с закрытыми глазами.       Под сомкнутыми веками Изуку увидел чёткое и откровенное: Поверь мне, — обещание, — я не уйду. Если ты остаёшься, то и я тоже. Ему нельзя было не верить.       В голове голос Кацуки звучал — ровный, вкрадчивый, с природной хрипотцой. Из-за болезни она стала только сильнее, но Изуку любил её безмерно. Каждый раз она делала с ним что-то.       Изуку был в этот момент один. Но кожей он ощутил почти по-настоящему интенсивный взгляд. Взгляд, который словно бы видел всё насквозь. Будто Кацуки не нужен был скальпель, чтобы заглянуть внутрь. Будто он и так всё знал — наверняка так и было.       Все чувства Изуку смешались.       Он стоял посреди комнаты в их общей квартире с зажатой в кулаке бумажкой и думал о том, что это могло означать. Кацуки хотел таким образом дать им с Эйджиро знать, что чувствовал и думал? Но они и так понимали, и так знали, они же много об этом говорили. Тогда… Он пытался оставить после себя след?       Даже несмотря на то, что Изуку понимал, что записка была адресована им, он не чувствовал уверенности в том, чтобы просто спросить Кацуки о ней. Ему было интересно, что будет дальше. Он хотел увидеть, какой скрытый смысл был вложен в каждую букву, что Каччан оставлял для них практически на самом виду.       В позднее утро пятого февраля, когда за окном уже было светло, холодно и схвачено лёгким морозом, он нашёл очередное послание человека. Человека, отчаянно пытающегося что-то после себя оставить. Запомниться по-особенному.       Изуку осторожно сунул записку в кошелёк. Мысли его вились вокруг этого нового ритуала туманными струйками.       На кухне о любви пел Пол Анка. Кацуки был в чёрной худи, домашних трениках и фартуке с лицами их семейки. Его на свой страх и риск подарил Денки на годовщину. "Чтобы вы всегда друг у друга были", — сказал тогда.       Что ж, определённо, его пожелание сработало.       Двигаясь под музыку, Кацуки перемещался по крохотной кухне и нарезал овощи. На тарелках перед ним были сложены несколько закусок, собранных корабликами. Блюда не были сложными, но то, сколько усилий в них вложил он, у Изуку отзывалось сильно.       Сегодня должен был вернуться Эйджиро. Именно по этой причине ни Изуку, ни Кацуки так и не смогли толком поспать ночью. Как только загудел рассвет, Каччан выбрался из кокона тёплых объятий. Внешне он был собранным, спокойным, даже. Но Изуку знал, что внутри он был слишком взвинченный. Предвкушение не давало ему расслабиться ни на мгновение.       Они оба были обнажённые и разморенные. Волосы у них торчали в разные стороны от того, как они ворошили их, обнимаясь после расслабленного секса. Изуку надеялся, что хотя бы это поможет истощить Каччана, и он поспит. А пока Кацуки будет спать, Изуку сам приберётся в квартире и что-нибудь быстренько приготовит хотя бы на завтрак.       Наивно было с его стороны предположить, что это поможет. Каччан встал, а он провожал его голое, красивое, всё ещё тепло и искренне любимое тело глазами. Взгляд то и дело цеплялся за торчащие углы костей и впадины там, где раньше были плавные изгибы. Расслабленная посторгазменная нега потихоньку растворилась в навязчивых мыслях.       Изуку думал о том, как много всего изменилось.       Они прошли долгий, длинный путь от знакомства к дружбе. Под взглядами украдкой и случайными прикосновениями она переросла в любовь.       Путь этот не был лёгким, но был наполнен разговорами поздними ночами, громким шёпотом, незаметными поцелуями, будто кто-то мог их застукать. Он был наполнен долгими спорами, чаще шутливыми потасовками по поводу личного пространства и места в общажной комнате, в которой жили вообще-то четверо.       Денки всегда только хитро улыбался, будто знал намного больше, чем они.       Ещё раньше, для Изуку никогда не существовало любви с первого взгляда. Он мечтал о ней, кажется, всё то время, что был маленьким, пока взрослел, пока крепчал, пока переходил из младшей школы в среднюю, затем из средней в старшую.       Магического дзыня в сердце не происходило ни с первого, ни с пятого взгляда.       Он влюблялся. Его открытость подкупала, но отношения не держались долго. Как только его узнавали лучше, интерес пропадал. Он был сложным. Хотел всем помочь и просил честности. На дух не переносил манипуляции. Но его партнёры и партнёрши, казалось, другого не знали и хорошего человеческого отношения принимать отказывались.       Он не мог найти своего человека и перестал верить. Сконцентрировался на других моментах жизни: на экзаменах, на учёбе, на подработках. Был хорошистом, активно участвовал в мероприятиях и волонтёрил тут и там. Ему нужно было поддерживать этот статус.       Любви в его жизни не осталось места — он чувствовал, что нуждался в ней, больше даже дарить, чем получать. Помощь животным, детям и старикам стала отдушиной для него и хорошим стартом в жизнь. Дала много хороших связей и бесценного опыта.       Так появились и новые друзья, и хороший заработок. Он искренне наслаждался тем, какой была его жизнь. Несмотря даже на то, что внутри ему было пусто. У него не получалось заткнуть дыру, которая продолжала расти и жрать его.       Он ждал.       Она пришла.       В пустой, пыльной комнате с отошедшими от сырости по низу обоями, парень протянул ему руку. Парень с красивым, просто невозможно красивым лицом, широкими плечами, узкой талией и ногами бегуна — взгляд Изуку зацепился за его чуть покрасневшие колени в дырках джинсов.       — Бакуго Кацуки, сукин ты сын, — он вызывающе ухмыльнулся. Сверкнули насыщенные красные глаза. Изуку был слишком поражён глубиной его голоса, чтобы ответить сразу. Формы собственного имени вылетели из головы. А было ли оно у него вообще?       В тот момент он мог лишь чувствовать, как стало тесно в груди. Как сжался желудок и закружилась голова. В сердце не случился дзынь — в нём всё завопило, зазвенело, запело. Оглушительно.       Кацуки застыл у старого стола, а со спины его обнимал свет из окна. Делал его всё равно что ангелом. Изуку не мог отвести глаз. А потом, вечером, расставил на этом же столе коробочки с едой из ресторанчика, в котором работал. И наконец-то представился.       Эйджиро заселился к ним через неделю. Поначалу Изуку не чувствовал в нём опасности. Поначалу. По-настоящему рассмотрел лишь некоторое время спустя.       Опасность была. Это был соперник. Всё внутри дрожало в ожидании чего-то. Выжидало момент.       Изуку наблюдал.       Он видел, какими глазами Кацуки смотрел на него самого. Думал, что ему казалось, но быстро убедился, что нет. Каччан и правда задерживал взгляд на нём, улыбался уголком губ и постоянно кидал какие-то вызовы. Порой глупые. Между ними вечно разыгрывались какие-то состязания, велась непонятная игра. Как кошки-мышки. Только кто кем был, было неясно.       В какой-то момент Изуку успокоился. Может, он всё же что-то понимал не так. Потому что на Эйджиро Каччан смотрел тоже — так же. Вызовы между ними присутствовали в том числе, игра велась в двух направлениях.       Взгляд Кацуки теплел.       Как будто он нашёл тех, кого искал всю жизнь.       Изуку только потом это понял. Когда начались разговоры. И прикосновения. И попытки притереться между ними с Эйджиро. Узнать друг друга больше, чем просто соседей или неплохих знакомых. Неспешно, они перешли к кино под одним одеялом, затем — к совместным ночёвкам на сдвинутых вместе кроватях. К поцелуям. К сексу.       И Изуку чувствовал себя так — найденным. Наконец-то законченным.       Было так странно. Но ещё более странным было то, что это не прошло до сих пор.       Сейчас, спустя годы, он наблюдал за тем, как в океане чувственных звуков его возлюбленный занимался одним из любимых дел. И в сердце его всё так же пело и звенело.       Ему казалось, что там, за пределами кухни, мира не существовало вовсе. Вся реальность скопилась тут. В них и их ожидании.       — Устал? — Изуку облокотился о стол с тёплой улыбкой. Кацуки даже не стал поднимать взгляд, слишком сосредоточенный. Лишь пожал плечом. По спинке носа рассыпались крошечные морщинки.       — Не так, чтобы смертельно, — хотя бы отрицать не стал. — Голова кружится. На поддержке вашей дурацкой посплю.       Изуку насмешливо сощурился и подошёл ближе. Отчаянно хотелось обнять со спины. Почувствовать плотность тела в руках, напротив своей груди. Примять объёмную ткань худи, чтобы только ладонями узнать скромные формы под.       Мешать не хотелось, но Кацуки был будто магнитом для него. Противиться силе его притяжения было нереально.       — Вот так ты поддерживаешь?       Даже несмотря на то, что он запретил Изуку приближаться к кухне пока что, он всё равно позволил объятиям случиться. Они договорились, что Изуку займётся уборкой. В общем-то, так он записку и нашёл.       — Не я намутил сраную презентацию с плюсами этих сомнительных сборищ. Давай-ка я тебе напомню: это была ваша с тем балбесом идея. Почему ты думаешь, что я буду стараться? — кулак Каччана вжался Изуку в лоб костяшками. Не больно — Изуку глухо рассмеялся. А вжавшись в перекат плеча носом, учуял запах, который был исключительный: что-то от Изуку, что-то от Эйджиро, что-то от самого Кацуки. Так пах дом.       С тихим вздохом, он обвил его руками крепче.       — Постарайся ради нас троих, Каччан.       Кацуки раздражённо цокнул.       — Ты прекрасно знаешь, как я поддерживаю.       — Ты прав. У тебя получается лучше, когда ты молчишь.       — Могу поддерживать тебя так хоть всю неделю. Придурок.       Изуку коротко посмеялся и потёрся о кожу кончиком носа.       — Можешь, — с удовольствием подыгрывал, — но мне больше подходит другой способ поддержки.       Кацуки одобрительно хмыкнул, а Изуку почувствовал, как он ненавязчиво прижался ближе. Изгиб его спины, форма ягодиц и бёдер идеально вписались в изгибы Изуку. Это лишь в очередной раз подчеркнуло то, как они друг другу подходили.       Если и была на свете вещь максимально правильная — вот, это была она.       Он скользнул ладонью по мягкому животу Кацуки вверх, обвёл границу рёбер, где они переходили в хрящевую ткань. Коснулся самого центра грудины и распластал ладонь по ней, чтобы чувствовать биение сердца под пальцами. Дыхание Кацуки было ровным и уверенным, не пыталось прерваться. Редкие хрипы будто и вовсе не тревожили его.       В руках Изуку он был спокоен, а сам Изуку обнимал его только крепче. Неосознанно, вжимал в край стола низом живота. А когда всё же осознал, просунул между ним и столешницей ладонь, слегка надавил. И только тогда, коснувшись выступающего позвонка губами, ощутил, как дыхание Кацуки наконец совсем чуть-чуть сбилось.       Он не против был взять его снова прямо на этом столе. Он знал, что Кацуки не был бы против тоже — по тому, как жался к нему ближе. Поясница почти неощутимо выгибалась, чтобы он мог лучше ощутить Изуку. Соблазнительно. Так и хотелось ворваться в него. Он ведь наверняка был ещё растянутым, расслабленным и хорошо смазанным там, внизу.       Но вместо этого Изуку мягко укусил его поверх седьмого позвонка, чем снова украл шумный выдох.       — Ты мешаешь, чёрт возьми, — Кацуки звучал хрипло, но вопреки своим же словам не попытался вырваться. А Изуку слушал его голос и чувствовал себя довольным. Он был виновником всех этих сладких нот.       — Куда бы ты хотел съездить? — спросил он шёпотом в бледную кожу, в короткие волоски на задней стороне шеи под линией роста волос. — Или слетать?       Он почувствовал, как тело в его объятиях напряглось. Как застыли руки, занимавшиеся мясом и гарниром. Медленно, Каччан повернул голову, чтобы посмотреть на него из-за плеча. Взгляд его был тяжёлым.       — Опять этот хренов список? Вам ещё не надоело?       Изуку подался вперёд. Прижался к его скуле губами в нежнейшем поцелуе и улыбнулся. Руки его скользнули по животу и груди Каччана, пока наконец кольцо объятий не сомкнулось вокруг него снова. Объятия были такими плотными и уютными.       — Нет. Я просто хочу знать. Я помню, как ты говорил по Орлеан.       Кацуки отвернулся.       — Тогда ты уже знаешь ответ на свой тупой вопрос.       Они никогда не обсуждали эту тему с Того Самого Дня. У них не было ни времени, ни сил на то, чтобы думать о том, куда бы слетать отдохнуть. Они были шокированы и напуганы, долго не могли поверить. Потому что Кацуки казался просто больным, а оказался умирающим.       Тогда они буквально все зациклились на этом. Всё вокруг напоминало. Все вокруг напоминали. Они были в ловушке, как будто. Задыхались все вместе.       Он никогда не сможет забыть, каким разбитым был Эйджиро, пока дрожал в его руках поздней ночью, лишь бы Кацуки не слышал его.       Наверняка Каччан тоже не сможет. Тогда он закрылся и отдалился от них. Для него было привычно переживать собственную боль с собой наедине. Он не спешил делиться ею ни с ними, ни с кем-либо ещё. Используя её и гнев в качестве топлива, ушёл в работу, будто хотел успеть как можно больше. Будто они перестали бы его любить, если бы он остановился хоть на мгновение (спойлер: позже жизнь всё равно урвала у него парочку).       Всё это было похоже на бегство. Он заключал контракты с несколькими агентствами сразу, откровенно изматывал себя до запредельного. У него не было времени на отдых. А словно этого мало, в перерывах ещё и сам устраивал фотосессии. Его график был почти таким же забитым, как у Изуку.       Вырученные деньги отправлялись на общий счёт.       "Я не собираюсь висеть у вас на шеях", — это было первым, что он сказал за долгое время молчания и бешеной, панической пахоты. Они ожидали, что первые слова от него будут другими, но и удивлены не были. Он был слишком гордым и независимым, даже если зависел от них в другом плане.       Они обняли его тогда. Как ещё они могли его поддержать?       И если поначалу он был жёсткий, напряжённый и отрешённый, всё ещё закрытый, лишь бы они не почувствовали вкус его боли и страха, то с течением ночи наконец-то открылся. Впервые за все эти годы показал, что бояться умел. Теперь же он учился этого не скрывать.       Он не устраивал истерик и не бил посуду, конечно. Не ругался, не рвал на себе волосы. Ушёл в глухую оборону. Казалось, что обиделся на весь мир, а на самом деле обиду держал на себя самого, как будто что-то от него могло зависеть. Или как будто делал недостаточно из того, что всё же зависело.       Но до этого — да — бывало, они разговаривали о том, куда хотели бы поехать. Ездили по командировкам, слали во время отсутствия фотографии и длинные сообщения с впечатлениями. Пока были дома, изучали варианты. Список мест, где они должны были побывать втроём, рос.       Изуку было так стыдно за это сейчас. За то, что они перестали мечтать.       Когда-то они лежали все вместе на крыше. Когда-то под спинами у них были два пледа и несколько подушек, рядом стояли банки с напитками и почти доеденные закуски. Над ними раскинулось бескрайнее небо. Слева брезжило красное золото рассвета. Когда-то Кацуки поднял руку к звёздам. Улыбка у него на лице была особенная.       Он сказал, что хотел бы побывать в Новом Орлеане, но климат Луизианы был слишком удушливым для него. С таким процентом влажности в воздухе он бы и дня там не протянул. Он любил жару, не выносил духоту.       Изуку помнил эту ночь и это утро. И где-то, глубоко в себе, был рад, на самом деле, что некоторые желания Каччана оставались теми же. Даже если они его удивляли. Ему нравилось, что даже спустя столько времени он ещё не утратил такую способность. Удивляться.       Он заглянул Каччану в лицо.       — Разве тебе не будет там тяжело дышать?       Глаза Кацуки позабавлено сверкнули, а брови красноречиво изогнулись.       — А разве я вообще, в принципе, могу дышать? — он улыбнулся, и улыбнулся не только ртом. Мягкие морщинки рассыпались тонкой паутинкой в уголках его глаз, сделали их ещё более острыми, ещё более хитрыми. — Посмотри на меня внимательно, Изуку.       "Какая мне теперь разница", — имел он в виду. Но Изуку всё равно обнял его лицо ладонями и посмотрел.       Он гипнотизировал эти глаза и видел в них так много всего. И удивление (потому что Кацуки не думал, что его предложение воспримется так буквально), и спокойствие, и тепло. И тихую, но сильную, чистую, настоящую любовь, которую никогда не думал, что способен будет увидеть.       Быть любимым им — это было лучшее чувство, какое Изуку испытал за всю жизнь.       Он смотрел на него и водил по мягкой, прохладной коже под глазами подушечками больших пальцев. Трогал уголки рта, края носовых пазух. Слегка смещал трубку канюли, лишь бы коснуться больше. А Кацуки удерживал его взгляд. Ни одной попытки отстраниться не было предпринято им.       Ему нечего было скрывать. Откровенно, он позволял увидеть всё, что Изуку было нужно. Всё, что Изуку захотел бы. Всё, что позволил бы себе сам.       — А это нормально, — задумчиво протянул Изуку и коснулся кончика его носа своим, — что я вижу человека, которого без ума люблю?       Он видел, как в мгновение до того, как Каччан закатил глаза, в них зажглось что-то яркое и сильное. Как будто новые звёзды вспыхнули в них.       — Даже не знаю, — Кацуки фыркнул, а Изуку вскинул брови. — По какой системе оценивать будем?       — По системе зацелованных губ.       Едва слышный смешок разлился между ними серебристым ручьём. Превратился в хриплый смех, в дрожащие плечи, в яркий блеск глаз в солнечном свете. Ладони Кацуки накрыли его.       — Тогда всё заебись.       Изуку рассмеялся в ответ — тихо, будто скрывал от целого мира то, каким влюблённым был. Кацуки держал его руки в своих, прижимал их к лицу или прижимался лицом к ним. Щёки его были прохладными, но разливающийся лёгкий румянец делал их теплее.       Изуку не мог не чувствовать того, как много любви было в Кацуки. Как много её было для них с Эйджиро.       — Это было в списке?       — Заебёшь, — Кацуки снова закатил глаза, но в этот раз весело хмыкнул. — Как ты только догадался, а. Уже нашёл его? Тогда наверняка знаешь, что в списке этот пункт был чуть ниже пирсинга и тату.       Изуку смущённо поджал губы. Он и правда искал. Но так, без фанатизма. Хотя соблазн был очень велик, тут он отрицать не мог. Судя по блеску в глазах, Каччан это прекрасно понимал.       Изуку нежно улыбнулся.       — Не знал про тату. Какую бы ты хотел?       — Поразительно. Деку чего-то не знает.       Изуку посмотрел исподлобья, чуть прикрыв глаза. Кацуки ухмыльнулся, мелко вздрогнул кадык под нижней челюстью.       — Ты играешь со мной, — заметил Изуку низким голосом. Он видел, как по рукам Каччана пробежали мурашки. Как ему нравилось это. Его взгляд заметно потемнел.       — Я бы вытатуировал этот твой взгляд, но ещё выбираю, — Кацуки низко хмыкнул. Ладони его опустились, затем скользнули по груди Изуку вверх, обняли шею. Большие пальцы вжались в острые грани ярёмной впадины. — Где-то между бабочкой на заднице и вашими именами напротив сердца.       Из горла Изуку вырвался жалобный звук, когда он попытался удержать удивление и смех. Кацуки наблюдал за ним какое-то время, а потом засмеялся. Изуку всё равно сдался первый.       Если было на целом Свете что-то, что Изуку любил больше самого Кацуки, так это его открытая улыбка с дёснами и то, как он иногда запрокидывал голову во время смеха. Как дрожали его плечи. Как потом блестели глаза и какими красными были щёки.       От таких моментов Изуку был без ума.       Этим утром, привычно ветренным для февраля, самым тёплым местом на Земле была их крошечная кухня, где Кацуки, не тая́ своих чувств, таял сам в руках Изуку. Сердцу у Изуку в груди было так тесно. Он боялся, что оно вырвется.       — Я спрошу у Айзавы-сенсея, не против ли он, — пообещал Изуку, как только сорвал с улыбающегося рта поцелуй. — А если будет, украду тебя и отвезу, куда захочешь.       — Мы же не оставим паникующего балбеса тут? — напомнил Кацуки. В шутку, конечно же.       (Изуку не мог игнорировать то, как в его глазах и голосе появилось нечто горькое, болезненное. Он едва удержался, чтобы не напомнить, что паника Эйджиро была в основном вызвана именно им же самим).       Внутри у него бурлило так сильно. Так много. Все его чувства — они и были им, чистыми, всё равно что кристаллизованными. В какой-то момент он не был уверен, что сможет выдержать это. Но Каччан был здесь и держал его. Изуку пришлось справляться.       Он прижался ко лбу Кацуки своим и поджал губы.       — О, небеса, — выдохнул дрожащим шёпотом. — Конечно, малыш. Всё, что захочешь.       — Тогда, папочка Изуку, я хочу в Орлеан, — Кацуки звучал расслабленно и игриво, ехидно, даже. В глазах его, мягко прищуренных, горела вера. Он не сомневался ни в Изуку, ни в Эйджиро. Он хотел всего — с ними.       Изуку прижал Кацуки к себе ближе. Коснулся губами лба, спинки носа, затем самого кончика. Соскользнул на щёку, на скулу. Опустился к подбородку. Кацуки податливо поддавался его рукам, позволяя наклонять его голову так, чтобы было удобнее целовать. Принимая эту заботу.       Больше всего на Свете Изуку хотелось забраться ему под кожу и остаться там навсегда. В переплетении жил и натянутых мышц, в живых нитях пульса, чуть ускоренного под губами Изуку. С ним.       — Хочу тебя, — прошептал Кацуки, смотря на него из-под ресниц с пронизывающей искренностью, похожей на вскрывшийся нарыв, — и Эйджиро тоже, какими бы вы оба ни были дураками. Вы мои. Я хочу вас обоих себе. Чтобы вы всегда были рядом.       "…где бы я ни оказался", — беззвучно донеслось сквозь лёгкие, тихие звуки джаза, похожие на белые пушистые перья. Кацуки смотрел откровенно. Держался за него бледными, худыми руками и сжимал ласково, но с отчётливым привкусом отчаяния.       "У нас есть целый мир", — хотел сказать Изуку, глядя ему в глаза. Поглаживая тёплые щёки, согревшиеся в его руках. Вдыхая воздух, что Кацуки выдыхал. "Я готов подарить тебе его весь".       Но вместо этого поцеловал его.

* * *

      …И внезапно я увидел вас, — говорилось в записке, которую Изуку случайно обнаружил в кармане пушистой, очень тёплой кофты. — Сквозь лондонский туман пробилось солнце.       Очередное признание Каччана. Он никогда не скрывал того, что его жизнь поменялась с тех пор, как они встретились. В какой-то момент он начал звать своей жизнью их. Каждое утро вместо приветствий говорил им, как сильно их любил. Каждый вечер, засыпая, на самой границе сна, шептал едва слышно в клетку маски о том, что не(на)видел этот мир без них.       Без него — они не видели тоже. Будущее было туманным, затянутым густым дымом. Провожая его в сны, они боялись, что он не проснётся. Но его любовь к ним была намного сильнее, и каждый раз он возвращался снова и снова, чтобы сказать им о том, как сильно его сердце болело по ним. Разными способами.       Изуку было тесно. Он чувствовал себя так, будто его обнимали так крепко, что тяжело было дышать. Но он наслаждался этим чувством, ткнувшись в ворот кофты. Её Каччан подарил ему прошлой весной. "Я её для тебя согрел немного. Пусть теперь она греет тебя", — сказал тогда. Такой милый. Изуку верещал на всю улицу, наверное. Возможно, чуть-чуть всё-таки всплакнул.       Это был не единственный подарок от Каччана, конечно же. Но почему-то этому Изуку обрадовался особенно сильно. Может, потому, что у них у всех были одинаковые, только цвета разные. А ему не нужно было много, чтобы порадоваться.       Записка нашлась во внутреннем кармане, о котором он узнал только что совершенно случайно, когда задел пальцами и знатно пересрал, что подкладка порвалась.       Это было похоже на то, как если бы он нырнул пальцами в раскрытую грудь Кацуки — обнажённую, вскрытую для них с Эйджиро, — и извлёк оттуда крошечную часть чувств, что тот испытывал к ним.       Как будто держал в руках солнце — не сжигающее, но щедро греющее. Он не понимал, как можно было бы не любить его в ответ.       Изуку теребил записку, пока ехал в клинику за уехавшим ещё раньше Кацуки. У него была группа поддержки, и поехал он туда уставший, немного нервный из-за ожидания. Изуку доделал уборку в доме, прибрал кухню и спрятал еду, чтобы не заветрилась.       Время ещё оставалось. Но он тоже чувствовал, как всё внутри трепетало.       Записка была у Изуку в ладони и тогда, когда он ждал в зале. Смотрел на то, как имена сменяли друг друга на табло. Он не выпустил её из пальцев. В карманах кофты было тепло. Он представлял, что это Кацуки держал его руку, обнимая пальцы своими.       Он как раз водил по буквам подушечкой большого, когда Айзава-сенсей показался в коридоре. Устало помяв переносицу, он наконец кивнул. Изуку почувствовал холод в груди, как и всегда, когда приходил сюда. Сегодня встреча не была запланированной, но он не мог отказаться.       Нехотя, через страх, Изуку поспешил к нему через холл.       И несмотря на всё, даже когда они сидели у Айзавы в кабинете, Изуку не мог оставить записку в покое.       — Значит, он всё-таки начал посещать группы поддержки, — сенсей хмыкнул отстраннённо, но Изуку показалось, что с одобрением. — Хорошо. Сохранять позитивный настрой важно.       "Вряд ли позитивный настрой вылечит рак в третьей стадии", — подумал Изуку, но говорить не стал. Не было необходимости портить настроение. Он не чувствовал, что был готов сейчас к разговору об этом.       Кацуки старался — это было важным. Он хотел провести с ними как можно больше времени и цеплялся за любую возможность, даже за группу поддержки, хотя всей душой ненавидел эти сборища. Он много жаловался, когда они в прошлый раз ехали домой, что там все постоянно ноют. Это он тоже ненавидел.       — Мы поговорили с ним, — растягивая гласные, поделился Изуку. — Раньше тоже говорили, если честно. Не знаю, почему он согласился теперь. Я понимаю, что это должно помочь ему. Может, там будут люди, способные услышать его лучше, чем мы. Или кто-то, кому нужно услышать что-то от него. Но я никак не могу избавиться от всяких дурных мыслей. Мол, какие у него причины делать это. Таких.       — Думаю, вы оба знаете, — Айзава посмотрел на него так, что Изуку даже не стал пытаться спорить.       Всё ещё было непривычно общаться с лечащим врачом своего возлюбленного, как с другом, но сенсей прямо сказал: "Не чужие уже". Из-за Хитоши, в большей степени. Поначалу Изуку был так обескуражен, что даже не стал ничего отвечать. Но теперь мысль не была дикой. Ему было просто непривычно.       Он сжал послание в руке и не смог сдержать улыбку — она сама растеклась по губам. Поймав взгляд сенсея через стол, он не удержался и спрятался в ворот кофты. Весенние ветра щекотали живот изнутри. Сердце трещало. Изуку умолял его держаться.       — Когда Киришима возвращается? — спросил Айзава отвлечённо. Наверное, чтобы не смущать его ещё сильнее. Изуку был благодарен за это. Моментально схватился за соломинку, так любезно ему предложенную.       — Сегодня. Мы весь день готовились к его приезду, но я уверен, что всё равно поедем куда-то. Каччан возился на кухне с самого утра, а меня не пускал, — Изуку хмыкнул. Может, он и дулся немного, ладно. — Сам готовил, а на меня скинул уборку. Мне кажется, даже через десять лет он не доверит мне готовку не то что праздничного, даже простого ужина. Я не так уж плохо готовлю, если что. Просто он у нас вырос в семье шеф-поваров. Можно сказать, навык передался с молоком матери. Сенсей, мне кажется, это немного читерство. Он играет против нас.       Айзава посмотрел на него с особым выражением лица. Как будто слышал что-то лишнее, что не было для него предназначено. Но Изуку видел, как веселье теплилось в его глазах. Он всегда так смотрел на них, когда они говорили друг о друге.       Хитоши никогда не рассказывал, но у очаровательного доктора тоже был кто-то, кого он любил. Кто-то, кто надел кольцо ему на безымянный палец. Кто-то, кем было занято его сердце. Фотографий таинственного человека нигде не было, но было очевидно, что Айзава-сенсей был кем-то занят.       С Изуку, Каччаном и Эйджиро они были знакомы миллион лет, даже несмотря на то, что никогда не общались вот так напрямик. Их встречи были короткие и быстрые. И во время каждой сенсей был уставшим, с синяками под глазами, с картонным макси-стаканом кофе. Как будто сама жизнь сосала из него все силы.       Отчуждённый и нелюдимый, грубоватый мужчина, он всё равно всегда относился к Хитоши, Эри и их друзьям с особым теплом. Он был благодарным.       Только в этот раз заботливой и благодарной теплоты не хватило, чтобы не дать горечи пролиться на язык. Изуку стиснул челюсти и опустил взгляд.       Никаких десяти лет у них не было, они это прекрасно знали.       Эйджиро знал тоже. А Кацуки и вовсе был тем, кто точно чувствовал, сколько ему осталось. Это самое знание было в его глазах, когда он смотрел на них обоих с тоской на дне широких зрачков. В прикосновениях, когда он ощущал потребность в том, чтобы как-то почувствовать их физически.       У него не было десяти лет.       Более того, у него не было даже года.       Он хорошо себя чувствовал, много смеялся и улыбался, каждый день напоминал о том, насколько они были важны. Как будто о таком можно было забыть. Спасал Изуку от кошмаров, а Эйджиро баюкал, пока тот не засыпал. Им даже расстояние не мешало.       Но это всё не могло отменить роста раковых клеток и появления новых сопутствующих проблем. Кацуки выматывался очень быстро. Он делал всё, чтобы это не было сильно заметно, компенсировал язвительными улыбками-оскалами и разговорами на отвлечённые, порой абсурдные темы.       Но этого не было достаточно. Изуку видел.       Айзава-сенсей чуть навалился на край стола, скрипнул стул под его тяжестью. Изуку поднял взгляд и обнаружил, что тот смотрел на него спокойно. Но без труда обнаружил в его глазах понимание и участие.       Он вдруг почувствовал, будто его застали за чем-то запретным. И в этот же момент в груди у него расцвело ещё одно чувство. То самое, которое на какое-то время оставило Изуку в покое.       Он терял человека, без которого не видел будущего.       Все они жили в маленьком мирке, в котором были только любовь, нежные улыбки, откровения и прикосновения самыми кончиками пальцев. Всё прочее оставалось за его пределами. И чтоб однажды Кацуки из этого мира исчез? Изуку не мог такого представить.       Каждый раз, когда мысли заводили его в эти лабиринты, тошнота подкатывала к горлу ледяным липким комом. Он не избегал мыслей на тему, конечно же. Понимал, что бесполезно.       Но всё равно предпочитал концентрироваться на том, что в данный момент Кацуки всё ещё был с ними. Если даже это было всего лишь сладкой фантазией мозга, решившего спасти владельца от безумия, Изуку нырял в эту галлюцинацию особенно охотно.       Айзава протянул руку и слабо сжал его запястье. Пальцы у него были ледяные и сухие, шершавые. В этом крошечном жесте была поддержка, которая Изуку была необходима. Бежать от реальности было бессмысленно.       Прикосновение прекратилось так же внезапно, как началось. Сенсей устало вздохнул и прочесал ладонью волосы. Наклонил голову в одну сторону, в другую. Взгляд на Изуку направлен был решительный.       — Я думаю, что это решение вы должны принимать все вместе.       — Что? — Изуку непонимающе нахмурился. Все его конечности наполнились жидким льдом. Не мог же сенсей иметь в виду..? — О чём вы…       — Давай без паники, — Айзава хмыкнул. — Я не собирался настраивать вас на эвтаназию. Это бесчеловечно по отношению ко всем вам. К тому же, незаконно в нашей стране.       Изуку коротко сглотнул и поджал пересохшие губы. Сердце колотилось в самой глотке. Он чувствовал пульс даже в висках, вена на лбу раздражающе подрагивала в такт.       Он смотрел на мужчину напротив и не понимал, о чём шла речь. Он ничего не понимал. Он ждал, что сенсей скажет.       Айзава вздохнул и медленно откинулся на спинку стула. Его глаза утомлённо прикрылись. Мешки были такими большими. Всё в нём говорило о том, как много он работал и как сильно его это выматывало. Почему-то, глядя на него, Изуку невольно успокоился.       — Экспериментальное лечение, — только и сказал Айзава.       Изуку непонимающе моргнул, нахмурился. В голове у него не осталось ни одной мысли, был только белый шум. Ему казалось, что он выходил туманом за пределы воображения и затапливал кабинет. Затягивал пространство призрачной, становящейся всё более насыщенной дымкой.       — Я не понимаю, — он не смог подавить окутавшую его дрожь.       Где-то там, в коридорах, Кацуки сидел с группой поддержки, куда так сильно не хотел. Тратил время — а сколько его ещё было? Правильно ли он поступал, уступив долгим и упорным уговорам?       Изуку готов был сорваться с места, найти его и утащить как можно дальше. Спрятать от целого мира. Может, было где-то место, где хворь их тоже потеряет?       В нём было столько беспомощного бессилия. Он готов был расколоться на кусочки, но так и не нашёл сил, чтобы протянуть голос сквозь связки. Но всё равно попытался:       — Я не понимаю, сенсей…       Айзава задержал взгляд на нём. Наверняка он видел это: Изуку был сильным очень долго, и не собирался ломаться сейчас. В его реальности Кацуки ещё не сдался, и он не должен был.       Наконец, он бесшумно вздохнул и опустил плечи.       — Мы собирались предложить вам экспериментальное лечение. Оно… не гарантирует выздоровления или улучшения состояния — потому и экспериментальное. Но есть шансы, что Бакуго сможет прожить подольше.       — Сколько? — почти беззвучно спросил Изуку, не в силах отвести взгляда. Всё казалось таким хрупким и шатким, таким нереальным и обманчивым. Он точно знал: они не могли упускать такую возможность, даже если шансы были призрачные. Если Каччан откажется, они не смогут его заставить. Но если…       — Сложно сказать наверняка. Мы полагаем, процентов двадцать. Вряд ли больше.       — Оно ему поможет?       — Скорее да, чем нет. На какое-то время, вероятно, ему действительно станет лучше.       — А потом?       — Всё вернётся к прежнему состоянию. В лучшем случае.       В лучшем.       Изуку спрятал лицо в ладонях, упершись локтями в край стола. Он не мог принимать такое решение в одиночку, просто не имел права. Он должен был обсудить его с остальными. Они были должны созвать консилиум, чтобы рассмотреть все риски. Кацуки должен был дать окончательный ответ сам — только он, никто больше.       Это были хорошие шансы, большая возможность, которую глупо было бы игнорировать. Но Каччан мог не согласиться из каких-то личных побуждений.       Экспериментальное лечение подразумевало какие угодно последствия. Никто не знал, как его тело отреагирует. Даже если прогнозы были положительными, не было никакой гарантии. Пойдёт ли он на такое?       А с другой стороны, вряд ли Айзава предложил бы его, не будь он уверен в том, что всё будет больше лучше, чем хуже, так ведь?       Изуку принял свою часть решения. Айзава качнул головой.       — Тебе не обязательно…       — Я поговорю с ними, — Изуку сглотнул. Во рту было сухо. — Я… Я с ними поговорю. Но будьте готовы, что Эйджиро будет названивать вам в три часа ночи по разным причинам… В основном в попытках справиться с паранойей.       Айзава подарил ему улыбку глазами — губы остались поджатыми в тонкую бледную полосу. Он понимающе кивнул и выпрямился, снова тихо скрипнул стул.       — Я отвечу на его звонки. Хотя лучше ему не делать этого ночью. — Сенсей чуть склонил голову вперёд. Изуку ощутил интенсив его взгляда у себя на лице. А когда посмотрел в ответ, на него были устремлены чёрные глаза, в которых горело участие. Айзава был отцом. Он о них заботился. Тон его голоса сменился на более мягкий. — Ты тоже можешь звонить мне в любое время, Изуку.       Сквозь жалюзи из глубокого зимнего сна на него смотрел серый город.       Ему показалось, там был кто-то ещё. Кто-то, кто оказался ближе, чем они думали. Кто ждал своего часа, чтобы постучаться к ним в дверь.       Он поговорит с парнями, и они решат очередной важный вопрос все вместе. Последнее слово останется за Кацуки, но они будут там, чтобы поддержать его. Чтобы принять любое его решение.       Так он и сделает. Всё будет так, как должно будет быть. Они со всем справятся.       Записка смялась в его дрожащих пальцах.

* * *

      Группа поддержки состояла из семи онкобольных разными видами рака и одного психолога, что помогал им с этим справляться. Все они сидели небольшим кружком, чтобы каждый мог видеть всех.       Среди них Кацуки выделялся не сильно, но был единственным с канюлей на лице. Светлые волосы были спрятаны под тонкую полосатую шапку. Брови были привычно нахмурены, словно другого выражения это лицо не знало.       Изуку наблюдал за ним с тех пор, как тихонько подкрался к приоткрытой двери.       — Я не знаю, как мне с этим справиться, — вздохнула женщина с косынкой на голове. Из-за химии у неё не было волос, но зато была бледность, худоба и густые тени там, где должен был быть здоровый цвет кожи.       Её голова была опущена. В руках она теребила носовой платок, на одном уголке которого была криво и неумело вышита надпись. Ребёнком, наверное. Изуку не мог прочитать, о чём там говорилось.       Насколько он знал, женщина не была японкой, но обладала характерным разрезом глаз и хорошо говорила на японском. Рассказывала о том, что у неё была последняя стадия рака желудка, но она не боялась умирать.       Изуку стало немного совестно. В культуре японского народа смерть была почитаемой. Её не страшились, но уважали. Многие накладывали на себя руки, правда, со стороны общества эти поступки не расценивались, как честь. Самоубийства становились клеймом для семьи самоубийцы и доставляли финансовые проблемы в том числе.       Эта женщина... не хотела умирать. Не из страха перед неизвестным. И то, что она не оставила след в истории, её не волновало тоже. Её пугало то, что тут у неё оставались двое маленьких детей, с которыми она не знала, что делать. Помимо неё у них была только бабушка.       — Долго ли она сама протянет? — голос женщины был приглушён — как у большинства японок. Тих и аккуратен. Помимо этого она прикладывала край платка к кончику носа и заглушала сама себя рукой. — Она ведь тоже уже не молода, никто не знает, когда её не станет. Что с ними будет?       Люди смотрели кто на собственные колени, кто, с сочувствием, на неё. Всем им было в той или иной степени страшно, но все они, все до единого, не хотели уходить. Они разделяли с ней часть боли. У них было что-то, что они не сделали. Не успели и/ли не успевали.       Изуку искренне, по-человечески, им сочувствовал. Он не знал, чем можно было помочь ей. Где-то в голове забилась мысль позвонить Денки с Хитоши, поговорить с ними. Но что они могли? Присмотреть за детьми на всякий случай? Может, и вовсе забрали бы их или пристроили куда-то, если с бабушкой тоже что-то случится?       Что-то. Смерть имела так много имён.       Он опустил плечи. Взгляд его пробежался по головам. Почти все они были крытыми, но под красивыми обёртками — лысыми. Рак забирал их постепенно: сначала здоровье, затем красоту. Медленно сжирал человеческий облик. Сколько уже онкобольных, которые отекли, потому что жидкость не уходила, а копилась в их организмах, Изуку видел тут?       Всё это непременно заканчивалось смертью. Рак мог долго играть с ними, но в конце концов всё равно забирал.       В маленькой комнате, где группа едва помещалась, несколько голосов одновременно выразили сочувствие. Женщина опустила голову и сгорбилась, сжалась. Мужчина — с волосами, значит психолог, — что сидел к двери спиной, сделал глубокий вдох, но голос Кацуки оказался быстрее и сильнее:       — Может быть, вместо того, чтобы сидеть здесь и жалеть себя, вы лучше решили бы этот вопрос заранее, — сказал он ровно. Слышать его таким было непривычно. С Изуку и Эйджиро он так говорил, только когда был разочарован. Лицо его было бесстрастным, похожим на маску. Скулы блестели, кончик носа был слегка порозовевший, а под прикрытыми глазами сгустились тени усталости. Он выглядел вымотанным, выжатым. Ни следа не осталось от дневной активности. — Вы ищете жалости и понимания. Но кто поймёт их, когда всё случится? Время идёт. Что вы делаете для них?       Женщина подняла на него опасливый взгляд. Кацуки не говорил того, что она хотела услышать, но то, что считал нужным сказать. Он не жалел её — не вслух точно, где-то глубоко внутри себя — может быть.       Но никто тут не умел читать его так, как Изуку. И вот Изуку его боль и страх было прекрасно видно.       Кацуки старался быть закрытым, чтобы избежать их, пусть даже они шли изнутри него. Он запрещал себе самому быть уязвимым. Боялся, что выйдет отсюда другим. Что будет страдать, как они все. Поэтому он отчасти проецировал. Изуку это знал, ведь они много говорили, когда обсуждали группу поддержки.       — Она может тебе помочь, — это были слова Эйджиро. Ноутбук с ним на экране стоял слева от Изуку — так создавалась видимость его физического присутствия. Кацуки был перед ними, будто их ребёнок, которого они отчитывали на семейном собрании после школьного.       — Мне не нужна её помощь, — спорил Кацуки. Внешне оставался спокойным, но в глазах его всё равно то и дело блестело что-то бунтарское. Он был как маленький зверёныш, зажатый в угол. — Мне нужны вы. Я не хочу общаться с людьми, которые сидят в этом болоте и жалеют себя, потому что им скоро умирать. Я хочу дожить свою жизнь нормально, без страха и этого всего. Без соплей и сожалений.       — Тогда ты можешь быть тем, кто скажет им это, — Изуку мягко сжал его ладонь. Кацуки перевёл на него взгляд, и злые искры у него в глазах потухли. Сменились тоскливым принятием.       Кацуки боялся, что это может утянуть его ниже. Что столкнёт лицом к лицу с тем, что он отказывался пускать к себе.       Он был тем, кто оказался лишённым многого. Он не мог бегать, заниматься делами, ради которых сбежал когда-то из дома, потому что семья не позволяла ему этого. Он был бунтарём, который добивался поставленных целей любыми способами, не крича об этом, а молча и уверенно шагая к желаемому.       Он был тем, у кого смерть рано или поздно заберёт любимых людей. И также он был тем, кого рак заберёт у них. Он не мог быть счастливым, но был.       И чего в нём не было, так это желания делиться своим счастьем с кем бы то ни было за пределами микромирка-на-троих. Тратить силы на то, чтобы поддерживать кого-то, кто ничего не хотел делать. Кто не хотел брать себя в руки. Он хотел всё до последней капли отдать двоим самым близким.       Несмотря на это, он всё прекрасно понимал.       — Может, у них просто нет тех, кто могли бы помочь им, — поздней ночью, вороша его волосы, прошептал Изуку. Голова Кацуки покоилась у него на плече, где-то на изгибе шеи. Сам Изуку прижимался к отросшим волосам на лохматой макушке щекой.       Перед ними на экране ноутбука шло какое-то кино, но никто не помнил, о чём оно было. Весь фильм они проговорили.       Кацуки не ответил. Но Изуку всё равно откуда-то знал, что он его услышал.       — Не время распускать сопли, — Кацуки смотрел только на неё, вряд ли вербально выражая искреннее сочувствие. Но Изуку знал его много лет. Видел это в каждом закрытом жесте. Кацуки был смущён и пытался спрятаться. — Вашим детям ещё страшнее. У них может никого не остаться, не думали? Может быть, это будет последний урок, которому вы их научите.       Урок мужества. Всем это было понятно. Всем здесь этого не хватало.       Изуку закрыл глаза. Он не был уверен, что Кацуки чувствовал понимание от них с Эйджиро. Ведь они могли понять его только частично, в какой-то самой маленькой степени. Они могли пытаться. И, может, ему этого было достаточно, ведь он видел, что с ним обращались не как с бесконечно больным.       Всю неделю они занимались самыми обычными вещами. Чем-то вроде стирки и развешивания белья. Уборки по дому, где Кацуки не запрещали что-то делать. Готовки, где он был тем, кто сам запрещал что-то делать. И секс. Это всё было тем, чего ему не хватало, чтобы чувствовать себя чуть живее.       Изуку писал Эйджиро об этом в переписке тет-а-тет. Поначалу Эйджи, конечно же, отзывался с привычной паникой, просил быть осторожнее. Всё выведывал, не стало ли Кацуки хуже. А потом успокоился. Оба они видели, что эмоционально Каччану было лучше. Он стал спокойнее.       Эйджиро понадобилось совсем немного времени, чтобы понять это (и, может, пару видео).       Изуку открыл глаза как раз вовремя. Мужчина, что сидел к нему спиной — тот самый, которого Каччан перебил — повернулся к Кацуки.       — У вас есть кто-то, кто вас поддерживает, Бакуго?       Кацуки перевёл на него взгляд. В нём был холод, с которым он всегда смотрел на незнакомцев, которые ему не нравились. Этот наверняка был мистер Такой-себе-психолог.       Может быть, не стоило отправлять его в эту группу поддержки, подумал Изуку. А сразу следом — может быть, стоило, чтобы Каччан был тем, кто помогал, когда другие не могли. Шоковая терапия оставалась всё ещё терапией. Порой она была действеннее обычной.       — Есть, — Кацуки хмыкнул. Что-то в коридоре привлекло его внимание: взгляд его переместился чуть в сторону, за плечо психолога. Он встретился с Изуку глазами. Изуку внутренне напрягся, затаил дыхание. Но вместо возможной злости и непонимания за то, что подслушивал, увидел в выражении его лица облегчение. Как будто только этого и ждал. Даже голос его зазвучал ровнее и свободнее. — У меня есть двое парней, которые не дают мне опускать руки. На самом деле, кажется, они переживают ещё больше, чем я. Но мне, в принципе, понятно, почему они так себя ведут. На их месте я вёл бы себя намного хуже.       Изуку почувствовал, как тепло затопило его изнутри, согрело щёки и шею. Как нежная улыбка изогнула губы мягкой линией. Он привалился плечом к косяку, сунул руки в карманы и наткнулся пальцами на клочок бумаги со словами из одной из любимых песен Кацуки. Он слышал её в том плейлисте, который Каччан включал во время готовки.       — Как именно они поддерживают вас?       Кацуки ухмыльнулся, коротко дёрнулся уголок его рта. Он так и не отвёл от Изуку взгляд, поэтому, когда ответил:       — Такую поддержку не пропустит цензура, — Изуку почувствовал что-то горячее и сильное внутри себя. Почему-то он был горд.       Психолог ещё что-то сказал, но Изуку не смог разобрать его слов, даже не вздумал попытаться. Он случайно перехватил взгляд той женщины. На лице у неё появилась понимающая, смущённая улыбка. Несмотря на то, как Каччан говорил с ней, ей стало лучше.       — Мне пора, — Кацуки поднялся, по пути подхватывая рюкзак с пола, закинул лямку на плечо. — Счастливо оставаться в миленьком болотце.       В спину ему прилетело "до свидания". Каччан не ответил. Глядя на то, как быстро он пересёк комнату, Изуку был уверен, что ни о каком свидании речи не шло.       Он негромко засмеялся. Как только Кацуки обнял его прямо в дверях, отошёл с ним в руках подальше от комнаты.       От того, как крепко руки Кацуки сжимались вокруг него, он чувствовал себя самым любимым на Свете. Он хотел, боже, так хотел ответить тем же, во сто крат усилить эту любовь. Быть призмой, лупой, увеличительным стеклом. Сконцентрировать весь солнечный свет и направить пучком в самое сердце.       — Слава всесильным, — Кацуки ткнулся носом ему в шею, — я думал, что помру прямо там. Больше не пойду, даже ради вас.       От звуков его ворчания Изуку засмеялся.       — Если ты так хочешь. — Он провёл по спине Каччана рукой и прижал к себе теснее. Почувствовал тут же, как ноги Кацуки одна за другой обвились вокруг его талии, и аккуратно подхватил под зад.       Изуку было легко внутри. И даже когда он начал мягко покачиваться в имитации танца, почти не чувствовал тяжести у себя в руках. Ему было хорошо и спокойно.       — Ты молодец, Каччан. Ей стало легче от твоих слов.       — Мне как-то по боку, — Кацуки запустил обе ладони ему в волосы и слабо сгрёб густые пряди в кулаки на затылке. Изуку чуть запрокинул голову и затуманившимися от удовольствия глазами посмотрел на него. Улыбка растянулась по губам сразу после того, как Кацуки коснулся их своими в лёгком поцелуе. — Похеру, услышала или нет. Её грёбанное дело.       — Уверен, что услышала.       — Всё ещё плевать.       Изуку просто не мог не улыбаться. Не мог не любоваться. Он не хотел сдерживаться.       — Я горжусь тобой.       Кацуки сморщил кислую мину и потянул Изуку за край уха. Не больно, больше щекотно.       — А может, ты лучше заткнёшься и поцелуешь меня, а? — Изуку так и поступил. В этот момент не было важно, что они находились в клинике. Что мимо ходили люди. Что из комнаты, где проходила сессия, их всё ещё могли увидеть.       Всё не имело значения. Только приятно раскрасневшийся, расслабленный, доверчивый Каччан у Изуку в руках. Его прикрытые красные глаза. Растянутые в ленивой ухмылке зацелованные губы.       Изуку снова подался вперёд.       — Готов отобрать Эйджи у страшной железной птицы? — и получил тычок в плечо.       — Не говори со мной, как с ребёнком, чтоб тебя! Конечно, готов!       Изуку рассмеялся, наслаждаясь чужим весом на себе и тем, как крепко Каччан сжимал его талию в ответ. Он любил эти ноги. Любил эти чёртовы дырявые джинсы. Любил запускать пальцы в эти дырки, чтобы коснуться кожи, поймать кончиками мурашки.       С тихим фырканьем Каччан притянул его к себе за затылок, прижался ко лбу своим. В таком положении они дышали одним воздухом на двоих, как будто канюли не существовало. Это чувствовалось так запредельно интимно. Чувственнее, чем занятия сексом в самом начале их пути.       — Я так тебя люблю, — сорвалось шёпотом. Кацуки понимающе хмыкнул и обнял его крепче. Когда вынимал пальцы из волос Изуку, слегка зацепил их всё равно. Изуку не мог не улыбаться.       Баллон прижимался к его ноге незабываемой холодной тяжестью. Но он был там. А Каччан — здесь, в руках.       — О нет, — ещё один голос раздался сбоку, заставил вздрогнуть, — вы что, совсем про меня забыли?       — О нет, — выдохнул Каччан. Он отстранился, но с рук Изуку не слез. Оба, они уставились на Эйджиро, что стоял от них всего в каких-то двух шагах. — Какого чёрта ты здесь делаешь?!       — Приехал? — Эйджиро выразительно выгнул брови, забавно пожал плечами. — За вами?       Поездка же не была такой долгой. Почему же казалось, будто она изменила что-то? Изуку смотрел на него, но не мог понять, что именно выглядело теперь не так. Кроме того, что он был здесь, а не в самолёте, чтобы они успели добраться до аэропорта и встретить его.       Они же не могли столько времени просто стоять с Кацуки тут, посреди коридора, нежась абсолютно бессовестно, пока Эйджи ждал их после прилёта в переполненном аэропорту?       Кацуки мягко опустился на пол. При этом ни разу не свёл с Эйджиро взгляда. В конце и вовсе обвинительно ткнул в его сторону пальцем.       — Мы должны были тебя забрать!       Эйджиро моргнул. Склонил голову к плечу, такой трогательно невинный, ничего не понимающий.       — У нас тут что, какое-то соревнование? — А Изуку видел, что на самом деле его потряхивало от того, как сильно соскучился. Ему было весело. Его полностью выдавала дрожь в уголках губ и блеск в глазах, который ни с чем не получалось спутать. — Или вы переехали, пока меня не было, и теперь я не найду дорогу домой, потому что ещё и улицы переименовали?       Каччан неожиданно пихнул его в грудь.       —Ты должен был прилететь только через час!       — Прилетел раньше, потому что смог!       — Бегом пошёл сюда!       От того, как Эйджиро тут же сорвался с места, влетая в раскрытые для него в ожидании объятия Кацуки, Изуку рассмеялся. Больше не было ничего более важного. Ни люди, ни шум, ни место — ничто не имело значения.       Обнимая двух своих любимых людей, Изуку чувствовал, что наполнялся счастьем так же, как лёгкие воздухом. Как будто внутри него прыгнул с небес крошечный человечек и раскрыл парашют.       Он был таким лёгким, переполненным светом, когда прижался к губам Эйджиро своими, хотя тот смеялся и широко улыбался. Целовать его было так замечательно. Изуку совсем не хотел останавливаться.       Он видел, как крепко Кацуки обнимал его за плечи. Как прижимался губами к шее, пока Эйджиро не поднял его лицо, чтобы поцеловать и его тоже. Видел, как рука Эйджиро изящно изогнулась вокруг талии Кацуки. Как скользнула ладонь по спине, задирая немного худи и футболку под ней. На бледной коже Каччана чуть смуглая ладонь Эйджи казалась ещё темнее.       Боги всесильные, как же Изуку скучал…       Он прижимался к Эйджиро с другой стороны. Рука Кацуки обвивалась вокруг него, чтобы зациклить круг. А он ощущал, как сильно тоска вцепилась в его лёгкие и сердце, не давала нормально функционировать.       Тревога, что грызла всё это время, наконец отступила. Но на смену ей пришло новое чувство.       Я поговорю с ними, — говорил он Айзаве. А сейчас не знал, как начать этот разговор. Не был уверен в том, нужно ли было делать это сегодня. У него не было сил, чтобы они могли нормально всё обсудить.       Он поднял глаза и увидел, что Эйджиро смотрел на него с любовью. С теплом в каждом изгибе этих его невозможно красивых губ. Ласково водил пальцами по задней стороне шеи Каччана, задевая короткие волоски, а тот тыкался носом ему в висок так мягко. С закрытыми глазами, абсолютно ручной. Открытый для них двоих. Принадлежащий им.       Изуку не хотел ломать эту умиротворённость надеждами, которые могли оказаться ложными и ненужными. Он не хотел быть обманутым ими — просто или тоже.       Он не знал, увидел ли Эйджиро что-нибудь по его глазам. А если и да, смог ли прочитать.       Но даже если да, даже если нечто серьёзное и знающее мелькнуло в его взгляде, Эйджиро проурчал лишь:       — Пойдёмте отсюда куда-нибудь, — и сжал ладонь Изуку в своей. Их пальцы туго переплелись — Изуку почувствовал, какими холодными были чужие.       Кацуки буркнул:       — Побежали. Нахрен. Со всех ног.       Эйджиро громко рассмеялся и сгрёб его в медвежьи объятия. Слегка сшиб баллон, но как будто не заметил этого. Ладони Каччана сжались у него на спине, а глаза, когда он выглянул из-за его плеча, блестели. Изуку широко улыбнулся.       — Домой! Каччан сделал кораблики.       Эйджиро резко развернулся всем телом. Лицо его сияло.       — Кораблики!       — Ничего с ними не случится, — Кацуки отмахнулся с деланно безразличным видом, но было легко заметить, как он был доволен. Вызывающая ухмылка выползла на лицо уже против его воли. — У нас будет вся ночь впереди, чтобы поесть их. — Он вдруг сощурился. Улыбка никуда не делась, только стала чуть уже. — Вы же не думаете, что мы ляжем спать, как самые хорошие и правильные мальчики?       — Разве нет? — Изуку невинно хлопнул глазами. Пальцы его не очень заметно сжались у него на бедре, ближе к заднице. От этого Каччан фыркнул. Эйджиро, явно знающий их обоих, а Изуку в особенности, тихо рассмеялся.       — Мы чё, дети в детсаду? — Кацуки сжал его запястье и отстранил руку, но не выпустил из крепкой хватки пальцев. Вместо этого склонился к лицу ближе и понизил голос. — Правильные мальчики не спят вместе.       Изуку весь покрылся мурашками. Красные глаза смотрели в упор, взгляд был интенсивным, густым. Искрился. Изуку опустил плечи и низко заурчал ему в шею:       — Тогда я отказываюсь от звания правильного мальчика. Хочу быть таким же плохим, как ты, Каччан.       Плечи Кацуки слабо задрожали от неслышного смеха. Он был прекрасным: расслабленным и довольным, заряжённым, счастливым. Эйджиро провёл по костяшкам Изуку подушечкой большого пальца и сжал его ладонь крепче.       Глядя на его улыбку, на то, с какой любовью Кацуки смотрел на них, Изуку решил, что больше ничто не имело значения этим вечером.       — Мои самые лучшие на всём Свете мальчики хотят кушать? — Эйджиро обнял их обоих крепко и трепетно. Изуку хотелось прямо сейчас лечь с ним в кровать и пролежать до скончания времён. Просто перебирать пальцами его чуть отросшие волосы, накручивать красные пряди на костяшки. Не думать ни о чём больше.       Он смотрел на него, на улыбающегося и сияющего, переполненного чувствами, отдохнувшего и заряженного. И думал, что у них ещё будет такая возможность.       — А сам ты чего хочешь? — Каччан ухмыльнулся. — Голоден?       Пусть и говорил с Эйджиро, ладонь запустил в волосы Изуку. Ворошил их, тоже заметно отросшие. Массировал и слегка царапал кожу головы. Изуку подался ближе, навстречу его руке. Эйджиро засмеялся.       — Очень, если честно. Я не позавтракал, а в самолёте просто спал, потому что лететь было страшно. Внизу всё всегда такое маленькое!       — У тебя далеко не маленькое...       — Каччан! — Изуку рассмеялся так сильно, что не смог устоять на ногах. Эйджиро сдавленно закашлялся, весь красный и дрожащий от того, как трудно ему было сдерживать хохот.       — Поверить не могу, ты... Ты ужасен!       Каччан фыркнул. В его позе не было ни капли смущения или стыда. Он был горд и прекрасен.       — Это многое говорит о вашем дерьмовом вкусе на парней. Чё мы стоим? Руки в ноги. Я знаю, где можно достать то, что ты хочешь.       Со смехом, Эйджиро подхватил рюкзак с баллоном и закинул на плечо. Тут же получил от Кацуки — он был возмущён. Потому что у Эйджи были свои сумки, и он не собирался их за него нести.       Эйджиро не отдал ничего, кроме самого ласкового поцелуя, в котором было всё о том, как сильно он скучал.       Этим вечером они много смеялись и разговаривали, слушали рассказы Эйджиро о Бергене и природе Норвегии. О её замечательных крошечных деревушках, запрятанных в горах и на берегах. Он говорил о том, как много они с Денки прошли и нафотографировали. И о том, что им пришлось купить ещё одну карту памяти для фотоаппарата Денки.       Наблюдая за ним и подпирая щёку рукой, Изуку думал о том, прочитал ли Эйджиро письмо. Как только эта мысль прозвучала у него в голове, тот посмотрел на них по-особенному. Улыбка у него на лице нарисовалась намного более спокойная, создалась одними лишь уголками губ.       — Я помню каждое слово, — он посмотрел им в глаза по очереди. — Буду помнить всю жизнь. Они бесценные.       — Это ты бесценный, — Изуку прильнул к его плечу своим.       — Запасайся памятью, — Кацуки с вызовом вскинул голову. От его самодовольной ухмылки стало очень смешно.       Это был светлый, лёгкий вечер об их воссоединении. Всё время, что они сидели в уютном кафе, и всё время по пути домой, и пока стояли в коридоре, просто молча держась друг за друга, так и не разжали крепко сплетённых пальцев.       Эйджиро смотрел на них так, будто влюбился снова. Откровение это было сильным и чётким. Кацуки улыбался заметно больше и менее кровожадно в сравнении с тем, что было обычно. Он был расслабленным и податливым.       А Изуку впитывал тепло их рук и присутствие. Чувствовал, что его место было здесь, с ними, а не где-то там, пусть даже тоже ради них.       Они проговорили до двух ночи, пока Эйджиро не уснул прямо на мягком диване в гостиной. Он так и не переоделся из домашней одежды в ночную, измотанный, но наконец-то вернувшийся домой. Изуку и Кацуки тихонько укрыли его и остались с ним.       Втроём было тесно, но они были вместе. С этой мыслью Изуку засыпал. Его пальцы были крепко переплетены с пальцами двух его возлюбленных. Ему было хорошо и спокойно.       А утром, совершенно неожиданно для всех, у Кацуки начались судороги.