13.02
13 февраля 2023 г., 12:00
В небольшом ресторане было занято всего три столика из семи. В семь часов вечера за окнами было уже темно, но улица вся горела огнями. Будто неон разлили по баночкам.
Хитоши выглядел незаинтересованным. Кончик его пальца лениво скользил по ободку кружки туда-сюда.
— Так значит, ты всё-таки решил отказаться от экспериментального лечения.
Играла тихая музыка какого-то Токийского радио, девушки пели про любовь со вкусом сладостей. Из-за того, что Кацуки подпирал щёку рукой, канюля чуть покосилась. Ему было скучно. Зачем он вообще согласился на эту встречу?
— Я так и сказал, — пробурчал он в ответ.
Он показательно не смотрел по сторонам, потому что в этом не было необходимости. Краем глаза всё равно видел, как люди косились в их сторону. Водили пальцами под носом, изображая канюлю — его это раздражало.
Он не мог понять, почему они просто не отвалят. Какое им было дело? Они смотрели на него, как на зверька в зоопарке. Как на какую-то диковинку.
А с другой стороны — мог. Для них нечто подобное было не из этого мира. Никто никогда не напоминал себе: "Надо бы моргнуть". Надо бы дышать — а вот он не мог. Даже напоминания не помогали.
Сейчас как никогда остро ощущалось отсутствие Изуку рядом. Он уехал к родственникам до 15-ого числа. Его приёмный отец был уже стар, старые травмы давали о себе знать. Изуку переживал. А Кацуки скучал по нему просто невозможно.
Конечно, они поддерживали связь по телефону, сорили в семейный чат — всё как всегда. Но этим невозможно было заменить физический контакт.
Эйджиро этим вечером тоже с ним не было. Он сказал, что ему нужно обсудить последние детали с Айзавой. Мол, оставались некоторые вопросы по поводу врача, который смог бы курировать Кацуки в другой стране.
Кацуки бесило это. Что Эйджиро решил пойти без него, оставив его одного, между прочим. Как будто только он мог двигать языком и вообще был таким из себя супер-пупер взрослым и крутым.
Откровенно: Кацуки было непривычно. Кто-то из парней всегда оставался с ним, как надоедливые няньки. И он настолько привык к их присутствию рядом, к шуму, к бормотаниям, монологам и прикосновениям. А теперь, без них, чувствовал себя потерянным и одиноким. Брошенным, как будто бы.
Он никогда таким не был.
Хитоши понимающе хмыкнул. Взгляд его тёмных глаз скользнул Кацуки по лицу, по трубке. Её Кацуки с раздражённым цоканьем пока отказывался трогать. Ему было плевать. Даже когда люди зашептались, он с места не сдвинулся.
Это, кажется, позабавило засранца сильнее.
— Тебе настолько смешно? — он понизил голос и чуть подался вперёд. — Поделись-ка причинами, придурок.
Хитоши глухо фыркнул. Наверняка видел ребёнка перед собой. Кацуки было насрано.
— Ты ворчишь.
— Я всегда это делаю. Не делай, блять, вида, что ни разу на это сам не жаловался.
— Я давно не слышал. Эйджиро и Изуку рассказывали, но мы с тобой не так часто видимся. Я подумал, они выдумывают, чтобы не пятнать твою репутацию. Ну, знаешь. Старого ворчуна.
Кацуки опасно сощурился. Раньше этого хватало, чтобы засранец зассал — кто угодно вообще, если подумать. За ним закрепилась не лучшая репутация, и в то же время она здорово упрощала жизнь. Но теперь никого это уже не пугало.
— А ты только и рад, что тебе на меня жалуются.
— Это и правда смешно.
Кацуки смотрел на него. На то, как слабая улыбка растягивала губы Хитоши. Как поблёскивали его глаза, когда-то такие безжизненны, с густыми тенями переутомления под. Вглядывался в знакомое лицо человека, с которым был близок. Но узнавал только отдалённо.
Он путался.
Без Эри Хитоши был отражением того пацана из университета, который шугался собственной тени периодически. Молчаливого и язвительного сукина сына. Он не был тем сыном, которого особо любили. Его не перекармливали любовью.
Ребёнком, он голодал и мёрз. У него на руках и спине были следы от порки, синяки и порезы. Он держал голову низко опущенной и не думал о хорошем. Но сейчас, когда Эри была у него, он был совершенно другим.
Настоящий Хитоши был другим.
В тепле её любви, он расцветал и напитывался. Его лицо больше не было лицом заёбанного жизнью пацана. Это было лицо уставшего за день на работе человека — умиротворённое и спокойное. Лицо человека, у которого всё было хорошо.
Кацуки знал, что, если поставить перед ним выбор, из всех возможных благ и плюх, без сомнений, он бы выбрал её. Глупо было, наверное. Но Кацуки им гордился. Они были друзьями, всё же. В какой-то степени.
Внезапно его настигла мысль, которая осела в желудке комом. Стало пусто внутри. Хитоши был в порядке. А Кацуки?
Он был готов с ним попрощаться.
Всё было так просто.
— Почему ты отказался? — Хитоши подпёр голову рукой.
Кацуки закатил глаза.
— Я на сессии, что ли? Мы договаривались только на кофе, придурок. Не надо копаться у меня в мозгах.
— Мне просто интересно.
Кацуки хмыкнул.
После того, как они вернулись из больницы домой, он мало что мог. Его тело отказывалось что-то делать, было слабым, и у него появилось достаточно времени на мысли. В перерывах между тошнотой и сном он думал о том, как бы всё сложилось, если бы он согласился. Представлял. И это делало ему больно.
Какими бы счастливыми были Изуку с Эйджиро, да? Может, им не пришлось бы бояться каждый раз, когда он сбивался с ритма дыхания. Может, они даже перестали бы просыпаться по ночам, чтобы проверить, дышал ли он всё ещё в принципе.
Наверняка они бы съездили ещё куда-нибудь — не обязательно в Орлеан, вообще куда угодно. И ему не нужно было бы бороться за кислород. Не нужно было бы думать о том, что лучше бы он подождал лифт, чем сам поднимался или спускался по лестницам. Не нужно было бы что-то кому-то доказывать.
Сколько бы пришлось заплатить за такое? Сколько бы боли это добавило Изуку и Эйджиро? Как скоро она выжгла бы их?
Он не хотел так. Все эти минутные облегчения не стоили того, чтобы уходить от них позже на пару дней. Чтобы отдавать их тёплые и яркие улыбки тьме — никогда больше не видеть.
— Потому что, — лениво потянулись гласные, — я хочу просто быть их. Без всего лишнего. Спокойно, похуй, пусть трусливо и эгоистично дожить сколько осталось с ними, — его голос понизился до тона чуть громче шёпота. — Ничего больше мне не надо.
К чёрту этот Орлеан, знаете.
Он был бы счастлив просто покататься по Японии на синкансэне, в автобусе или машине. Он бы хотел сесть на велик и прокатиться по улицам знакомого и родного Сидзуоки, в котором они с Изуку выросли и, оказывается, учились в одной школе, но в разных классах. Съездить в лес с палатками на пару дней. Подняться на смотровую площадку, с которой было бы видно весь город — неважно какой.
Он был бы счастлив и просто просидеть дома. Позаниматься какими-то делами там, поперебирать фотографии, поделать новых. Продолжить писать записки и оставлять их в неожиданных местах. Он думал о тех, какие ещё не скоро обнаружат. И это его грело.
Ему и правда не нужно было много. Он боролся всю жизнь, а сейчас уже имел всё, чего хотел. О том, чего у него не было, он не думал. Старался. На это повлиять уже не мог.
Кацуки не считал себя особенным, и тем более не думал, что несчастен. У него были люди, которых он любил и которые любили его. Были друзья и море полезных знакомств. Людей, готовых предложить что-то или принять его предложение. Была работа, приносящая удовольствие.
Время — единственное сожаление. Его отсутствие.
Наверное, поэтому их взгляды и казались ему теперь ярче и теплее. Хоть он и понимал, что там ничего не будет, что он не сможет забрать их с собой в небытие, но всё же…
Отчасти ему было страшно. Самую малость. За свою душу. Он надеялся, что уже пропитался любовью, которую ему дарили. Настолько, чтобы в следующей жизни он помнил это чувство. Чувство того, что он кому-то был нужен. Что кто-то его ждал.
Хитоши улыбнулся. Непривычно, незнакомо, — тепло.
— Это не трусливое и не эгоистичное желание, — возразил он мягко. Тон его голоса тоже интуитивно понизился. Не хотел говорить громче, чтобы кто-то слышал их разговор? Кацуки оценил. — Это самое естественное желание из всех. Меня радует, что ты понимаешь, чего хочешь, и борешься за это.
— Мне плевать, что там тебя радует. Можешь хоть пойти спеть об этом.
— Да как скажешь. Оставайся репкой.
Кацуки поперхнулся воздухом. Такого он не ожидал услышать.
— Репкой?!
— Эйджиро так тебя зовёт. Горячей картошкой и глупой репкой.
— О чём вы там таком говорите, что он о жратве думает?
— Это не твоё дело. Врачебная тайна существует как раз для того, чтобы любопытные люди вроде тебя не лезли, куда им не нужно лезть.
Улыбка на лице Кацуки получилась лукавая.
— Мы о моём бойфренде говорим.
— А я всё ещё лучший в своей области. — Взгляд тёмных глаз тоже получился лукавый. — Хочешь поговорить об этом?
— Ты напоминаешь мне того идиота с параллели, — Кацуки кисло поморщился и положил голову на стол. — Который постоянно орал, тупо ржал и искал, как бы поднасрать повонючее.
— Спасибо за хороший отзыв. Можешь оставить мне его на сайте.
Вместо слов Кацуки ткнул в его сторону средним пальцем. Говорить больше не хотелось. Вовсе не потому, что ему было трудно.
Хитоши насмешливо фыркнул. Подавшись назад, откинулся на спинку стула. Широкие ладони лежали на краю стола — на них Кацуки смотрел, но незаинтересованно. Тихая музыка усыпляла. Он не пытался вслушиваться в слова, но несколько вплелись в сознание будущими посланиями. Их он хотел посвятить.
— Может, это вы его плохо кормите, — хмыкнул Хитоши после небольшой паузы. Понимал он всё, гадёныш. Кацуки захотелось ему врезать за эту учтивость. Теперь-то он нормально дышал. — Так или иначе. Я не совсем одобряю твой отказ от такой возможности. Она всё-таки могла бы сработать.
— Мне не всралось твоё одобрение, Шинсо, — устало ответил Кацуки. — Могла бы сработать? Я тебя умоляю. Могла бы и не сработать.
Хитоши сдержанно кивнул. Кончики его пальцев снова были на кружке. Мягко постукивали по дорогому фарфору.
— Однако это твоё решение. Его я поддерживаю. Слышал, Эйджиро тоже согласился.
Кацуки согласно хмыкнул и неохотно выпрямился. Прижался к спинке стула лопатками и сложил руки на груди. Чувствовал, как хмурился.
— Они оба напуганы. Изуку лучше справляется. Эйджиро пытается.
— Можно понять.
— И я понимаю. Он осознаёт, что боится того, на что не может повлиять. Думаю, он понимает мои мотивы больше, чем сам себе готов признаться, — и тут же сощурился. — Я не на сессии, мать твою.
Хитоши едва слышно рассмеялся.
— Да, ты прав.
Взгляд его глаз переместился к широким окнам у Кацуки за спиной. Медленно, он следил за чем-то. За толпой идущих мимо людей, за кружащими в свете вечернего города снежинками.
В тарелке у него был чизкейк. За последние сорок минут, что они тут сидели, он к нему так и не притронулся. Это наводило на мысли о том, что заказывал десерт он не себе. Кацуки медленно сощурился. Этот гадёныш кого-то ждал?
— Папочка! — голос Эри разрезал мирную тишину ресторана яркой вспышкой. Улыбка Хитоши стала более очевидной. Особенно когда девчонка оказалась у него на коленях, а руки обвились вокруг его шеи. Почти сразу же она повернулась к Кацуки и помахала рукой, немного смущённая. — Ка-чан…
Ей Кацуки кивнул в ответ.
— Привет, малявка. Не навернись, — затем цокнул. — Поверить не могу. Ты меня использовал.
Хитоши ухмыльнулся.
— Совмещал приятное с менее приятным.
— А не пойти ли тебе…
Вибрация в кармане отвлекла его. Эйджиро отписался, что освободился и скоро заберёт. Спрашивал, хотел ли Кацуки пройтись. Кацуки с облегчением вздохнул: оставалось только дождаться его.
Он поднял голову — и как раз вовремя. Успевший взяться буквально из грёбанного ниоткуда Денки ткнулся Хитоши в макушку поцелуем. Одной рукой тут же поворошил волосы Эри. Глаза блестели от спокойного счастья, которого он добился спустя годы борьбы.
— Ух ты, — протянул Кацуки, — я и не знал, что между вами уже такие отношения.
— Привет, Каччан. Ты о чём? — Денки засмеялся и рухнул на стул рядом с Хитоши. Тот выглядел теперь как будто бы наконец-то законченным. Будто теперь все паззлы стояли на своих местах. Будто их с Денки мозаики складывались лучше, чем числа в математике.
Так сладко, что челюсти сводило. Кацуки прикрыл глаза.
— Не будь туп- глупым.
— Денди не глупый, — заступилась Эри. Она наконец-то выпуталась из мудрёных петель огромного шарфа и аккуратно сложила его на коленях. У неё был всё ещё красный нос и след от краски на скуле, глаза блестели.
У Кацуки внутри привычно отозвалось на неё теплом. Эри была смышлённой, самой лучшей малышкой из всех, кого он знал. Он не мог злиться на неё, даже когда она заступалась за белобрысого тупицу.
Он позабавлено вскинул бровь. Держал образ.
— А разве я сказал, что он глупый?
— Сказал!
— Я сказал, чтобы он им не был. Посмотри, как ты его защищаешь. Ты ведь не стала бы заступаться за глупого мужика?
Эри так забавно надулась о переполнившей его гордости. Много ли ей нужно было для радости, а? Кацуки стало весело. На какое-то время он забыл о том, что хотел домой.
Он просто наблюдал за тем, как Эри отковыряла от чизкейка кусочек побольше и пыталась теперь запихнуть его Денки в смеющийся рот. На шапке у десерта была крупная клубника. Вторая скрылась во рту у Хитоши, а третью она съела сама.
Наблюдал за тем, как руки Хитоши обнимали её, маленькую и светящуюся. Как Денки касался её волос, сплетённых ленивой косой — скорее всего, его руками. Наблюдал и думал о бесформенных вещах. О прошлом, в котором всё было не так, но которое сложилось так — в настоящем.
Он вспоминает, как какое-то время ревновал. Ему казалось, что лёгкий на подъём и яркий Каминари без труда перетянет внимание Изуку и/ли Эйджиро на себя. Было чувство опасности, оно вынуждало его бороться. Денки не был серьёзным соперником, но оставался — он.
Чувство это прошло сразу, как только Кацуки увидел взаимодействия этих двоих дурных.
Тогда, около семи лет назад, Денки потерял дар речи, впервые увидев Хитоши. Молчаливого и угрюмого, ни с кем толком не общающегося. Достаточно жестокого, немного даже злобного. Денки бредил им. А из-за того, что жил с легендарным трио в одной общажной комнате, скрыться от его нытья было негде.
То ли Денки не понимал "нет", то ли Хитоши в принципе никогда не отвечал ему чётким отказом. Но Денки бесконечно к нему рвался и творил всякие вещи, которые даже для Эйджиро были чересчур. Некоторые его выходки выходили за грани и доставляли проблемы. Сам по себе Денки был одной из них. А влюблённый, становился неостановимым.
Хитоши оказалось легко смутить. Под действием чар он раскрывался постепенно и неотвратимо. В нём сидели страхи, за спиной висел фантом деспотичного отца. Вся эта печальная история.
Сейчас, наконец выбравшись из плена, разобравшись в себе и начав решать сам за себя, он выбирал то, что считал нужным. И больше не был ни потерянным, ни озлобленным и жестким, ни несчастным.
У них была семья. Самая настоящая. Кацуки был рад за них, честно. Несмотря на всё зловредное, что в нём жило.
Эри ткнула пальцем в его сторону. На костяшке у неё было громоздкое детское кольцо-бабочка.
— Рыбка хочет спать?
— Не тычь пальцем, — Денки осторожно накрыл её руку своей и опустил. В то же время весело сверкающие глаза выдавали его с головой.
Кацуки хмыкнул. Пришлось приложить драгоценные силы, чтобы не напомнить, сколько раз он сам тыкал в него пальцем. Этот лицемерный грубиян.
А вот прозвище его позабавило. Звучало очень символично.
— Хочет, — только и буркнул он, сдерживая ухмылку.
— Мы повезём Ка-чана домой? — Эри захлопала глазами. Взгляд её заметался между Хитоши и Денки.
Денки попытался замаскировать улыбку, но у него не получалось. Глаза его сверкали тоже. В выражении собственной радости он был бесстыжим. Настолько, что это бесило. Кацуки пнул его под столом, чем только вызвал смех.
— За ним приедет дядя Эйджиро, — Хитоши прищурился в сторону Кацуки. Большие ладони мягко придержали Эри за плечи, когда она чуть не свалилась с его коленей.
— Дядя Эйджиро!
— Эй, тише. Он всё же мой, — игриво встрял Кацуки. Эри тут же уставилась на него. Поза у неё получилась воинственной, несмотря на то, что она продолжала сидеть у Хитоши на коленях.
— Это почему? — возмутилась она. — Он не вещь, чтобы быть чьим-то! Разве он не может сам выбирать?
Кацуки метнул взгляд в Хитоши. Денки сдавленно смеялся ему в волосы, пока сам Хитоши хрипловато-шипяще посмеивался в ответ. Сразу было заметно влияние этих двоих. Эти их замашки. Интересно, они позволяли ей считать что-то только своим?
Эри раздосадовано вздохнула. Возмутительно. В бессилии, она откинулась обратно Хитоши на грудь. Его рука обвилась поперёк её живота, на всякий случай страхуя.
— А все русалочки такие?
— Ага, — лениво отозвался Кацуки, чуть покачиваясь на месте. "Ты себе представить не можешь, малая, какие мы на самом деле, — подумал он весело. — О таком ты в своих книжках точно не прочтёшь". — Намного хуже. Я ещё подарочек. А вот твои папули меня совсем не ценят.
— Неправда!
Кацуки усмехнулся. Очаровательная.
— Милая, — Денки притянул Эри к себе на колени, — для народа нашего любимого дядюшки Ка-чана это естественно. Они выбирают пару на всю жизнь. Дядечка Ка-чан ни за что не навредил бы дяде Эйджиро.
— А дяде Изуку?
Кацуки подпёр подбородок ладонью. Никто не переживал, что ему тоже могли навредить. Это было смешно. Он перевёл взгляд выше, на бледное лицо Шинсо. Усмешка растянулась по губам острая и вызывающая. "Ну давай, — говорил взглядом, — объясни это шестилетней дочери домашнего дебошира, а я посмотрю".
Хитоши прищурил глаза. Такой расслабленный и одомашненный, он казался весёлым. Позволял себе. "Тогда смотри внимательно", — говорил в ответ.
— Такое случается, — туманно объяснял Денки. — Очень редко, но бывает. Просто в нашем милом, славном дядечке Ка-чане столько любви, что одному дяде Эйджиро её чересчур. Очень много. Поэтому дядя Изуку тоже с ними.
— Не поэтому, — Кацуки ухмыльнулся. — Я люблю их обоих. Одинаково. Сильно.
Он вдруг почувствовал себя таким уставшим. Говорить опять больше не хотелось.
Он думал о том, как этот тихий вечер мог превратиться в балаган в самом спокойном кафе района. Мечтал, чтобы Эйджиро уже поскорее забрал его домой.
Он видел, какими счастливыми были его друзья, и теперь хотел лишь одного: вернуться в кровать, в тепло знакомой комнаты, в объятия Эйджиро. Хотел полежать с ним немного и уснуть под горячим плотным боком, пока у них была такая возможность.
Изуку он хотел тоже. Очень. Быть зажатым между ними, двумя взрослыми и крепкими парнями. Чувствовать тяжесть их рук на себе, кольцо объятий, мерно вздымающиеся грудные клетки и ровный бит сердец в них.
Он не хотел больше находиться здесь.
Эри совсем слегка прищурилась — прямо как Хитоши. Маленькие руки легли на край стола, пальцы собрали салфетку крошечными складочками. Эта девочка была очаровательна, просто невероятна.
Кацуки наблюдал за ней из-под полуопущенных век. Про себя он считал от пятидесяти до одного, сколько у него оставалось времени до того, как он просто выключится.
— А дядя Эйджиро тебя любит?
— О, очень, — голос Эйджиро раздался сбоку, запыхавшийся и громкий. Кацуки вздрогнул. Затем расслабленно выдохнул, откинулся на спинку стула и протянул к нему руки, капризно дуя губы.
— И полвека не прошло.
Эри подскочила на месте.
— Дядя Эйджиро!
Эйджиро засмеялся.
— Привет, принцесса!
Кацуки заворчал и дёрнул его к себе ощутимее. Он тоже хотел внимания, вообще-то.
С полным нежности "мой малы-ыш" Эйджиро склонился к нему ещё ниже и поцеловал в переносицу. Руки Кацуки обвились вокруг его шеи. Эйджиро сиял ярче солнца. В широченной улыбке был такой неотразимый. Объятия его сомкнулись вокруг Кацуки тугим кольцом.
— Обожаю! Эри, ну ты посмотри, какой он душка! Разве можно не любить его?
— Тогда ладно, — Эри улыбнулась. А Кацуки подумал, что благословления шестилетней дочери Хитоши ему и не хватало.
— Забери меня отсюда, — прошептал он устало, ткнувшись носом Эйджиро в шею. От него совсем ненавязчиво пахло виски. Кацуки так соскучился по крепкому алкоголю. Теперь ему было запрещено пить, потому что алкоголь разжижал кровь. К тому же, не сочетался с таблетками, которые он пил. — Хочу домой.
Эйджиро склонил голову, прижался к его макушке виском. Пальцы зарылись Кацуки в волосы на затылке. Широкая ладонь подарила тепло.
— Будем обниматься? — голос его прозвучал тише. Так, чтобы только Кацуки и слышал.
— Ещё как.
— Конечно, — Эйджиро поцеловал его в висок и помог подняться. — Кстати, привет всем, рад вас видеть! Поздравляю с любовью, уху! А сейчас прошу меня извинить, я вынужден забрать у вас этого очаровательного котёнка. Пока!
— Я провожу, — Хитоши поднялся следом и подхватил рюкзак с баллоном с пола. Ловко, он увернулся от рук Кацуки, которыми тот попытался баллон отобрать. В ответ на манёвр выдал только усмешку, но рюкзак не отдал. Закинул его себе на плечо, шагая рядом. — У вас есть планы на завтра?
— Интервью у Кацуки, — Эйджиро хохотнул. Недовольно ворча, Кацуки прижался к его плечу щекой. Ему было слишком лень идти самому — только поэтому он позволял Эйджиро нести себя вот так, держа под зад и спину. — И ещё фотосессия послезавтра.
Хитоши посмотрел на Кацуки из-под бровей.
— С тобой всё будет хорошо?
Кацуки в ответ оскалился. От этого чёртова беспокойства ему было… тяжко. Горечь растеклась по языку. Ему было мерзко от того, что все теперь смотрели на него вот так. Переживали за него. Он не хотел этого, даже если понимал, что оно было неизбежным. Все эти засранцы любили его.
Он был благодарен им. Но боже, как же сильно он это ненавидел.
Он не стал закатывать сцен. Ладонь Эйджиро ласково погадила его по спине. В грудь Кацуки билось его сердце — сильное, огромное, чересчур живое и много чувствующее. Открытое. Он заставил себя успокоиться. Хотя больше всего на свете хотелось кричать.
— Красный будет со мной.
— Нет, я имею в виду-
— Блять! Да, всё будет, нахрен, хорошо.
Если Хитоши и хотел сказать что-то в естественной для него немного резкой манере не психолога, но друга, он не стал этого делать. Вместо этого лишь поджал губы и немного нахмурился. Взгляд его буравил Кацуки, будто пытался найти что-то в лице или, может, глазах.
Кацуки не хотел думать ни о чём сегодня. Ни о ком. Он хотел только остаться с Эйджиро наедине и не… и не тратить больше время на кого-то, кроме него и Изуку. Он был ужасным другом.
Хитоши и Денки наконец-то обрели друг друга, хах. Через тернии — наконец-то. Наверное, подумал Кацуки, прощальная вечеринка, которую запланировал Изуку, будет последним вечером, что они проведут вместе. После этого у них не будет причин общаться.
Вероятно, именно это Хитоши в его глазах и увидел. Тихую умиротворённость и уверенность в том, что теперь всё будет хорошо. Они попрощаются, как нужно, чуть позже. А пока этого было достаточно.
На выходе он передал рюкзак, помог обмотать потёртую лямку вокруг запястья Кацуки. Слабо улыбнулся, но было в его улыбке что-то тяжкое, что-то такое, будто он понимал ход его мыслей. Про себя Кацуки от него отмахнулся.
Это больше не имело значения.
— Позвоните, если что-то будет нужно, хорошо? — Хитоши посмотрел на Эйджиро. — Мы придём сразу, как сможем. Не держите всё в себе. Мы вас любим.
— Конечно, — Эйджиро улыбнулся — Кацуки слышал это в его голосе. Чувствовал каждым миллиметром кожи. Но ещё он отлично ощущал его озадаченность. Никогда прежде Хитоши не говорил подобных вещей, и сейчас…
Кацуки ткнулся в его плечо носом. Ему не хотелось об этом говорить. Не сейчас точно.
Хитоши какое-то время ещё стоял рядом. Может, ждал чего-то. Может, просто рассматривал и думал о чём-то своём, хрен его разберёшь. Вечер был тихим и спокойным. Город был живым и тёплым.
Где-то в глубине тихого семейного ресторана, под золотыми лампочками, удерживающими солнце, Денки и Эри жили свои жизни. Разговаривали и смеялись. Мимо сновали тугие толпы. Кто-то смотрел на них, на рюкзак, на трубку канюли, на взрослого парня у Эйджиро в руках. Думали, может, что он пьян — Кацуки было плевать.
Стоило лишь закрыть глаза и сконцентрироваться на ровном темпе дыхания Эйджиро, и можно было легко поверить, что никого вообще не было.
Но Кацуки смотрел. Смотрел на то, как дверь за Хитоши с тихим звоном колокольчика закрылась. Как он прошёл за столик, украдкой поцеловал Денки в затылок и улыбнулся Эри. Эри помахала Кацуки с широкой улыбкой, в которой отсутствовали некоторые зубы. Скоро они вылезут, коренные. Кацуки этого не увидит.
Он слабо помахал ей пальцами в ответ и спрятался у Эйджиро в шее.
Ему было больно. Он боялся. Он много чего не хотел, и в то же время хотел не меньше. Больше всего — почувствовать запах Эйджиро лучше. Собрать ладонями, ткнуться в них носом и вдохнуть как можно глубже. Запечатать в себе его тепло.
Он очень соскучился. Ему безумно не хватало его этим вечером.
Будто слыша это, Эйджиро прижался к его виску щекой.
— Ну что? Мы домой? Или хочешь ещё куда-то?
Кацуки бы с радостью. С Эйджиро он готов был отправиться куда угодно — конечный пункт не имел значения. Но его сломанное тело, предавшее, не выдержавшее, было очень уставшим. И он не понимал, почему. Голова кружилась, тошнота слабо плескалась в желудке.
Он сглотнул.
— Домой.
Без лишних слов, Эйджиро прижался к его виску губами. Он всё понимал.
Существовал ли вообще кто-то, кто был его достоин?
Маленький ресторанчик в Камате остался позади. Его Кацуки провожал взглядом, прижимаясь к стеклу виском. Как только автомобиль набрал скорость, он положил голову Эйджиро на плечо, а тот обнял его. Бережно прижал к себе и зашептал в волосы, бережно поправил канюлю и начал гладить за ухом самыми кончиками пальцев. Нежно-нежно.
Кацуки закрыл глаза, не в силах выдержать это. Он чувствовал, как всё менялось.
Заканчивалось.
* * *
Не сказать, что он чувствовал себя замечательно — это было не так. Во рту было сухо и горько, и вовсе не лекарства были виной. Сколько бы воды он ни выпил, всё это не имело значения. Он бы предпочёл остаться дома на ближайшие несколько дней, пока самолёт не утащит их подальше. Даже сраная прощальная вечеринка ему была не нужна — у него были друзья, которые понимали. Они знали, каким эгоистом он был, так зачем ему было притворяться, что это было не так? Но вместо этого он сидел на высоком стуле напротив стойки, стилизованной под барную. Над головой висели бокалы, в которые, правда, наливали не алкоголь, а искусно замаскированные под него сок, чай и кофе. Задумка была максимально проста и лаконична: приглашённый гость пришёл в бар, чтобы выпить, расслабиться, а заодно поболтать с барменом, роль которого исполнял ведущий. По-своему иронично. Под видом меню на стойке лежала ламинированная карточка с заранее утверждёнными вопросами. По ним он пробежался глазами и фыркнул — стандартный набор. Тут было от силы вопроса два помимо тех, что ему ещё не задали. Но, если честно, ещё ни разу с тех пор, как он узнал диагноз — и как о нём узнали намного дальше пределов его квартиры — он не давал толком интервью. Парень напротив выглядел очень хорошо для своего возраста. У него была приятная внешность: выбеленные в платину волосы были убраны назад и оставляли смуглое лицо открытым. Во внешних уголках серых глаз засели морщинки, которые намекали на то, как часто ведущий на самом деле улыбался. Он создавал ощущение, что ему можно было довериться. С ним хотелось — бы — поговорить — если бы Кацуки не был собой. А ещё он знал, что Ширакумо был хорошим знакомым Айзавы. Именно поэтому ответил первым за столько время согласием. Чтобы хотя бы немного отблагодарить. Едва он переступил порог студии, ему сразу показали место, где он будет сидеть. Неловкость фонила хуже чёртовых символичных 17 ситовых единиц. Ему было плевать. Ему — но не окружающим. Эйджиро постарался сгладить её как можно более ненавязчиво. Сжимал его ладонь и массировал внешнюю сторону подушечкой большого пальца маленькими круговыми движениями. Сам нервничал — круги получались больше с каждым разом. Кацуки считал, сколько раз он прошёлся поперёк сухожилий поверх пястных костей, пока менеджер носился вокруг них. — Ох, вам, наверное, неудобно будет сидеть тут, — причитал он, кланяясь и пятясь. — Мы сейчас заменим стул… Простите, простите. Кацуки вздохнул. Он был уставшим, сытым по горло, хотел сожрать целое ведро мороженого в соло и проспать два дня без перерыва, а не вот это всё. Коротко сжав пальцы Эйджиро в своих, он освободил ладонь. Всё было в порядке. — Хватит мельтешить. Меня от вас укачивает, — он коротко рыкнул и немного небрежно придвинул ногой рюкзак к стулу ближе. Без — видимого — труда забрался на него и сложил руки на стойке в замок. Ему нахрен не сдались все эти жесты жалости. Это было унизительно — то, что они видели в нём дефектного. Гордость скрипела зубами, в то время как он скрывал колючий и растущий ком раздражения за красивой маской собранного человека. — В этом нет ничего сложного. Я пока в состоянии. Сдержать намёк на угрозу не получилось. Эйджиро весело фыркнул, озорно сверкнули его глаза. А Кацуки подумал о том, что надеялся не дожить до того момента, когда в состоянии больше не будет. Ему казалось с каждым днём, что воздуха становилось меньше. Как становилось меньше для него места в реальности. Эйджиро провели в зал — его Кацуки проводил взглядом. Ширакумо выглядел почему-то виноватым, будто извинялся за всех тут разом. Карточка с вопросами лежала перед ним, перевёрнутая к Кацуки головой. Кацуки дёрнул уголком губ. Об этом не нужно было переживать. Он знал, куда шёл. Когда-то давно его жизнь состояла из выступлений на тв и встреч с журналистами. Не то чтобы он скучал по тем временам, конечно. Ему нравилось спокойствие теперешней, пусть и вынужденное. С этим можно было смириться. Камеры ещё не писали, но Кацуки уже видел, как много вопросов вертелось у ведущего на кончике языка. Ширакумо переживал, но не за рейтинг. Хотел убедиться, что с гостем всё было хорошо. Кацуки знал, что Ширакумо готов был сорвать интервью, если будет нужно. Он ценил это. Друг Айзавы был хорошим человеком. Кацуки было жаль, что его использовали, как наживку. Как какую-то подушку безопасности — его эмпатией и симпатичным лицом пользовались. А вот девушка-гримёр похвастаться такими качествами явно не могла. Припудривая Кацуки скулы, она рассматривала канюлю и периодически задевала её пальцами. Может, пыталась понять, можно ли её снимать. Кацуки отстранился от неё и поправил заушины — нельзя. Под его холодным взглядом исподлобья она немного стушевалась. Ему стало смешно, по-злому, до неприятного. Её лица он не запомнит никогда в жизни. — Как… — девушка поводила кончиком пальца под носом в той самой манере, которую Кацуки так люто ненавидел. — Как это ощущается? Он просто не смог сдержать подчёркнуто холодного, саркастичного тона: — Щекотно. На лице гримёрши появилось недовольство. Линия губ скривилась, но она не стала ничего говорить. Как быстро люди могли принимать правильные решения, хах. Кацуки просто до ужаса устал от этого вопроса. И то, как каждый второй случайный прохожий считал буквально своим долгом всматриваться ему в лицо с особой тщательностью, его выводило из себя быстрее, чем он успевал даже осознать что-то. Забавная мысль: если бы такими взглядами можно было лечить рак, он был бы уже давно здоров. Может быть, и вовсе на несколько жизней вперёд. Мужчина-оператор провёл обратный отсчёт на пальцах. Зал погрузился во тьму. Загорелся свет над барной стойкой, ослепил на мгновение. Камеры принялись писать. — Прежде всего, — голос Ширакумо звучал свежо и немного неловко — улыбка на лице была слегка виноватой, почему-то, — от лица нашей программы я хотел бы выразить Вам благодарность за то, что Вы согласились прийти к нам сегодня. Это большая честь для нас, господин Бакуго. Кацуки подавил желание ответить что-то в духе "не заставляйте меня пожалеть ещё больше", но вовремя прикусил язык. Он должен был вести себя хорошо. Эйджиро и Изуку попросили его не создавать проблем. Поэтому он только слегка кивнул в ответ. Он не позволял себе сутулиться. Держал голову прямо и высоко. Люди, с которыми он работал, знали, каким он был в жизни. Перед ними ему прикидываться не нужно было никем. Но меньше всего он хотел, чтобы на экранах он появился жалким и немощным. Он был болен, слаб, выжат, предан собственным телом, напуган и зол — но совершенно точно не сломлен. За ним всегда следили особенно пристально. Далеко не сладкий характер вызывал жаркие споры и различные высказывания, шквалы критики. Он уже представлял, сколько ядовитых комментариев получит от нетизенов, но ему уже заранее было плевать. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы ответить: — Спасибо за приглашение, — что всё равно прозвучало как "лучше бы не звали". Он почти видел, как Эйджиро беззвучно смеялся. Ширакумо улыбнулся шире. Озорные огоньки в его глазах практически невозможно было не заметить, но он их мастерски спрятал. К ведущей камере он обратился уже более бодро. — В эфире уютное и искреннее ток-шоу "За барной стойкой", а я его ведущий Ширакумо Оборо. Сегодня задам самые наболевшие вопросы. Приветствую вас, — осторожно, он поклонился. Затем его внимание вернулось к Кацуки. — Сегодня у нас в гостях господин Бакуго Кацуки. Известная топ-модель и фотограф для многих популярных журналов Японии. Поприветствуйте его, пожалуйста. Тихой, несмелой волной аплодисменты прокатились по залу. Члены стаффа и команда гримёров тоже не остались в стороне. Краем глаза Кацуки видел подсвеченную будку с операторами в задней части зала. Пусть те были полностью погружены в работу, но даже это не сильно мешало им периодически выглядывать из-за стены мониторов. Кацуки едва заметно кивнул гостям. Софиты жгли лениво — устало — прикрытые глаза и нервировали, но ему было знакомо это чувство. Ни одна съёмка не проходила без него. Раздражало только то, что свет этот не давал ему без труда найти одного-единственного человека. Он чувствовал его присутствие. Когда-то давно он спокойно справлялся один. Не нужны были ему ни бодигарды, ни группа сопровождения, ни врач на площадке. Он был полностью самостоятельным и независимым. Даже отказ агентства от скандального работника не мешал ему быть на вершине. Всё это было для него привычной рутиной — каждый его день был расписан плотными минутами. После Того Дня он резко ушёл в отказ от любой шумихи. Он был так сильно на себя самого обижен. И ещё ему не хотелось, чтобы кто-то смотрел на него и думал: "Вау, а у меня всё не так уж и плохо, ха-ха". Ему было гадко от одной только мысли об этом. Но сейчас, наконец-то согласившись на одно такое после всего, он будто ставил точку. Больше не имело значения, что могли думать люди. Он выбирал не их. Этим интервью он хотел дать ответы на все те десятки одинаковых вопросов и наконец-то закрыть тему. — Что вы почувствовали, когда вам озвучили диагноз? Пустоту. Он был сплошь ею набит. У Кацуки была крепкая психика, правда. Он закалял её годами, пока противостоял родителям и их диктатуре, отметающей любые возможности для него стать кем-то, кроме выбранных ими двух, максимум трёх профессий. Ни к одной из них у него не лежало сердце. Информация не сразу смогла пробиться к нему сквозь внутренние барьеры — их он воздвиг моментально. Какое-то время, может, пару дней, он провёл в абсолютной изоляции даже от себя самого. Ему казалось, что реальность подделали, ведь не могло с ним случиться этого. Не могла вселенная так его подставить: только он был счастлив, и вот уже пора расплачиваться? Он чувствовал себя преданным. Озлобленным. Израненным. Потом ему стало страшно. Стоило только увидеть лица Эйджиро и Изуку, оно тут же настигло. Впервые за те несколько дней, что они были порознь после его внезапного приступа, когда он не мог ни дышать, ни говорить — лишь захлёбываться жидкостью, наполнившей лёгкие — он это чувствовал. Страх внутри него тесно переплёлся с виной. Потом накатила буря. После неё осталась лишь выжженная пустота. Может, он и был ужасным человеком, но они — они заслуживали такое меньше всего на свете. — Как вы поняли, что вам нужна помощь? Ну, чёрт, — подумал он, — мне стало так хреново, ты себе даже не представляешь. А вслух: — Я не мог дышать, — и кривая улыбка. — Как будто у меня оставался выбор. Или как будто оставался, а он сделал неправильный. Потому что это Изуку с Эйджиро вызвали скорую. В те моменты и долго после именно они были напуганными, совершенно выбитыми из колеи — Кацуки тоже, но тогда он об этом не говорил. Никто не ожидал этого, оно просто случилось. Накрыло их внезапным штормом, о котором не было ни одного предупреждения, даже вскользь не упоминалось. И вдруг они оказались посреди огромного бушующего потока, без опоры под ногами. Их штормило, и кидало в стороны, и качало до нервной блевоты. Схватиться было не за что — от хватки пальцев на коже оставались глубоко-синие пятна синяков и кривые красные полосы царапин. Им некуда было деваться. Реальность была такой. Теперь они были припёрты к стенке с простым пониманием: они ничего не могли с этим сделать. Кацуки оставалось бессмысленно, безрезультатно проживать жизнь, сколько её в нём осталось. Он хотел уйти, чтобы не обрекать их на страдания. Не мог видеть, как они мучились рядом с ним. Немые, являлись свидетелями тому, как он гас, так и не успев разгореться как следует. Их корабль потерпел крушение и шёл на дно. Он мог спасти их. Он был близко к тому, чтобы выпихнуть их на спасательной шлюпке как можно дальше, поцеловав каждого на прощание — в губы. Только они остались. Вцепились в него, как в надежду, которой у него не было, чтобы поцеловать его — в лоб и оба закрытых глаза. — Как на это отреагировали ваши близкие? Отвечать на этот вопрос не хотелось. Тупой какой-то вопрос. Как вообще можно отреагировать на подобные новости? Кацуки горько ухмыльнулся. Людям так сильно не хватало драмы и зрелищ, а? Он ненавидел каждого так же сильно, как ненавидел себя — тогда. Как ненавидел вспоминать те времена. С ума сойти, прошло всего чуть больше года, а казалось, что сотня. И у Изуку, и у Эйджиро были регулярные панические атаки с тех пор, как он вернулся домой. Они не могли спать. Внезапно оказалось, что содержать онкобольного в Японии баснословно дорогое удовольствие — это если не говорить о его сомнительности. Бесконечные траты, утекающие рекой деньги, отсутствие уверенности в завтра (и для них, и для него) — всё это давило. Концы едва-едва удавалось сводить. Они были чертовски, сильно, невыносимо напуганы. Разбежались каждый по разным углам и справлялись, как могли. Не справлялись никак. Всё было неправильно. Изуку плакал в голос и умолял простить его. Эйджиро сдерживался дольше, но сломался тоже. Кацуки был перетёрт в труху гораздо раньше. Они были такими сильными. Разговоры шёпотом в ночной темноте проясняли важное: в какой-то момент для них исчезли они, а остался только чёртов рак и его метастазы, поражающие желудок. Теперь Кацуки не мог даже есть нормально. Смешно. Будто химия и без того не пыталась вытянуть ему кишки через рот. Всё трое, они так много потеряли. У них были возможности, которые остались незамеченными. А когда пришло осознание, их уже было четверо. Изуку, Эйджиро, Кацуки и — он, да — рак. (Вереницей бонусов: боль, паника, повышенная тревожность, нервные срывы, истощение и бессонница. Весёлый такой хоровод). Кацуки ненавидел этот чёртов рак. Ненавидел мир, который обходился с его любимыми так. Бывало, ночами, страдающий от бессонницы или наоборот борющийся со сном, он молил о прощении. Их. Смотрел, как они спали. Пытался запомнить. Бывало, не в состоянии уснуть, они обнимали его и не спали все вместе. В такие ночи всё, что слышал Кацуки, были их голоса. Вся правда для них состояла в том, что мир без него им не был нужен. В одну из тех ночей Кацуки всерьёз возненавидел себя. В этом состояла вся правда для него. Он был глубоко виноват в том, что они не были счастливыми. Но стоило ему поднять эту тему, в стенах их дома впервые разразился такой скандал. Впервые Кацуки слышал, чтобы на него так орали после того, как он покинул отчий. Впервые вся тяжесть рака навалилась на него. Он снова не мог ответить. Его хотели слушать, но он не мог ничего сказать. Разбитый, на коленях, крошился на кусочки прямо у них на глазах, проклиная себя и глотая слёзы. Крик так и застрял в горле — у него не было сил вытолкнуть его. Любви, что жила в Изуку с Эйджиро, хватило, чтобы не винить его. Но в нём она была только к ним. Их улыбки были измученными, а глаза потухшими. Кацуки держал их дрожащие руки, а себе говорил: "Ты не заслуживаешь этого. Но они всё равно за что-то тебя любят". Где тут был место для любви к себе? Вот как они отреагировали. Шумно и болезненно. Он пытался. У него не получилось. Они пытались. У их не получилось тоже. С этим им предстояло как-то жить. Ширакумо придвинул высокий стакан с тремя трубочками и какой-то кислотной жижей к нему ближе. Голос его стал ниже. — Вы не говорите про родителей. Кацуки хрипло засмеялся. — Пошли они нахуй. Оно и было понятно. Ширакумо не стал развивать эту тему. Спасибо ему за это. — Что насчёт сейчас? Что вы чувствуете? Усталость, которой не было конца. Хотя он и спал много в последнее время, и все говорили, что сон — ключ к выздоровлению, здоровее он себя не чувствовал. Что чувствовал? Смирение. В какой-то момент он остановился — ему пришлось. Это был третий раз. Он проснулся среди ночи, хватая ртом воздух. Его руки вцепились в постельное бельё и руки двух парней, но он не помнил этого. Темнота заволокла весь его мир, сожрала с головой. Спрятала в своей утробе. Обманчивый покой. Очнулся уже в палате интенсивной терапии. Эйджиро и Изуку, ну кто бы мог подумать, были рядом. Им нужна была помошь — может, даже больше, чем ему. Но это они пытались успокоить его. Они пытались убедить его в том, что всё было хорошо. Он смотрел на них из-под ресниц. У него не было сил. Он чувствовал бесконечный холод, слабость делала руки неподъёмными. Сон проглотил его, а последней мыслью было: "Какие мы все дураки". Больше не было смысла бежать. Он сделал всё, что мог, но ещё более того — сделал всё, что хотел. Он был влюблён с первого взгляда. И, может, парни его были не самыми лучшими на Свете. Но самыми лучшими для него. У них была общая квартира, в которой у него были свои места и вещи. Работа, которая приносила удовольствие даже сейчас. Он не позволял себе разваливаться. Старался вставать рано утром, чтобы приготовить любимым завтрак. В последнее время всё было наоборот, но. Он обучал Изуку кулинарному искусству, передавал ему знания, которыми сам владел. А пока тот не видел, писал для него инструкции — что-то вроде поваренной книги семьи Бакуго-Мидория-Киришима. Он обучал Эйджиро правильно подбирать слова под разные истории и стилистики. Ежемесячно, Кацуки перечислял какую-то сумму на оба счёта, которые открыл для них тайно. Он хотел, чтобы потом у них были деньги на мечту. Эйджиро всегда хотел писать крутые книги, исторические романы с захватывающим экшеном. У него хорошо получалось. Чувства Кацуки были сильными, они были настоящими. Такое не показать в фильмах, а если бы могли — не стали бы. Когда-то он мечтал о том, чтобы наконец-то освободить их. А теперь, когда Ничто было ощутимо ближе, не хотел этого. Он бы хотел просто знать, что с ними всё было в порядке. Что они справились. Ширакумо светло улыбнулся. — Есть ли что-то, что делает вас счастливым? Кацуки замолчал. У него были ответы на все эти вопросы, но. Как можно было ответить на этот? Так, чтобы точно было понятно? Он посмотрел на Эйджиро. Взгляд его глаз он ощущал на себе на протяжение всего эфира. Похоже, Эйджиро подумал, что ему нужно было ободрение, хех. Он поднял два больших пальца и широко улыбнулся. Но Кацуки просто… Он знал, что Эйджиро был в курсе. Что Изуку тоже был частью этого всего. Ни для кого из них не было секретом, что Кацуки хранил у себя в сердце. Он просто очень хотел быть уверенным, что это знание они сохранят после того, как его не станет, и что они пронесут его сквозь годы, и годы, и годы. Его не будет у них, но он будет с ними. Эйджиро удивлённо, непонимающе посмотрел на него. Лицо его вытянулось. Он указал пальцем на режиссёра, предлагая остановиться, сделать небольшой перерыв. Спрашивал, всё ли в порядке. А Кацуки просто смотрел на него и не мог поверить, что однажды перестанет. — Есть, — голос его звучал слабо, не громче шёпота. В этот момент его не волновало, улавливали ли петельки и прочие микрофоны сказанные им слова. — Я бы, наверное… Я бы без них не смог. "Они всё, что у меня есть". Эйджиро переживал — слишком заметно. Кацуки хотел подойти к нему. Хотел сжать его руку, обнять, чтобы только почувствовать его. Чтобы убедиться в чём-то для себя важном. — Мм, — очевидно, Ширакумо знал имена людей, о которых Кацуки думал. Не мог ведь не. Все знали. — Не могли бы… Не могли бы вы рассказать нам побольше о том, как вы справляетесь? Что помогает вам? Эйджиро приподнялся, слишком взвинченный. А Кацуки улыбнулся самым уголком губ и закрыл глаза. Он чувствовал себя разбитым и отчаянным, и его время заканчивалось. Он тратил его не на то. Он проводил его не с тем и не с теми. Ширакумо попросил паузу. Эйджиро появился рядом сразу же. Стоял рядом, держал лицо в ладонях нежно и мягко. Ему не нужно было ничего говорить — Кацуки и так всё знал. Они смотрели друг другу в глаза, пока внешний мир не перестал существовать вовсе. Были только они вдвоём и, где-то там, Изуку, чей телевизор сейчас был наверняка включён. Он бы не смог пропустить это интервью. Он был бы сейчас здесь, если бы только мог. Эйджиро совсем как-то уничтожающе-бережно провёл по щеке Кацуки подушечкой большого пальца. Огладил скулу, нервно поджал губы. — Ты в порядке, котёнок? Кацуки поднял руку с его талии, только чтобы сжать запястье, и прижался к ладони лицом. Закрыв глаза, чувствовал, как ресницы щекотали чужую кожу. Как слегка гуляла канюля там, где ладонь Эйджиро задевала её и немного сдвигала. — Да, — Кацуки потёрся о мягкую, чуть влажную кожу щекой, отозвался шёпотом. А когда открыл глаза, увидел, каким напуганным Эйджиро был. Только в нём самом всё было тихо и хорошо. Он улыбнулся. — Теперь. Ты со мной. Эйджиро шумно выдохнул и обнял его, прижал головой к плечу. Кацуки продел руки под его руками и вцепился в ткань накинутого поверх рубашки пиджака напротив лопаток — буквально держался за него. У Эйджиро не было крыльев или доспехов. Он был уязвимым, обычным человеком, которого Кацуки возвёл в культ — и был в этом не один. Под пальцами у Кацуки был цепью позвоночник, гибкие дуги рёбер. Сердце умещалось в них, а в нём — всё то, что Эйджиро в себе для него нёс. И тогда, когда его пальцы вплелись в складки классического чёрного пиджака. Тогда, когда ладонь Эйджиро накрыла его затылок трепетно и нежно. Тогда, когда под закрытыми веками зажглось красным и зажгло. Только тогда Кацуки обратился к Вселенной — впервые: "Пожалуйста, сбереги их".* * *
Это было всё, чего он от неё хотел. Потому что ночью, когда Эйджиро касался его скул губами ласково и с нестерпимой теплотой, Кацуки больше всего на свете желал лишь того, чтобы он справился. Чтобы был в порядке. Чтобы не смел гробить себя — рядом с Кацуки ему не будет места ни в земле, ни над ней. Потому что, подставляя лицо под эти искренние поцелуи, он смотрел на Эйджиро из-под прикрытых век и не мог вообразить, чтобы однажды Эйджиро не смог больше любить. Потому что, когда ладони Эйджиро касались его с таким трепетом, от которого сердце сжималось в груди, будто не могло уместиться в ней, он не мог представить, что Эйджиро никогда больше не сможет открыть кому-то своё. Эйджиро заслуживал того, чтобы его любили до невообразимого сильно. Чтобы звёзды с неба спускались только для того, чтобы осыпать поцелуями его веки, пока он спал, и вплетаться в его волосы серебряными паутинками — свидетельствами о прошедшем времени. Эйджиро был создан для того, чтобы его любили. Целуя его медленно, томно и чувственно, Кацуки жалел о том, что не мог быть этим человеком. Он не мог быть тем, кто состарится с ним рядом. Кто будет держать за руку во время грозы. Кто будет рядом, пока последние секунды не застанут их в одной постели с Изуку, всех троих, всё ещё безобразно сильно любящих друг друга, как будто им навечно 20. Он хотел с ним всего всякого — так много, много, много. И касаться его волос пальцами, помогая уснуть. И скорбеть вместе с ним, оплакивая главную потерю — его самого. И любить его до беспамятства, пока собственное имя не забудется под натиском чувств и искренности, с которой он смотрел бы на него. Кацуки хотел этого. Всем собой. До боли. Но тело его не было на это способно. С каждым новым днём оно сдавало больше, чем в предыдущий. Разрушалось. В глазах Эйджиро бесконечно горела надежда, для которой в реальности места не было. Кацуки целовал его, а привкус был отчётливым: отчаяние, и соль, и горечь на языке. Эйджиро отвечал нежно, посасывал его губы и держал за затылок мягкой тёплой ладонью. Его руки не могли причинить вред — были руками, способными удержать над пропастью. Кацуки не хотел этого. Не хотел, чтобы Эйджиро продолжал держать. Не хотел, чтобы видел, как он падал и как разбивался. Не хотел. Но не мог разжать ладонь первым. Он плакал, сжимаясь в его руках и пряча лицо в перекате плеча. Горячие слёзы пропитывали ворот футболки, пока Эйджиро прижимал его к себе ближе. Ладонь его успокаивающе выводила по спине круги и спирали. Воздуха не хватало. Кацуки готов был отдать его весь ради хотя бы одного дня, чтобы им ни о чём не нужно было переживать. Эйджиро целовал его скулы, сцеловывал слёзы и гладил подушечками больших пальцев под глазами. Щекотно, задевал ресницы. Трепета и любви в нём было так много, что не умещались внутри — переливались через край в прикосновениях. Кацуки отчётливо чувствовал их в себе, как его самого. Эйджиро двигался у него между ног медленно и так хорошо, почти рвалось криком. Ему отчаянно, до сломанных костей хотелось, чтобы всё прекратилось. Руки чесались разбить что-то, только бы обратили внимание. Под кожей зудело разнести всю гостиную, а потом помогать прибирать её — лишь бы только его услышали. Он хотел разрушать всё вокруг так же, каким разрушенным был сам. Он не мог сбежать. Если бы Вселенная была человеком, он приставил бы к её горлу нож. Он бы заставил её застыть. Он бы украл у неё всё время мира, чтобы провести каждую секунду в коконе сильных тел и горячих рук. С Эйджиро, нависающим над ним, ровно и глубоко толкающимся в него, он почувствовал, что это наконец-то случилось. Время остановилось. Лицо Эйджиро было всем, что он мог видеть. Будто всего мира и вовсе больше не могло существовать. Он снял канюлю — тут же нырнул в запах Эйджиро, сконцентрированный вокруг. Густой и плотный, настоящий, каким был он сам, до самых кончиков пальцев. И Кацуки… Кацуки казалось, будто это было самым важным, что вообще оставалось сейчас. Вжимаясь в его шею и обнимая поперёк спины, он тихо стонал во влажную кожу Эйджиро. Жадный, принимал всё, что тот готов был ему дать. Всё, что в нём для него было. Он был сосудом, а Эйджиро его наполнял. Он касался пульса у него под челюстью сухими губами. Царапал кожу корками, но Эйджиро не пытался отстраниться — выгибал шею навстречу и низко постанывал на каждое новое прикосновение. Такой изголодавшийся. Такой отчаянный. Голос вибрировал в горле около-рыком, передавался Кацуки мелкой дрожью. А Кацуки — он разводил ноги шире, будто раскрывал душу. Пускал в себя во всех смыслах. — Мм, Кацуки, — Эйджиро вжался в его губы поцелуем, затем ткнулся во взмокшую шею, к которой липли отросшие волосы. Крепко обвил руками его талию и сжал худое, жалкое тело в объятиях. — Чёрт возьми, я так тебя люблю… И Кацуки знал. Ему не нужно было ни видеть, ни слышать этого. Знал, но всё равно прошептал в ответ, едва-едва касаясь губами: — Тогда покажи мне, как сильно ты меня любишь, — а потом, сорвав хриплый вздох с его губ, выдохнул в ответ — в ухо, — трахни меня, Эйджиро. Это было опасно, но в этот момент, как и все тысячи предыдущих, Кацуки было всё равно. Он хотел чувствовать, что его желали. Хотел видеть, как Эйджиро терял контроль, доверившись ему, раскрывшись полностью. Эйджиро смело перешагнул через себя — опять. Для него. Он брал его сильно и жёстко, так, как Кацуки любил. Крепко держал за бёдра, нажимал на тазовые кости там, где он был наиболее чувствителен. От постоянного контакта с простатой тело наполнял тугой липкий жар. Кацуки дрожал и метался. Поджимал живот, мягкий, впалый от худобы, с маленькой лужицей смазки, натёкшей из головки. Член у него стоял почти болезненно сильно, нуждался во внимании, но Эйджиро не трогал его. Вместо этого только ускорялся, врывался с каждым разом всё более безжалостно — и Кацуки стонал в его руках, нырял в абсолютное забытье. Ломал время и пространство, лишь бы быть. С ним. И сейчас. И всегда. Лишь бы чувствовать всё, что только можно было. Хватаясь за его бёдра, бока и руки, Кацуки не мог перестать плакать. В каком-то исступлении, царапал мокрую кожу, а в ответ ловил болезненное шипение в шею там, где Эйджиро прижимался к ней губами. От первого же по-настоящему глубокого толчка Кацуки вскрикнул. Голос его надорвался, взлетел и разбился. И ему было хорошо, и сладко, и замечательно. Он зарылся ладонями в волосы Эйджиро, забрал спутанную алую чёлку назад, обнажая лоб. Долго смотрел в глаза, словно что-то искал. А после поцеловал. Эйджиро с готовностью ему ответил. Эйджиро — томительное ожидание Кацуки. Кацуки хрипел его имя, как мантру, как заклинание. Ладони Эйджиро давили ему на рёбра и грудь, кончики пальцев ласково щекотали кожу вокруг пластыря с катетером. А губы всё целовали, целовали, целовали, и вкус у них был пота и слёз. Кровь осталась на языке медным привкусом. Кацуки было слишком — слишком. Он не мог дышать. Он и не хотел этого. Но маска прижалась к лицу осторожно, и ему пришлось. Эйджиро трогал его бережно и трепетно боялся ранить. Кацуки не мог сказать вслух о том, что он уже был ранен — глубоко, так глубоко. Истекая кровью, он молил только о том, чтобы Эйджиро справился. Ладонь Эйджиро прижалась к центру его груди и надавила. А когда давление пропало, Кацуки смог сделать первый полноценный вдох. Его тело было на грани, но он не чувствовал боли и страха — он был готов кончить. — Дыши, любовь моя, — прошептал Эйджиро ему в висок. И Кацуки дышал, и тут же надсадно кричал его имя. Кончая, он видел все звёзды, что были у Эйджиро в глазах, и те, что готовы были в них зажечься. Они лежали в перевёрнутой постели, выжатые и мокрые, растрёпанные. Два влюблённых грешника. Теперь было тихо. Эйджиро дремал, уставший и измученный этими днями. Руки его были обёрнуты вокруг Кацуки, одной из них он прижимал маску к его лицу. А Кацуки просто не мог перестать смотреть на него. Он чувствовал в своём маленьком, слабом теле невыносимо сильную пульсацию. Сердце заполнило его полностью, он готов был лопнуть. Кончиками пальцев он водил по его бровям и ресницам, по крыльям носа и приоткрытым губам. Собирал неровности кожи, лёгкий налёт щетины. Много лет назад он предложил этому парню и сердце, и душу. Он бы принял отказ — не без боя, конечно же. Но вот он, Эйджиро, был здесь. С ним. Был его и любил в ответ, называл его своим. Разве мог быть Кацуки ещё более счастливым? Нерешительно, он сжал маску пальцами и потянул вверх. Густой тяжёлый кислород оглушил, ударил прямо в мозг и центр груди, отозвался тяжестью. Кацуки вжался в ещё влажную шею напротив носом и глубоко вдохнул. Он хотел это помнить. Эйджиро завозился, сгрёб в объятия сильнее. А Кацуки готов был остаться так, без кислорода и химии, лишь бы только у него руках. Но время шло, а он начинал задыхаться. Глаза жгло от слёз. Кацуки не позволил им пролиться. Руки Изуку стали неожиданностью, обвили сзади. Уже привычно, прижали маску к лицу. Вдыхая искусственный воздух, Кацуки ненавидел себя каждой клеточкой своего естества, вот только — — Я люблю вас, — шептал снова и снова, выдыхая что-то гораздо более важное. Ладони Эйджиро накрыли его лопатки уверенным, надёжным теплом. Изуку прижался губами к макушке и надавил на низ живота кончиками растопыренных пальцев. Спустился поцелуями по задней стороне шеи, оставляя метки на белой коже. Прижался сзади так плотно, как только мог. Кацуки чувствовал биение его сердца у себя под кожей. И в этот момент был завершён.
