The Fighter

      Метастазы. Много новых метастаз прямо в мозгу. Они не могли это предвидеть. Не так скоро.       Официально четвёртая стадия.       Изуку не понимал, что чувствовал. Он путался. Словно ему на плечи разом свалилось всё небо — он не мог удерживать его. Ему казалось, он даже себя удержать не мог.       Лицо Эйджиро было бледное и опустошённое. В глазах никакой осознанности, только полное паники "мы теряем его, мы теряем его, мы теряем его" — ведь так и было. Изуку понимал только то, что должен быть сильным.       Его не волновало то, что сам он был опустошён. Взвинчен до самой критической точки, за которой могло быть всё, что угодно. Всё, что угодно, кроме чего-то хорошего.       Он видел, каким Эйджиро был напуганным. Видел, как тот себя винил за то, что не уследил. Не то чтобы сам он был с этим согласен хоть сколько-то. И Каччан, он знал точно, тоже не был.       Только говорить с Эйджиро сейчас об этом было бесполезно. Вообще о чём-то.       Но его можно было обнимать. Бережно и осторожно, Изуку держал его в своих руках. А перед глазами застыла картина: Кацуки на больничной кровати, лежал к ним спиной, свернувшись самым тугим комком. Трубки тянулись к нему, стойка капельницы с двумя пакетами стояла рядом.       Он не сказал им ни слова. Не потому, что не мог, но потому, что не хотел. Был одет в больничную сорочку — ткань не скрывала того, как сильно он был усеян провалами и острыми углами.       Маленький и уязвимый, он крепко обнимал себя сам. Кончики пальцев вонзались в складки ткани и натягивали её сильнее. Плечи его мелко подрагивали, ступни были поджаты и скрещены.       Изуку не нашёл в себе смелости прикоснуться к нему в тот момент.       Это было больно.       Не только то, что он снова закрылся. Но и то, что они снова проигрывали.       Изуку понимал, что из этой схватки они никак не могли выйти победителями. Но до последнего надеялся, что им удастся отвоевать больше времени. Было ли это желание эгоистичным? Наверняка. А даже если так, оно было поделено между ними тремя.       Подводя итоги — да, Изуку был опустошён. Эйджиро жался к нему в ответ. Крошился на кусочки прямо у Изуку в руках. А Изуку только и мог, что шептать в его волосы о том, что они должны были набраться сил. Что у них ещё было время и возможности. Что они не должны опускать руки и сдаваться. Говорил, что у них ещё было за что побороться.       Говорил и не верил сам.       Единственное, что знал точно: Кацуки ведь стоил каждой раны, что они принимали. Каждого падения вдребезги.       Его кости болели, неправильно сросшиеся, но он ещё стоял. Это было главным.       — Не хочу в это верить, — шёпотом признался Эйджиро. Губы его шевелились прямо напротив ключицы Изуку. Он дышал неровно, поверхностно. Его темп был нарушен.       Изуку понимающе вздохнул и прижался к его макушке щекой. Медленно, начал покачиваться с ним в своих объятиях в попытке убаюкать, помочь обрести покой. Лицо Эйджиро было мокрым и серым, но немая истерика уже прошла. Он тоже был пуст теперь, когда осколки вышли наружу.       — Да, — едва слышно прошептал Изуку в ответ, — да, я тоже.       Правда была в том, что на самом деле ему безумно, нераздельно, просто невыносимо хотелось убежать от этой реальности. Нырнуть в какую-нибудь другую, пусть поддельную, лишь бы всего этого не было.       Он понимал, что готов был обманываться, только бы избежать боли. Только бы не переживать потерю человека, который был для них таким важным.       Как ему самому быть сильным, как он сам мог транслировать надежду, когда в нём ни того, ни другого не было? Когда сам он был словно маленький перепуганный ребёнок, не знающий, что делать и куда идти, чтобы успокоили?       Как он мог помочь двум самым близким людям справиться, если не справлялся сам?       Глаза пекло. Изуку жёстко поджал губы и проморгался. Сейчас было не время для этого. Было что-то у него внутри, что не давало эту боль показывать Эйджиро. Что-то сидящее в голове, в каждой натянутой мышце, параноично шепчущее: покажи — и тогда Эйджиро точно сломается. Точно разочаруется, что выбрал его. Наверняка не сможет больше доверять, ведь Изуку окажется сильным не по-настоящему.       Это было не так. Он знал, знал, правда знал. Но не мог ничего поделать с мерзким чёртом, отравляющим кровь и каждую мысль перекрашивающим в другой цвет.       Они не хотели верить в реальность происходящего, будто, стоило им это сделать, Кацуки перестал бы дышать совсем. Но и лгать Изуку не мог тоже. Не мог позволить себе жить в постоянном обмане и надежде, что всё будет лучше.       Он прекрасно осознавал, что именно происходило.       Рак не отступит. Метастазы снова начали появляться. Время — чёртово время — было ограниченным.       Изуку выпрямился и мягко отстранил Эйджиро от себя, обнял его лицо и заглянуть в глаза. Сквозь штормовые облака на него смотрела боль, которой было больше всего. Боль Изуку отзывалась ответной пульсацией глубоко под кожей. Быть сильным, напомнил он себе. Ты нужен им больше, чем тебе кажется.       — Я знаю, что ты хочешь мне сказать, — произнёс Эйджиро раньше, чем Изуку нашёл, как именно сформулировать порядок слов. — Что мы должны быть с ним, не отворачиваться от него — хах, да как будто мы можем! — и быть ему опорой, — он кивнул сам себе, прикрыл глаза и поджал губы. Голос упал в горький хрип. — Я знаю, ты прав. Ещё я знаю, что этого следовало ожидать. Что ему не будет лучше и что наступит момент, когда всё будет кончено. Для него. С ним. Но я всё равно к этому не готов.       — Вообще-то, — Изуку провёл большими пальцами по его щекам и слабо улыбнулся, — я хотел предложить дойти до буфета. Нам надо что-то поесть.       Какое-то время Эйджиро смотрел на него с непониманием, обескураженный и вряд ли верящий в то, что Изуку на самом деле это имел в виду. Может, что-то понял. Может, это не имело значения. Он сгорбился и опустил голову.       — Мне не хочется…       Изуку хмыкнул.       — Мне тоже, — и заглянул Эйджиро в глаза, — но мы должны. Как ты и сказал, ради него. Вряд ли Каччан будет рад увидеть, как мы уничтожаем себя.       Тот день на крыльце клиники, когда Кацуки сказал им, что покончит с собой, как только увидит, что они тянутся на дно за ним. Изуку видел, что Эйджиро его тоже вспомнил. Хотя вряд ли кто из них смог бы забыть.       Каччан и правда держался. Был сильным для них. Прыгал выше головы. Наверняка ему было больно, и плохо, и страшно. И сил не было. И делать ничего не хотелось. Но он делал. Он был. С ними.       Так и как же тогда они могли предать его доверие? Как могли поставить под вопрос все его старания, что он прикладывал, чтобы быть с ними на одном уровне?       В Эйджиро была боль, много. Внутри не умещалась — выходила сквозь взгляд глубокими трещинами с острыми углами. Эйджиро раскалывался. Пытался взять себя в руки, а брал Изуку, держащие его.       Если это работало, если помогало ему так держаться, Изуку не был против. Ему было легче, когда он понимал, что помогал ему.       — Не могу смириться с тем, что это всё, что нам осталось, — Эйджиро выглядел и звучал растеряно. Изуку понимал. Едва заметно кивнул, поджав губы, и продолжил гладить его лицо. Слёзы, бегущие у Эйджи по щекам, делали его будто с той стороны. — Что наступит утро, когда он…       — Но оно наступит.       Может, это было не то, что следовало сказать, но Изуку не чувствовал, что оно было лишним. Эйджиро закрыл глаза. Мокрые ресницы отбросили рваные острые тени на чуть припухшие щёки.       — Мы ничего не можем сделать, — прошелестело его голосом, низким и хриплым. Абсолютно пустым. — Если бы мы могли, заняли бы его место.       — Ох, родной, — Изуку обвил руками его плечи и прижал к себе, позволяя ткнуться носом в шею. — Мы можем быть с ним, чтобы он не был один. Это наша обязанность как людей, которые его любят. Сделать его последние дни самыми лучшими.       — Я понимаю, — Эйджиро вцепился в его кофту и сжал пальцы поверх ткани на лопатках. — Веду себя, как размазня… Он говорил что-то? Насчёт списка?       Изуку отстранённо промычал, поглаживая его по волосам. Мимо ходили люди. Ждали друзей и родственников — кого-то, кого любили. И никому не было дела до них. В шуме зала, где все кого-то ждали, он слышал только дыхание Эйджиро и его голос, разбитый, напоминающий переломанные сухие ветки.       Эйджиро не был слабым, но был чувствительным и ранимым. Кацуки был важен для него, казалось, с самого первого дня.       Это между ними с Изуку всё происходило постепенно, они не были друг за друга изначально. Им понадобилось время, чтобы присмотреться, чтобы привыкнуть, чтобы принять. Кацуки делало по-настоящему счастливым то, что они были влюблены тоже.       Все вместе, они старались.       Сейчас, когда его с ними не было, когда он был за стенами коридоров и палат, рабочих кабинетов и процедурных, они цеплялись друг за друга не из-за него, но благодаря ему. Как будто он открыл для них окна в новые вселенные, где они могли быть любимыми не только для одного человека. Где могли оставаться счастливыми, даже когда без него.       Изуку действительно любил Эйджиро. Это чувство не было слабее, чем то, что он испытывал к Кацуки. Оно немного отличалось, было тише и спокойнее, но оставалось искренним и сильным. Не было надуманным. Он не сочинял себе его. Оно было ровным, шло из самого сердца подобно пульсу, без всяких скачков и эксцессов, и не давало сбоев.       Обнимая Эйджиро, он чувствовал, что примерно то же самое Эйджи испытывал к нему. Видел в его глазах, когда смотрел на него, когда улыбался или плакал, когда держал или удерживал.       Никогда Изуку не думал о том, чтобы оставить кого-то из них. Никогда не жалел о том, что выбрал обоих, а не кого-то одного. Что не отказался ни от кого.       Это решение казалось ему самым правильным из всех, что он принимал за все годы, что прожил.       — Он хочет в Орлеан, — Изуку вздохнул. Пальцы закопались в отросшие корни волос Эйджи. — Глупо отказывать ему. Я посмотрел метеосводки за прошлые годы и погоду на этот — она примерная, но хотя бы так. С билетами и жильём беда, у них там какой-то карнавал намечается. Говорят, что жильё бронируется чуть не за полгода. Сейчас цены там заоблачные. Но я нашёл людей, готовых поменяться с нами. Он выдержит.        Эйджиро поднял голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Изуку поцеловал его в переносицу — просто не смог сдержаться. В глазах напротив появилось что-то тёплое сразу после, что-то благодарное. Эйджиро брал себя в руки, постепенно расправлял плечи и выпрямлял позвоночник.       — Ты уверен?       Изуку улыбнулся. Ладонь ласково пробежалась по собранным в небрежный пучок тёмно-красным волосам. Спешить было некуда.       — Сенсей не говорил с тобой?       — О чём?       — Он сказал, что они думают предложить Каччану экспериментальное лечение.       — Это правда? — Эйджиро уставился на него так, будто вцепился клыками. Это был пронзительный, цепкий взгляд человека, готового рваться к цели через все возможные тернии. Готового укусить побольнее, если только кто-то вздумает обмануть.       Про себя он хмыкнул. Раньше они говорили о богах, но какие боги могли одобрить кандидатуру Каччана? Какими бессердечными богами нужно быть?       Тёмными ночами, когда всё было особенно плохо, по-особенному, Изуку думал о многих вещах. И как-то само собой мысли его вертелись вокруг того, что он не хотел бы, чтобы Каччан уходил в никуда. Чтобы там было что-то.       Людей всегда пугала и будет пугать неизвестность. Если бы Изуку знал, что это ему оставалось недолго, он не переживал бы. Но тут дело было не о нём. Он не хотел безымянного ничего для Каччана.       в такие ночи он думал о том, что, может, однажды на небе зажжётся ещё одна звезда. И они с Эйджиро узнают её. Пусть это будет через двадцать, тридцать, пятьдесят лет. Они узнают.       Главное, что Каччан будет где-то. Пусть там.       Изуку подался вперёд. Прижался ко лбу Эйджиро своим — позволил увидеть чуть больше, чем показывал обычно. Где-то на самом дне уставших глаз. А Эйджиро увидел. Их пальцы крепко сплелись. Изуку слабо улыбнулся.       — Да, Эйджи. Он сказал, что шансы есть.       — Кацуки знает?       — Нет, — Изуку опустил взгляд. Вина надавила на спину. — Я почему-то не решился ему об этом говорить. Не без тебя.       Хватка пальцев Эйджиро стала крепче.       — Мы должны поговорить с ним.       — Поговорим. Но решение всё равно останется за ним.       "И мы оба знаем, какое оно будет".       Было видно, как Эйджиро не хотел с этим соглашаться. Как и Изуку, он отчаянно хотел перетянуть одеяло на себя. Быть главным, всё за всех решить. Оттуда, где они были, казалось, было лучше видно происходящее и решения для каких-то проблем. Но это было не так.       Но, как и Изуку, он не имел на это права. Кацуки был с ними в отношениях, а не в плену. И он был центром вселенной, который они оба держали за руки, но не собирались ограничивать.       Какое бы решение он ни принял, они должны были его поддержать, потому что это была его жизнь.       В зале ожидания они сидели вдвоём. Изуку было тошно от того, что Каччан был там один. Отказывался от поддержки — она отходила волнами обратно: он был наглухо закрыт. Предпочитал не втягивать во внутренние войны никого. Считал, что должен быть готов сам, чтобы пустить их глубже.       Сейчас Каччан нуждался в уединении. Изуку готов был дать ему это время, но не готов был тратить его впустую. Он поднялся и потянул Эйджиро за собой.       — Пойдём.       Эйджи непонимающе нахмурился, но доверчиво пошёл следом, прихватив пушистую кофту Изуку. В скрытом кармане всё ещё лежала та записка.       — А куда мы?       — Нам надо поесть, — Изуку слабо улыбнулся, расчехляя внутренние запасы сил, чтобы поделиться ими с людьми, которым они были нужны. Которым был нужен он. — Возьмём для него что-нибудь — съест, когда полегче станет. Вдруг там есть пудинг? Он душу продаст за него, особенно за клубничный.       — Или мясной.       Мягко и отрыто, Изуку рассмеялся. Позволил себе. Шагая к коридору, думал о том, что вряд ли подобное продают в больничном буфете. Но, может, они успеют сбегать в магазин перед тем, как их пустят в палату.       Каччан наверняка обрадуется.

* * *

      — Нет.       Изуку не был удивлён. Но в то же время какая-то часть него была уничтожена. Надежда была, а теперь вот уже нет. Кацуки смотрел зло, был решителен. Не собирался передумывать.       Решение было принято. Теперь им оставалось только смириться.       Айзава выглядел напряжённым. У него за спиной находились ещё двое взрослых врачей, для которых это всё было возмутительным. В интонациях их голосов не было ничего хорошего, но ни Кацуки, ни Изуку больше не слушали.       — Юноша…       Каччан оскалился. Устремлённый на стариков взгляд был жёстким.       — Я говорю на другом языке? Я не хочу, — и звучал он так же, будто забивал гвозди. Изуку мелко поёжился. — Если вы закончили, уходите нахрен.       — Бакуго… — один из стариков поднял руки в попытке усмирить его. Это так не работало. Но откуда ему было знать, что теперь Каччан был окончательно настроен против? Если и были какие-то шансы, что он передумает или хотя бы просто задумается, теперь их не оставалось.       Кацуки медленно, опасно сощурился.       В просторной больничной одежде, посреди белого постельного белья и с двумя подушками за спиной, он казался маленьким и слабым. Слишком хрупким. Таким уязвимым. Но даже так умудрялся доминировать над людьми, что были ощутимо старше.       — Мне показалось, у вас всё замечательно со слухом, — голос его был низким. Припечатывал все возражения в зародыше. — Если у вас такие проблемы со слухом, тогда как вы здесь работаете? Пациенты всегда дважды повторяют жалобы, чтобы их услышали?       Изуку прохладно ухмыльнулся. Каччан всегда был бунтарём. Изуку никогда не любил святых мальчиков.       Мужчины заметно побагровели.       — Юноша!       — Бакуго!       Их недовольством фонило, но сильнее него была только убеждённость Каччана. Чтобы усилить её, он подался корпусом чуть вперёд.       — Я уже сказал, что не буду участвовать в экспериментальной программе. Моё решение не поменяется от того, что вы назовёте мою фамилию или имя десять раз. Это, блять, так не работает. У вас с этим какие-то проблемы, что ли? Я не буду вашим Хисаши Оучи.       Айзава слабо ухмыльнулся уголком губ. Даже стоя у него за спиной, старики это увидели. Изуку легонько привалился к плечу Кацуки своим. С каким-то усталым весельем он наблюдал, как двое мужчин, один другого злее, вылетели из палаты. Оглушительно хлопнула дверь.       Эйджиро сидел тихо, не совершал лишних движений. Проводив сбежавших врачей, он лишь вздохнул и пробежался ладонью по волосам. Ему Изуку понимающе улыбнулся.       — Бакуго, ты в этом уверен? — Айзава звучал устало. Было видно, что решение Кацуки ему не нравилось. Но он не собирался переубеждать. Даже если он не одобрял этой позиции, всё равно поддерживал её.       Кацуки закрыл глаза и сжался. Будто испытывал боль, от которой хотел уйти. Может быть, и правда хотел. Но оставался. Напряжённый и больной, переполненный вредностью и упрямством, гордый маленький Каччан — он оставался.       В следующий раз, когда он снова посмотрел на Айзаву, в выражении его глаз была только усталость. Бесконечная и вязкая, пыльная.       — Не заставляй меня повторять это, сенсей, — и всё равно он позволил Изуку взять себя за руку. — Я не хочу жить в страхе, что лекарство перестанет помогать. Не факт, что вообще будет. Мне будет спокойнее, если я просто… спокойно доживу, да? Все эти сказки — не надо мне их рассказывать. И им, этим, тоже не надо.       Айзава ухмыльнулся.       — Я понимаю. — Лицо его было расслабленным. Он казался таким уставшим, утомлённым всем происходящим. Спорами и разговорами. Даже просто дыханием.       Но здесь, стоя ближе к кровати, чем к двери, он был своим. Не ощущался ни доктором, ни чужаком.       Изуку прикрыл глаза. Как бы ни было тяжело смириться, но он понимал, почему Каччан отказывался.       На самом деле, наверное, сам бы он тоже не отвечал согласием. Кацуки умирал, но не был отчаянным. Не пытался верить во что-то, что больше походило на плацебо. Может, кому-то это лекарство и помогало, но он не хотел, чтобы с ним поступали так же.       Каччан всегда ценил правду превыше всего прочего. И собой был — да, с гордостью.       Им не нужно было обсуждать его решение и мотивы, пытаться докопаться, почему он принял именно такое. Изуку знал этого человека достаточно, чтобы самостоятельно для себя ответить на многие вопросы.       Кацуки был замысловат. И даже сейчас, спустя много лет, под человеческим лицом оставались путанные узлы мыслей. Пусть лицо это было любовно зацелованным и особенным, это не отменяло того, что об узлы можно было сломать пальцы. Попытки были успешными, но лишь отчасти.       И это Изуку в нём тоже очень любил. То, насколько путаной была и личность Каччана. Насколько он был неоднозначным и многогранным.       Что не отменяло простого: оставались моменты, которые заставляли Изуку ломать не только пальцы, но и голову, в попытках разобраться. Такое тоже ещё случалось и будоражило каждый раз. Напоминало, что с Каччаном нельзя было терять хватку.       Однако сейчас всё было кристально ясно. Кацуки и так много раз им говорил, как именно хотел провести последние дни. С кем он хотел это сделать. С другой стороны, будь его воля, он бы, как и подобало котам, ушёл подальше, чтобы умереть в одиночестве. И он пытался. Но ему не позволили.       Он никогда не хотел умереть тихо и во сне. Он был бойцом. Изуку знал многое о нём. И то, что Каччан не бежал от смерти, не пытался её обмануть. Ему было больно покидать любимых, он не хотел оставлять их.       Но если у него была возможность выбирать между лекарством — которое, может, поможет, а может, нет, — выбирал то, что имел.       Он любил рисковать во всём. Вся его жизнь состояла из рисков, потому и была яркой. Но в этот раз его выбором было что-то уже известное и хорошо изученное. Риск не был оправданным.       Кацуки был жадным, о, самым жадным из всех, кого Изуку знал. Но быстро оказалось, что всё, что ему нужно, было в двух людях, сидящих рядом с ним. Весь его мир был в них.       — Я хочу быть с ними, — Изуку уязвимо вздрогнул — столько боли в голосе Каччана он не слышал никогда прежде. Столько дрожи. Каччан смотрел только на сенсея, но все они знали, о ком шла речь. — Может, ваше сраноссаное лекарство и могло бы дать мне больше времени, но я хочу быть с ними. Здесь или где-то ещё, где угодно. Я не хочу тратить время на то, что может сработать, а может не. У меня уже есть то, что я хочу.       Айзава помял переносицу. В этот момент, казалось, не было на свете человека более заёбанного, чем он. В чём-то Изуку даже было его жаль.       — Хорошо, — сенсей расслабил спину. Папка у него в руках с хлопком закрылась. — Я не буду тебя уговаривать. Но если вдруг передумаешь…       — Не вынуждай меня сбегать из города, — Кацуки вяло поморщился.       Сенсей ухмыльнулся.       — Неужели ты думаешь, что этого будет достаточно?       Кацуки слабо ощерился.       — Если ты превратишься в курицу-наседку, клянусь, сенсей, я сбегу так далеко, что ты никогда меня не найдёшь. Мне хватит на это сил.       — Как же твои друзья?       — Ты прекрасно знаешь, какие они мне друзья, чтоб тебя, — Кацуки метнул в него подушку. Сразу следом пальцы его обвились вокруг ладони Эйджиро, который словно был не с ними тут. — Называй всё своими именами.       Айзава тяжело вздохнул и кинул подушку обратно. Ему такое ребячество явно было не по душе, но Изуку не видел, чтобы он был сильно зол. Он был даже удивлён, когда заметил в глазах сенсея весёлые искорки.       — Позволь напомнить, что мы всё ещё в Японии. Уважай меня, бестолочь. Я старше тебя. Я твой врач.       Кацуки шумно вздохнул и поджал губы, голова его упала Изуку на плечо. Изуку сразу же, почти на автомате, запустил пальцы ему в волосы и ласково встрепал пряди на макушке. Отросшие. Мягкие.       — Объясни ему, Изуку, — Каччан закинул ноги ему на колени и прижался к плечу грудью. Был выжатым и опустошённым. Изуку чувствовал его.       Эйджиро всё ещё был глубоко в себе. Их ладони были сцеплены и лежали у Каччана на коленях. Изуку хотел убедиться, что он был в порядке, или наверняка узнать, если всё-таки нет. Но здесь был человек, который не имел отношения к их отношениям, и делать Эйджиро уязвимым у кого-то на глазах ему хотелось меньше всего. Даже если это был друг.       Поэтому он просто притянул его поближе. Что-то ощутимо отлегло, когда Эйджиро послушно подсел ближе и положил голову Изуку на второе плечо.       — Что объяснить? Я слушаю, — Айзава упёр руки в бока. — Не тратьте моё время.       Кацуки цокнул.       — Ты всё равно инвестируешь его в сон.       — Я слушаю, Изуку.       Изуку слабо улыбнулся.       — Я обещал, что украду их с Эйджиро, если ты не отпустишь его.       Каччан насмешливо фыркнул. Расцепив замок ладоней, он коснулся щеки Эйджиро. Краем глаза Изуку видел, как Эйджи накрыл его руку и прижал её к лицу ближе. Затем доверчиво и ласково, он потёрся о неё.       Вот так. Они будут в порядке.       Айзава зажал переносицу между костяшками и закрыл глаза. Медленно, он вдохнул и выдохнул. Затем опустил руки и уставился на них с тем отталкивающим выражением лица, которое многие расценивали как совет отвалить. Изуку знал, что сенсею просто было неловко находиться с ними в этот момент.       — Я сейчас выйду из этой палаты, — размеренно и ровно заговорил Айзава. Смотрел он только на Изуку. — Ровно через две минуты я вернусь. Если вы всё ещё будете тут, никто никуда больше не поедет.       — Но ведь капельница будет ещё минут пятнадцать…       — Вы меня слышали.       Дверь за сенсеем закрылась с щелчком. Изуку не мог сдержать лёгкого и естественного смеха. Каччан жался к нему — не только уставший — слабый, с дурацкой трубкой, тянущейся к центральному венозному катетеру под ключицей. Изуку обнял его за плечи крепче, помогая улечься на подушки.       Он слушал, как медленно и тихо дышали его парни, и не мог отделаться от мысли, сколько ещё это может продлиться. Ему хотелось верить, что у них было хотя бы полгода, но он видел, что Каччану становилось хуже намного быстрее.       У них не было этих шести месяцев, чтобы успеть сделать что-то действительно крутое. У Кацуки силы закончатся раньше, чем он окончательно сляжет.       Он показывал себя сильным и независимым, будто его все эти трубки, процедуры и курсы таблеток не касались вовсе. Но постепенно силы растворялись, и открывался он, уязвимый, по-настоящему крошечный. Маленький, слабый человечек.       Он уже не скрывал от них, как сильно был напуган. Не раз говорил им, что не хотел умирать, но так было не потому, что смерть его пугала. Он не хотел оставлять их. Он хотел их видеть и иметь возможность прикоснуться.       Та женщина из группы поддержки... Какова была вероятность, что ей Каччан говорил то, что говорил и себе тоже?       Изуку знал, насколько невыносимой была для него мысль, что он был обузой для них. Что рядом с ним они страдали.       В дни, когда мысли атаковали, вместе с Эйджи они пытались убедить его, что это было не так. Что они были счастливы оставаться с ним, ведь делали это не почему-то, а просто потому, что любили его. Изуку видел, что Кацуки продолжал чувствовать себя виноватым.       В палате было тихо. Изуку коротко вздохнул и прижался губами к красной макушке.       — Как ты себя чувствуешь? — Кацуки погладил Эйджиро по щеке, а тот продолжал слабо ластиться к его ладони.       — Разве это не мы должны тебя спрашивать? — в глазах Эйджиро плясали какие-то болезненные смешинки. Изуку легко сжал его волосы в кулак и потянул у корней, прежде чем спуститься по задней стороне шеи ниже и начать массировать натянутые мышцы. Кацуки вскинул брови.       — Где, блять, такое написано, что вы должны?       Эйджиро слабо рассмеялся и покачал головой. Мягкие прикосновения Изуку его успокаивали. Он расслабился.       — В моих ощущениях?       — Не припомню, чтобы подписывал какие-то соглашения, когда вступал с вами в отношения. Не увиливай от ответа. Я тебя насквозь вижу, ублюдок. У тебя не получится меня обмануть.       — Ты иногда такой невыносимый, — проворчал Эйджиро, пихая Кацуки ногой в бедро. Тот раздражённо фыркнул и пихнулся в ответ. В красных глазах мелькнуло что-то нехорошее, что-то хищное и опасное.       — Это не избавляет тебя от ответа, сучоныш.       Эйджиро застонал. Изуку рассмеялся Каччану в шею. Ладонь Кацуки легла ему на затылок — так нежно — и бережно притянула ближе. Его, казалось, совсем не заботил катетер в груди и все эти дурацкие торчащие трубки. Он полностью игнорировал красную химию, выжигающую ему вены.       — Я в порядке, — скахал Эйджиро наконец. — Напуган и расстроен, но я поддерживаю твоё решение.       Каччан издал глубокий звук. Изуку мог только представить удивление на его лице.       — Неужели.       Эйджиро раздражённо выдохнул. Пальцы его сжались в кулак, медленно разжались.       — Просто подумал. Я бы тоже не смог отстегнуть время, которое мог бы провести с любимыми, кому-то там. Быть подопытным кроликом, постоянно под присмотром, с вечным страхом ступить куда-то не туда? Или быть свободным и любимым? Чёрт, да тут всё и так очевидно.       Изуку поднял голову. Смотрел на Эйджи и не мог представить, что на самом деле происходило у него внутри. Помогла ли ему поездка или то, что он уже выплакал большую часть страха чуть ранее? Помогли ли ему сессии с Хитоши смириться с ситуацией, в которой от него ничего не зависело?       Эйджиро забывал, что он был всего лишь живым человеком. И что люди не могли останавливать дождь и останавливать время.       Так или иначе, Изуку им гордился.       В горле у него стало туго от того, как сильно колотилось сердце. Было трудно дышать. Вместо простого: "Ох, Эйджи", — хотелось закричать о том, каким он был молодцом. Как сильно он любил этого человека, выбравшего больше не бояться.       Что-то в Эйджиро поменялось. Что-то встало на нужные места. И, может, всё это было неправильно. Наверное, зря они не настаивали на лечении, но Каччана это делало счастливым.       Изуку не мог не думать о другой стороне.       Каччана ждали болезненные дни. Дни страха и отчаяния. Изуку был уверен, что он не раз споткнётся, как уже спотыкался, но был готов к этому. Не ко всему полностью, не к трагичному концу с падающими небесами и разверзающейся под ногами пропастью. Нет.       Кацуки сделал выбор не в пользу страха, не в перевес плохим мыслям. Он смотрел на Эйджиро широко раскрытыми глазами, в которых была только любовь, которую он не скрывал больше.       Он никогда не боялся показать им, как сильно дорожил ими. Просто предпочитал делать иначе, через какие-то поступки.       Например, когда-то он поселился в районе, где им было ближе добираться до университета, когда сам он его закончил двумя годами ранее — только из-за этого. Ради них.       Самому ему приходилось добираться до работы чуть больше часа, но в приоритете для него было не то, что он мог постараться для себя. Он мог снимать квартиру ближе к агентству. Но так и Изуку, и Эйджиро могли поспать подольше и вернуться домой раньше.       У него никогда не было проблем с готовкой. Но именно из-за того, что они любили некоторые блюда, с которыми у него не было опыта, он научился готовить намного больше. Он собирал для них плейлисты, устраивал вечера кино и дни шоппинга, и порой выбирался с ними на прогулку, хотя предпочёл бы посидеть дома.       Он делал много всего того, чего не любил, но что ему хотелось делать именно с ними. Он был честен. И старался ради них.       Ради них он работал даже после того, как ему поставили диагноз. И продолжал, когда начал терять волосы из-за первого курса химиотерапии. А вместе с ними и силы, и сознание, и всякую тягу к чему-либо вообще.       Он ел насильно — понимал, что это было нужно. Он хотел продержаться дольше. Ругался и спорил, и психовал, и пинал мебель, разбивал кулаки о стены. Но продолжал бороться. Не для себя даже.       Было так несправедливо, чёрт возьми, что небеса захотели именно его. Чем больше Изуку об этом думал, тем больше их понимал. И тем больнее ему от этого было.       Ничто из этого не способно было отменить его дикого, выкручивающего суставы желания закричать от обиды.       Каччан вынужден был растягивать собственные мучения, чтобы оттянуть момент для них. Он должен был дожить до глубокой старости, скрючиться и усохнуть, уснуть в постели древним ворчливым стариком с торчащими во все стороны пучками волос. Он должен был открыть свой ресторан или агентство, или что ещё там могло бы быть. Мог бы перефотографировать все самые красивые места планеты, найти полтора миллиона новых и показать им каждое.       Вместе, они должны были постоянно припоминать самые постыдные моменты и смеяться над ними, а потом вспоминать остальные и благодарить за них.       Изуку так сильно хотел поцеловать его. Бесконечно обнимать его. Заниматься с ним готовкой, и фотографией, и любовью. И обучать всему всякому многому. Кряхтеть во время йоги или тай-цзи. Любоваться им во время фотосессий и пока тот спал…       Кацуки не заслуживал такого конца.       Оно не должно было случиться так.       Но случилось.       И всё, что им оставалось, это быть с ним. Наблюдая за тем, как медленно и в то же время стремительно их любимый просто… исчезал.       Это было самым сложным испытанием в их жизни. Лечь с ним — о, как бы просто это было, как правильно. Но он взял с них обещание. Они дали его ему.       Будущее накатывало на них. Эйджиро выглядел так, будто готов был с ним встретиться. А Изуку смотрел на него и думал о том, что не раз ещё будет собирать этого человека по частям. Но вместе они справятся.       Из глубин горла Каччана вырвался высокий звук, похожий на скулёж. Он притянул Эйджиро к себе и прижался к его лбу своим, плотно закрыв глаза. Ресницы слегка трепетали, а губы были болезненно, уязвимо поджаты.       Изуку показалось, он видел сейчас намного больше, чем всегда. И даже когда Кацуки сказал такое знакомое и привычное: "Я так сильно тебя люблю", — буквально на выдохе, чтобы вселенная не слышала, ему это не казалось обычным.       Эйджиро задрожал, подался ближе всем телом. Вцепился в его запястье пальцами и шумно выдохнул. Весь взбудоражился. Изуку видел мурашки, усыпавшие его кожу — его собственная тоже была ими усыпана.       — Подожди, — судорожно, Эйджиро чуть отстранился, — а химия? От неё ты тоже откажешься?       Кацуки поморщился. Маленькие морщинки рассыпались по спинке его носа. Изуку прижался к нему ещё чуть-чуть, ткнулся в висок носом. Почувствовал, как Каччан слабо навалился на него.       — А разве она ещё имеет какой-то смысл? — проворчал Кацуки. Он склонил голову, чтобы потереться о лоб Изуку виском. От незамысловатой ласки Изуку готов был рассыпаться в крошку прямо под ним.       Ему отчаянно захотелось схватить этого человека и спрятать его у себя в объятиях так, чтобы никто никогда не нашёл его. Чтобы никто больше не знал, каким любящим он мог быть. Чтобы никто даже вообразить не мог, каким он был ласковым и искренним, преданным и самоотверженным, когда речь заходила о людях, которые были для него важнее лекарства, которое могло бы приплюсовать ему немного времени.       — Она избавит тебя от боли, — прошептал Изуку ему в шею, ласково касаясь её губами. Он вдруг понял, что Каччан вряд ли дотянет до весны. Они не успеют отметить его день рождения. Он не успеет почувствовать прикосновение первого весеннего ветра к коже.       Ему стало так больно от этого.       Под веками защипало, запекло, в горле потянуло. Он не мог расплакаться тут перед ним, не мог расколоться прямо сейчас. Он не хотел, чтобы Каччан видел его таким. Не хотел, чтобы считал себя виноватым. Не хотел, чтобы работал ещё более усердно, лишая тем самым себя и их возможности провести время вместе.       — Вы справляетесь с этим лучше, — Кацуки дёрнул Изуку за прядку волос — так чертовски нежно. Изуку резко выдохнул. Короткий всхлип вырвался сам собой. — Эй, — Кацуки скрючился, чтобы заглянуть ему в лицо, но Изуку сжался только сильнее в попытке спрятаться, — эй, ты чего? Сдурел?       Нервно и немного грубо, Изуку стёр с лица влагу тыльной стороной кулака.       — Я просто… — он так разозлился на себя в этот момент. За то, что распустил нюни, особенно под взглядом Кацуки. Тёплым и открытым, заботливым. — Я просто… Гх! Это так нечестно!       Кацуки улыбнулся — ох, чёрт, как же ласково — и притянул к себе ближе. Руки Эйджиро обвились вокруг них обоих, и Изуку оказался в объятиях двоих своих возлюбленных, маленький и напуганный как будто больше них.       Ему было стыдно за это, но Кацуки шептал ему в ухо, ткнувшись в висок носом, что это нормально. Что Эйджиро называл его молодцом и хвалил за то, что не прятался, а давал им знать о чувствах. А Изуку чувствовал себя ужасно. Если и был книгой, то не раскрытой — распотрошённой.       От этой заботы ему стало одновременно и хуже в несколько десятков раз, и легче. Он давился своим стыдом, горьким на вкус, как будто глотал желчь, не давал ей стечь с языка. А вместе с тем Эйджиро гладил его по спине широко раскрытой ладонью, горячей и мягкой. Поддерживая. Каччан звал его по имени — всё ещё непривычно и трепетно.       — Никто не спрашивает нас, чего мы хотим, — чуть отстранившись, он легко встряхнул головой. — Вселенная просто берёт то, что хочет. Она обязательно даст вам что-то взамен.       Он нежно провёл по щеке Изуку костяшками и улыбнулся ему поджатыми губами, самыми уголками рта. Изуку не смог не податься навстречу этому прикосновению. Ладонь раскрылась, тепло обняло щёку Изуку — он прижался лицом. Поцелуй у него на губах был лёгким и искренним.       О горьком послевкусии думать он не хотел.       После двух коротких стуков в палату вошла медсестра. Без лишних слов, она лишь слегка поклонилась и прошла к стойке капельницы.       Когда Кацуки отворачивался, Изуку видел на его ресницах слёзы.       Нам не нужно что-то взамен, — думал он, смотря на профиль Кацуки. Сам Каччан наблюдал за тем, как девушка обрабатывала катетер. Изуку хотел сказать ему это вслух. — Нам нужен ты, ничего больше. Ничто на Свете не способно заменить нам тебя.       Он был уверен: Эйджиро, вжавшийся ему в плечо носом, думал так же.