17.02
17 февраля 2023 г., 12:00
В большой и вместительной гостиной дома Хитоши собралось прилично народу. Было шумно и душно.
После дня, проведённого на площадке с фотографами и заказчиками, Кацуки чувствовал себя дурно, у него кружилась голова. Все эти шумы раздражали.
Ванная на втором этаже была его спасением. Весь этаж был пустым, знакомым и прохладным. Здесь он себя почувствовал в спокойствии. Наконец-то мог перевести дыхание.
Всё ещё было дико то, как обычные, привычные ещё год с лишним назад вещи теперь трудно ему давались. Даже размеренный медленный темп выжимал из него все до последней силы.
Устало, он выдохнул и провёл по лицу рукой, смазал холодные капли. Из зеркала на него смотрел парень с густыми синяками под глазами, похожими на тлеющие угли. На почти белой коже вода смотрелась, будто он вышел из-под неё. Как какой-то древний плотоядный дух, умирающий с голоду.
Канюля лежала рядом, на самом краю раковины. Бегущий из пазух кислород ощутимо обдувал мокрую кожу рук. С мокрых волос капало на белоснежную керамику. Звонко и тонко. Раздражающе.
Кацуки смотрел в отражение — смотрел, и смотрел, и смотрел — и никак не мог себя узнать. Лицо по ту сторону казалось чужим. Без трубки, проходящей под носом и опоясывающей щёки, он не был больше собой — и это было пугало.
Всё так сильно поменялось.
Стоило лишь обернуться, и изменения эти казались разительными. Две абсолютно разные фотокарточки. В этом мире, за которым не мог угнаться, он был потерян и одинок. Голова кружилась от недостатка кислорода, в ушах шумело. Пропасть между ним и всем остальным росла, глубилась. Змеилась бесконечным остроугольным разломом.
Он задумался — уже не в первый раз: а почему бы не прекратить это прямо сейчас? Почему бы не послушаться тело и не сделать так, как оно хотело?
Имело ли смысл всё то, что он делал? Сколько бы он ни бился, а становилось только хуже. Чёртовы метастазы поразили сначала желудок. А когда их немного проредили лучевой терапией и красной химией, перекочевали в мозг.
У него с самого начала не было шансов. Пересадка не помогла бы, ведь опухоль сожрала не только два воздушных мешка внутри него. Она была много где. Иногда казалось, что оно того не стоило. Как можно было назвать происходящее с ним жизнью, если это было бессмысленное выживание? Бой, в котором невозможно было победить?
Время текло так же, как вода. Неудержимо. Высыхало, впитывалось.
Хах. Он не мог даже распорядиться им так, как посчитал бы нужным, потому что обещал. Потому что он находился в тандеме. Потому что был частью семьи, нерушимой истиной — третьим китом их с Изуку и Эйджиро мира.
Денки скользнул по коридору тихо — тенью. Засыл рядом, прижался к стене спиной. Тихий вздох вошёл в небольшую, свободную ванную, к Кацуки.
Денки думал, наверное, что ему было одиноко. Поднялся следом сразу, как только заметил его отсутствие. Пожалел. И не сказать, что Кацуки был в восторге — ему попросту было плевать.
Он постоянно указывал людям, что им делать, а чего не. Если бы это работало в его пользу, если бы они слушались, он бы закричал во всё горло: "Убегай, нахуй, от меня! Тебя убьёт рядом со мной!" — так, чтобы сорвать голос и надорвать связки. Чтобы кровь ртом. Чтобы взрыв в голове.
О, он пытался. Никто не послушал. Самые пострадавшие были внизу. Говорили с Айзавой — сейчас членом семьи, не лечащим врачом, не успешным и талантливым хирургом-онкологом. Ставшим неотъемлемой частью их шумной группы. Ворчащим каждый раз, когда ребята звали его "дедулей", но чутко улыбающимся, когда это делала Эри.
Может, он сможет помочь им. Хирургу не добраться до души, да и вряд ли когда-то он видел её. Но он знал слова, которые могли бы помочь. Хотя вряд ли те двое остолопов захотят слушать.
Кацуки был рад тому, что сейчас их не было с ним тут. Перед ними он был сильным и несгибаемым, но на деле — на деле нет. Здесь ему не нужно было притворяться. Может, они и знали. Но пока не видели, а он не видел их, было легче.
— Хитоши говорит, это депрессия, — голос Денки звучал тихо. Кацуки стёк по стене на пол так же, как вода текла по его лицу и шее. Прижался к холодной плитке спиной и запрокинул голову, слабо подпёр затылком. За закрытыми глазами мира не было.
Дышать он не мог. Но и желания не было.
— А ты что скажешь? — прорвалось хрипом сквозь связки. Канюля мало помогала в последнее время — зачем вообще была нужна? В нём не было места. На что они надеялись?
Горечь наполнила рот. Что-то свернулось в желудке отравляющей грязью — мрачное, злобное. Ядовитое.
Денки сунул руки в карманы свободных льняных штанов.
— Скажу, что это умирание.
Кацуки проглотил язвительный ком. Протолкнул в горло, не поморщился даже, когда в груди резануло болью. Выдавил усмешку.
— Вау. Гениально. За это надо выпить.
— Тебе нельзя. Будешь пить сок.
— Указывать мне будешь?
— А ты настолько смел, чтобы пить при своих парнях, друзьях, крестнице и лечащем враче?
Кацуки хмыкнул, дёрнул уголком губ. Они все старались поддержать его, хотя ему это не было нужно. Нужно ли это было им в первую очередь? Для кого они старались-то?
Так или иначе, Денки был тем, кто мог вести себя глупо. Мог улыбаться и раздражающе хохотать над всем подряд, нести херню. А потом, в самый болезненный момент, скинуть улыбку второй кожей и сказать всё так, как было.
Умирание — ха. Как будто Кацуки не знал сам, что с ним происходило.
Денки стоял напротив. Молчал, ожидая ответа, наверное. Кацуки опустил плечи и поджал губы. Отсюда, где он сидел, с его ракурса кроме опущенных уголков рта ему прекрасно были видны его глаза. В полумраке ванной они были серьёзными и печальными.
Кацуки не знал, что ему сказать. Даже думать не хотел.
Денки переступил пространство между ними. Подцепил пальцами канюлю и присел на корточки между расставленными ногами Кацуки. Кацуки не стал отстраняться.
— В брошюрах, которые Эйджиро постоянно притаскивает из больницы, об этом говорится красиво, да? — заметил он. Прохладные пальцы аккуратно надели канюлю, завели заушины за уши. Кацуки запомнил то, как мелко они дрожали. Даже когда Денки улыбнулся ему ободряюще, не мог вытеснить из груди чувство отвращения к себе. — Он их сам хоть раз читал, ты видел? Я нет.
О смерти везде говорится красиво, подумал Кацуки. Японцы романтизировали её годами, столетиями. Поколение за поколением, страх искореняли и не давали ему расти. Он рос. В Кацуки он был.
— Нихрена он не читал, — прошептал сдавленно сквозь короткие покашливания.
Ему было нехорошо. Он чувствовал, как становилось хуже. Кровь сворачивалась на языке, выходила вместе с рвотой. Он рассыпался на куски вовсе не в метафорическом смысле — это происходило на самом деле. С этим ничего нельзя было поделать.
Денки старался быть спокойным. Кацуки видел, как тяжело ему было. Но был благодарен за старания. За глубокое уважение, которое Денки к нему демонстрировал.
— Есть легенды, звучащие очень пугающе, — Денки осторожно коснулся его волос, зачесал их назад. Проверил температуру тыльной стороной кисти, тронул под челюстью. Кацуки был прохладным из-за воды и слегка тёплым под ней. — Но ни одна из них не похожа на то, что с тобой происходит.
Кацуки криво ухмыльнулся и закрыл глаза, позволяя притрагиваться к себе. Всё равно за слезами нихрена видно не было.
— Просто про таких, как я… не пишут легенд. Сердцевина… ну, так себе. Не хватает… благородства.
— Эри знает о тебе несколько, — Денки улыбнулся одной из своих очень мягких улыбок, облокотившись о бёдра. — Ей нравится слушать о русалке с другой планеты, которой нужно будет вернуться. Достаточно благородно?
Он не торопил. Ждал, когда Кацуки надышится. Ждал, когда их глаза снова встретятся. Сам смотрел с теплом. Такой чертовски взрослый, ужас.
Кацуки почувствовал себя так, будто в душной комнате наконец-то открыли окно. И первым ветром, ворвавшимся внутрь, был весенний.
— Она не сможет вернуться.
— Эта сказка трагична, — Денки согласно кивнул, снова протянул руку и коснулся трубки на скуле, — но оттого прекрасна. О настоящей любви. О сердце, которого хватило на нескольких, — от улыбки вокруг глаз рассыпались морщинки. — Ты мой самый настоящий герой.
В тишине пустого этажа было слышно, как внизу играла музыка и говорили люди, как смеялись. Среди них были и Шото, и Таками, и Ширакумо — все они пришли попрощаться. Кацуки не хотел думать, что с ним.
Эйджиро с Изуку тоже были там. Увидеть их сейчас Кацуки не был готов совершенно. Он чувствовал себя предателем, тем, кому лучше было остаться в стороне. Его бесило, что, как бы сильно он их ни ранил, они упрямо оставались рядом.
Каждое болезненное и выстраданное "люблю" от них расцветало внутри него не цветами — метастазами. Целыми, мать их, соцветиями.
Он умирал — он умирал — ОН УМИРАЛ.
Кацуки позволил голове опуститься. Под влажной чёлкой лица видно не было, тень была густой. По губам растянулась блеклая улыбка. Бессильная. Грань передавала привет.
— Я чуть не покончил с собой, — признался он вдруг. А как только слова сорвались, ужаснулся сам.
Он никогда не думал, что мог бы это сделать. Много обдумывал, но мысли всегда перетягивались на ту сторону каната, где были Изуку с Эйджиро. Их вера и старания —для него.
Кацуки следовал за ними, будто в этом было спасение. А его не было. Несмотря на всю эту благородную романтику, от которой его тошнило, спасения не существовало. Реальность была холодная и острая, переполненная углами и обрывами.
Его не пугала смерть, больше нет — смысл был от неё бегать, если она уже внутри?
Но Изуку и Эйджиро тоже там были. И это не мешало ему пытаться сбежать от них снова.
Голос Эйджиро раздался где-то свысока:
— Ты чуть не… что? — А подняв глаза, Кацуки увидел его лицо, перекошенное от злости и страха. И в какой-то момент злости стало больше: она заполнила его и сжала созданные для мира руки в кулаки.
Денки быстро поднялся и встал перед ним, заслоняя Кацуки собой.
— Эйджибро, подожди, дай ему-
Эйджиро не хотел слушать. И ждать не хотел тоже.
— Что с тобой такое?! — Боль, которую в него посадил Кацуки крошечным семечком, прорастала сквозь кожу и сердце прямо на глазах, стремительно. Затапливала так, что ей не хватало места внутри. Выплёскивалась. Его собственная обвилась вокруг горла петлёй. Кацуки прекрасно понимал, что предал его. — Мы стараемся быть сильными, стараемся — для тебя, чтобы тебе было лучше! И вот так ты решил справиться с этим? Уйти?!
— А как, блять, ещё? — до боли напряглись голосовые связки — Кацуки тоже попытался говорить громче. В груди резануло, потяжелело, забило пеплом и кровью. Он тяжело выдохнул и упрямо стиснул зубы. — Как я ещё могу решить эту проблему? Эйджиро, скажи мне. Найти живительную воду? Заключить сделку с дьяволом?
— Кацуки, — вторую руку Денки протянул к нему. Он стоял между ними, как между двумя огнями, удерживая Эйджиро и пытаясь успокоить Кацуки, но они будто не видели его.
Кацуки чувствовал гнев. Очень, очень много. Гнев, и боль, и отвращение, и тупое онемение. И желание вопить. И желание всё расколотить — такое сильное, что колотить начало его самого.
Эйджиро дышал загнанно. В глазах зло блестели слёзы. Он был красив, несмотря ни на что. Кацуки вскинул голову.
— Ёбанного чуда не произойдёт, — отчеканил, как только лёгкие расправились достаточно, чтобы он мог вдохнуть. — Вы напрасно его ищете.
— Не говори так! — Эйджиро взмахнул рукой. Пластиковый стаканчик пролетел мимо лица Кацуки и врезался в стену позади. Мокрый всплеск лёг на кожу брызгами, но он не мог почувствовать запаха. На шее у Эйджиро бешено билась жила. Голос сорвался в отчаянный рык. — Не говори, что всё, блять, бесполезно, Кацуки — это не так! Мы стараемся не зря, ты это знаешь! Столько людей любят тебя, а ты поступаешь, как неблагодарный эгоист. Как скотина! Решил пойти по простому пути, хах? — он вдруг сощурился. Ирония окрасила его голос ржаво-красным оттенком. — Что же тебя остановило?
Кацуки не имел права злиться на него, он был виноват. Не имел права обвинять его в глупости и наивности, потому что это был способ Эйджиро справляться — бороться, хвататься за соломинки. Он — и он, и Изуку — нуждался в этом. В том, чтобы и дальше держаться за проклятье с именем и лицом Кацуки.
Кацуки не был трусом. Никогда. Он готов был сломать эту сучью надежду, разбить на осколки. Так, чтобы её невозможно было склеить. Отодрать пластырь одним махом — или что там, блять, было такое.
Он хотел всё закончить. Но он не хотел уходить от них. Он хотел быть с ними так долго, как только возможно, сам за них хватался. И это смешивалось в нём. Комкалось мятой бумагой. Пачкалось уродливыми алыми кляксами, в темноте его души кажущимися чёрными.
Он не был трусом, нет. Он был слабаком.
Денки казался напуганным — никогда прежде ему не доводилось быть свидетелем их ссор. Никогда прежде они не позволяли себе такого, чтобы при ком-то. В стенах общей квартиры чего только не было, но никогда — для посторонних глаз.
А потом Кацуки понял: не меньше этого Денки пугало его признание. Никто об этом не знал.
Какова была вероятность, что Эйджиро бы вообще когда-то узнал?
Как бы это всё же было просто, да? Взять и закончить. Избавить их от себя. Как от гнили, что у самого него была под ключицей. Там, где кожа зудела вокруг порта.
— Мы ничего не можем сделать, Эйджиро, — выдохнул он почти неслышно. Шум в голове всё нарастал, становился громче. По краям мир превращался в тьму. А в центре этой пугающей паутины — всегда и сейчас — оставался только Эйджиро. Бушующее отчаяние. Кацуки захотелось рассмеяться. — Лекарства не помогут. Вы зря тра-
Эйджиро толкнул Денки в сторону и зло одёрнул задравшуюся худи.
— Не говори мне, что мы делаем что-то зря, — зло выплюнул он. — Ты всё ещё с нами, так что всё не было зря.
И это было концом.
Кацуки всегда был сильным. И непробиваемым. И страхи свои держал при себе, жадный, жадный, просто до ужаса.
Переполненный грязью, и бессилием, и ненавистью, он внезапно для себя расплакался. Раскрошился прямо у них на глазах, не в силах удержать себя от разрушения, от катастрофы, что уносила его жизнь всё дальше и дальше. С каждым днём пробитый фасад его здания в сто этажей проседал и рушился.
Дыра внутри него росла, превращалась в чёрную, сосущую, ненасытную. Ей нужно было больше, но он не мог ей дать этого. Всё, что мог предложить ей, был он сам — любимые оставались табу. Их он ей ни за что не отдал бы.
Рыдания были сухими, сдавленными, переполненными болью опасной и острой, как обнажённые, смазанные жгучим ядом ножи. Он держал себя крепко, но в руках его не было силы. Он сжимался на полу в чужой ванной, обычный слабый, жалкий человек, на которого свалилось слишком многое.
Впервые ему было жалко себя.
Сначала он услышал — зашелестела ткань, чужое дыхание стало ближе — Эйджиро опустился на колени перед ним. Затем почувствовал — осторожное прикосновение к плечам, ладонь на задней стороне шеи — Эйджиро потянул его на себя, пресекая слабые протесты. Объятия сомкнулись за спиной тесным кольцом рук.
Он был плотный и горячий. Дрожал — был настоящим. Обнимал крепко, держал и того крепче, не давал ускользнуть. Вопреки своим отчаянным желаниям, Кацуки держался за него тоже.
— Мы любим тебя, как ты не поймёшь? — Эйджиро ткнулся в макушку Кацуки носом, зашептал в лохматые волосы. Под пальцами Кацуки его мышцы подрагивали — Эйджиро не позволял себе лить слёз. — Мы не можем тебя отпустить. Мы не можем позволить тебе уйти от нас… так, — он обнял лицо Кацуки ладонями, только чтобы видеть его. Только чтобы смотреть ему в глаза, чтобы увидеть в них то, чего он им не говорил. — Кацуки, пожалуйста…
— Мне, — Кацуки приложил ладонь к груди, задыхаясь, точно был отравлен, — так больно здесь…
— Дыши, — Эйджиро обвил его руками снова. Прижался щекой к волосам, позволил спрятаться у себя в шее. — Дыши. Я рядом.
— А не должен, — прохрипел Кацуки в ответ, но вразрез собственным же словам сжал его в объятиях крепче, вцепился сильнее. — Вы отравляетесь рядом со мной.
— Хватит мне это говорить, чтоб тебя, Кацуки. Мы уже проходили этот разговор, и ни разу ни к чему хорошему он не привёл. Мы не уйдём. Тебе придётся смириться. Это то, чего мы хотим.
Денки маячил в коридоре. Его тень скользила по полу туда-сюда, судорожно и нервно. "Это депрессия", — звучало у Кацуки в голове его глубоким голосом, — "никто не может ненавидеть тебя за то, что ты болен. Мы ненавидим себя — потому что не можем помочь".
Они все были такими дураками.
Задыхаясь и дрожа в руках Эйджиро, которому самому необходима была помощь и поддержка, Кацуки хотел — он жаждал, — чтобы его сердце остановилось прямо сейчас. Чтобы Эйджиро был тем, кто его возьмёт в ладони, обнимет напоследок и кинет в огонь до фиолетовых искр.
Потому что Кацуки больше не мог быть тем, кто убивал их. Потому что он мечтал лишь о том, чтобы они были счастливыми, какими не могли быть рядом с ним, зная, что он умрёт. Видя, как он это делал.
Он хотел спрятаться в самом тёмном месте на Земле, в самых глубоких её недрах. Не хотел, чтобы его трогали. Хотел, чтобы эти двое балбесов оставили его наконец в покое.
Тень Питера Пена прилипла к нему, но оказалась какой-то неправильной.
— Вы такие глупые, — Кацуки пытался выдать слова, а получилось бессилие. Эти двое намеренно игнорировали его. Кем он был таким, чтобы продолжать эту херню? Они ведь и так всё знали.
У него не было сил на то, чтобы притворяться, будто он был полон жизни, когда это было не так. Обычные прогулки забирали у него остатки физических сил, и он чувствовал, каким слабым становился. У него кружилась голова, а периодически он и вовсе как будто выпадал из собственного тела.
Иногда ночами не мог уснуть из-за болей и тяжести в затылке. И ещё — ещё было страшно. Ему казалось, что он точно не откроет глаза утром.
Всё смешалось у него в голове. Все мысли о "за" и "против", все доводы, чтобы уйти и/ли чтобы остаться. В один день его просто не станет, и никто не будет думать о том, как им жаль. Как они скучают. Как они его любили.
Никто, кроме пятерых самых близких.
Подводя итоги, он не был один, но хотел быть. Ему не нужны были свидетели.
Всё крутилось вокруг этого. Всё крутилось вокруг него самого, потому что он был гноящимся нарывом, что никак не мог пройти. Антитела пытались его устранить, но он… почему-то не устранялся.
Эйджиро немного отстранился. Совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы Кацуки сжал ткань его худи в пальцах крепче.
— Может, мы и глупые, — голос Эйджиро звучал низко и пусто, с налётом хрипотцы, которая бывает после немой истерики, которую затушили ещё в разгаре, чтобы потом, — и держаться за то, что мы имеем, чтобы оно было у нас подольше, тоже чертовски глупо. Но пойми нас, пожалуйста, — пальцы его аккуратно и нежно зарылись Кацуки в волосы, слегка задели заушину и погладили за ней, — мы не хотим, чтобы ты уходил раньше. Мы выдержим всё, что будет, не недооценивай нас. Мы оцениваем себя здраво. Но если ты не хочешь бороться… — он коротко поджал губы и качнул головой, — значит, мы того не стоим.
Кацуки вдохнул поглубже — слишком быстро, слишком резко, стало плохо. Тесно в груди. Он чувствовал необходимость сказать, что нет, это не так, тупица, что ты такое несёшь, вы стоите всего, вы стоите гораздо больше, чем звёзды на небе, горящие и потухшие тысячелетия назад. Переубедить. Поклясться. Удержать.
Но Эйджиро отстранился, ускользая. Его лицо оставалось непроницаемым, когда он взглянул на Кацуки. Внутри у Кацуки всё отвратительно сжалось. Как будто кусок него вырвался, дыра стала больше.
Эйджиро понизил голос:
— Если это так, — во взгляде его не было ничего, кроме боли и отчаяния, укрытых плёнкой равнодушия, какого-то напускного безразличия, которое нужно, чтобы кричать в темноте, оставшись наедине с собой, — тогда мы не будем тебе мешать.
Кацуки смотрел на него, как смотрят на ускользающую надежду. Он был сам в этом виноват. На кончике языка крутилось болезненное, рвущее на кусочки от обиды на целый мир, что был несправедлив к ним, "я умираю". А в глотке застыло "лучше держись от меня подальше, если не собираешься туда со мной".
Но Эйджиро ушёл.
А Кацуки не сказал ему ни слова.
* * *
Когда спустя полчаса он спустился на первый этаж, Эйджиро уже не было. Нигде. Его отсутствие ощущалось давлением внутри стен, тяжестью потолка и отсутствием воздуха. Кацуки не стал звонить или писать. Эйджиро нужно было время, чтобы побыть с собой, а Кацуки пора было задуматься над сопутствующими вещами. Вокруг было веселье, а его всё никак не отпускало сожаление. Все его амбиции и стремления были заперты в кабинах огромного колеса обозрения, набиты туда. Стенки трещали, дверцы скрипели. Колесо стояло без движения. Кем был теперь Бакуго Кацуки? Стоил ли он чего-нибудь вообще? Почему продолжал жалеть себя, когда не имел на это права? Он нашёл место, где народу практически не было. В зимнем саду тишина была разбавленная, слабо шумела голосами и музыкой из гостиной. Кто-то боролся за то, чей плейлист будет играть, кто-то смеялся. Кацуки откинул голову на кресло-мешок, в который рухнул кучей костей и гниющего мяса, и закрыл глаза. Хах, это было так смешно. То, что даже спуск с лестницы показался трудным. Плотно сжав губы, он заставлял себя вдыхать концентрированный кислород, который помогал ему держаться. Обычный был слишком тяжёлым, а этот снимал спазмы, расширял то, что оставалось от бронхов и альвеол. Теперь это и было его дыханием. Всё его существование теперь сводилось только к тому, чтобы кое-как прожить остатки не жизни даже — не года, каких-то жалких пары месяцев. Существовала статистика, согласно которой с его видом рака можно было прожить достаточно. Вплоть до 5 лет. Плюс-минус столько же процентов больных её составляли и поддерживали. Его ситуация усложнялась метастазами, разрастающимися в тканях мозга. Из-за них у него снова менялось всё, хотя он этого не хотел. Но тело сдавалось: становилось слабым, появлялись галлюцинации, навязчивые мысли, тревожные эпизоды и депрессивные тоже. Теперь он мог вполне подробно описать, что такое судороги и как они ощущались. Что он переживал, когда они с ним случались. Вся его жизнь теперь была метастазом. А ему оставалось только становиться ещё больше бессильным, ещё сильнее беспомощным. Начинать забывать их всех. Себя забывать тоже. Когда открыл глаза, Эри уже стояла перед ним. Терпеливо, ждала. Без слов, он протянул ей руку. Улыбка растянулась по лицу малышки. Она подошла ближе, взялась за его ладонь своей, крошечной и нежной, забралась на колени. Баллон лежал где-то у самых ног, но она его не задела. Маленькие, ещё пухловатые пальцы накручивали трубку канюли на костяшки, теребили термопластический материал . Она действовала так аккуратно, с необычной для ребёнка осмысленной осторожностью. Кацуки наблюдал за ней из-под опущенных век. Эри молчала. Что-то её волновало, но она не торопилась говорить. Подбирала слова, может. Пока думала, положила голову ему на плечо и свернулась у него в руках. Как будто видела в нём того, кто ни за что и никогда не навредил бы ей. В чём-то она была права, конечно. Он бы убил любого, кто причинил бы ей вред. Сколько раз было, что он готов был идти разбираться в детский сад, если какой-то пацан тягал её за косы или ломал её игрушки. Другая часть правды состояла в том, что безопасным для неё он не был. Он был радиацией. Был ядовитым цветком, к которому влекло — красивый, типа, и пах вкусно, — а он убивал их. Вот и ей, этой маленькой девочке, которую он укачивал в руках, чьё тело умещалось на нём, тощем и слабом, полностью, тоже аукнется. — Денди сказал, что ты должен улететь, — сонно моргнув, она посмотрела на него. — Ка-чан, а ты вернёшься? Кацуки смотрел на неё. На её большие глаза и красивые черты лица, мягкие сейчас, но наверняка в будущем они будут острыми, по-особенному хищными. Ему было жаль, что он не увидит, как эта малышка вырастет. Не сможет оберегать её от всяких конченных идиотов, не дотягивающих до её планки, потому что у неё будет шикарный пример идеального мужчины. Или, может, женщины. Мысли о том, чтобы быть тем самым чокнутым дядюшкой с обрезом под подушкой или топором на вешалке в прихожей, забавили его. Он бы хотел на ужине с избранным или избранной шутить тупые шутки про место на заднем дворе под тем кустом роз, которые растил Изуку (которых не было в реальности, но были в этих гиперболизированных фантазиях) — с долей правды. Они не были сильно близки, редко виделись — Хитоши был слишком занят, чтобы часто привозить её, а сам Кацуки был слишком болен, чтобы ездить к ним. Вот смех. Эри занималась в нескольких секциях: обучалась обороне, художественному искусству и танцам, и без отца гуляла разве что только с Денки. Кацуки заваливал её крутыми подарками — сейчас это было всем, что он мог сделать для неё, для её будущего. Хоть и был тем, кто держал её в руках — новорождённой, — и когда Хитоши падал в обмороки от истощения, сейчас его в жизни малышки было практически ноль. Ему было приятно, что она к нему тянулась. Что он не был чужим ей. Что она доверяла ему и так спокойно могла лежать с ним, говорить и подставляться под ласку. С самым ужасным характером на свете, с паршивым телом и абсолютно без манер, он всё ещё оставался ей семьёй. Он накрыл её голову ладонью и слабо улыбнулся. Дышат ровно и спокойно было трудно, но он себя заставлял. Денки сочинил красивую легенду, полную благородства и любви — за это Кацуки был ему благодарен. Потому что сам он хотел в неё верить. Ему было жаль, что всё было совсем не так. — Нет, — непривычно мягко ответил он. Он был измучен внутри, растерзан, но сейчас ему казалось, что было чуточку лучше. — Я никуда не полечу. Она посмотрела из-под его ладони. Тоненькая складка пролегла между светлых бровей. — Разве тебе не будет больно? Ты же умрёшь, да? Высохнешь на солнце, и везде будет твоя чешуя, и океаны выйдут из берегов. Кацуки вскинул брови. — С чего ты взяла? — Денди так сказал. Ах, вот оно что. Кацуки весело фыркнул и чуть качнул головой. Этот сказочник... Эри прижалась ближе. Детские ручонки обхватили его поперёк груди, окольцевали грудную клетку тёплым обручем. Кацуки обнял её покрепче. У него под ладонью были её густые, плотные белые волосы, которые немного спутались за весь этот вечер. Наверняка она набегалась и повеселилась от души. — Хочешь, я тебя заплету? — Хочу! Эри расцепила кольцо рук и стремительно стекла вниз. Там уселась на ступни Кацуки, на мягкие тапки, в которые он был обут, как и все в доме. Это показалось ему трогательно милым. Какое-то время он просто расчёсывал пальцами тяжёлые, длинные пряди. Ощущение тяжести в его руках успокаивало по-своему. Он давно не плёл, и не был уверен, что осилит что-то прям очень сложное. Но хотел постараться для неё. Для этой непоседливой девчонки, ёрзающей у него на ногах. Шутливо, он слегка потянул за блестящую прядку. — Давай, помогай выбрать. Кем будешь? Принцессой? Воином? Эри засмеялась. — Бардом! Он не смог не улыбнуться в ответ. Ему всегда нравилось то, как легко она вливалась в любую игру. Она была очень смекалистой девочкой. Кацуки решил плести венок вокруг головы и оставить под тонким ободком плетения волосы распущенными. В получающиеся петли косы он думал вплести цветы, чтобы получился настоящий венок, но для этого нужно было встать и поворошить немного маленькие грядки. Вряд ли Денки будет рад увядшим стебелькам, да? Кацуки обязан был это сделать. Эри сидела спокойно. Ноги её были вытянуты, лишь покачивались из стороны в сторону ступни в гигантских тапках. Сама она молчала. Казалось, была глубоко погружена в мысли. Или просто сильно устала. Он заметил краем глаза мелькнувшую в дверях тень. Кто-то прошёл мимо, затем вернулся. На пороге застыл Денки. Смотрел на них через весь зал с тёплой улыбкой. Кацуки сделал вид, что не видел его. Перед ним было стыдно за случившееся наверху. Он не хотел оставлять такие воспоминания после себя, но всё уже случилось. Может быть, у него будет возможность извиниться позже, по телефону или в какао. А может, в этом и вовсе не было необходимости. Он склонил голову вперёд и поправил плечом немного сползшую канюлю. Ему было тоскливо от того, насколько больным он становился. От мыслей, что, даже покинув Японию, даже оказавшись в городе сердца, он не сможет в полной мере насладиться им, потому что большую часть времени, вероятно, будет прикован к постели с ненавистной маской на лице, было горько. Эри осторожно запрокинула голову. Глаза её уставились на Кацуки. В ответ он моргнул. Пальцы ловко удерживали пряди. — Почему ты не полетишь, Ка-чан? Упрямая. Эри нужны были ответы. Эри хотела всё знать. Эри была здоровым ребёнком, а значит ей всё было интересно. Кацуки устало вздохнул. Аккуратно, он вернул её голову в прежнее положение и продолжил плести. Кончики пальцев зарывались в волосы и отделяли пряди, остальные расправляли. Его успокаивал процесс. — Это из-за Эйджиро, — хмыкнул он, — и Изуку. Если я улечу, мы больше не увидимся. Я не хочу, чтобы они грустили. — Но тогда ты умрёшь. Да, вздохнул Кацуки устало, спасибо, блин, за напоминание. Эри — чудесный ребёнок. Самый лучший. Но сейчас Кацуки предпочёл бы, чтобы она ушла. Или чтобы помолчала. — Верно, — гласные потянулись, выдавая его нежелание продолжать. — Но ведь так мы будем вместе чуть дольше. Я бы хотел этого. Эри ахнула. Мелко вздрогнула, прижала ладони к щекам. — Ты готов умереть для них! — глаза её, когда она на него посмотрела, блестели. — Ка-чан, ты такой смелый! Смерть... это так страшно! Когда в кино кто-то умирает, я всегда закрываю глаза. А ты закрываешь? Он не мог сказать, что страха не было — был, и много. Неизвестность пугала. Он не знал, что там будет. Сможет ли он переродиться в следующей жизни человеком снова, чтобы любить двух других, своих? Найдёт ли их, подскажет ли ему сердце дорогу к ним? Поможет ли вселенная им всем, или же опять заберёт у них кого-то? Он не знал ответов ни на один из этих вопросов, и не то чтобы горел желанием найти. Но хотел верить, что у них будет шанс в другой раз быть счастливыми намного дольше. Заговорчески, он склонился к Эри. — Иногда закрываю. Никому не говори. Это будет наш секрет. Она тут же закивала. — Хорошо! Кацуки неощутимо прижался губами к её волосам. Маленькие аккуратные петельки плетения под пальцами лежали немного кривенькими, но всё же достаточно плотными рядами. Он продолжил плести. Для него ничего не произошло. Эри подтянула колени к груди и обвила их руками. Тихий вздох показался мечтательным и тоскливым в равной степени. — Ты так их любишь. Денки говорил, что такое редко встречается. Кацуки хмыкнул. — Если это для тебя важно, ты найдёшь такого человека. — Он хотел показать, что верил в неё, что она тоже была частью его маленькой стаи. Эри улыбнулась и, извернувшись, обняла его колени. Какое-то время они смотрели друг на друга, пока Кацуки изучал черты её лица, безошибочно находя что-то от Хитоши. Её бледная рука потянулась к канюле. Румянец залил щёки. — Можно? И почему-то это не вызвало в нём раздражения. Вместо этого он весело сощурился и изогнул губы острой ухмылкой. — Она вся в моих соплях. Фу. Противно не будет? Девчонка рассмеялась и притёрлась к его острым коленям щекой. Живые, настоящие глаза ярко сверкали. — Ты же русалка! Откуда у тебя сопли? Вы же не болеете! — Кто тебе сказал? Денки ничего о нас не знает, — он фыркнул, прикидываясь, что был раздражён. Сделал глубокий вдох и осторожно снял канюлю, развернул её зубцами к крестнице. Давление в груди от того, каким тяжёлым теперь был воздух, напомнило, чего он был лишён. — Давай-ка... Эри вытянула шею, с готовностью подставляясь под бережные прикосновения его ладоней. Канюля была ей велика. Кацуки выдохнул с каким-то непонятным ему самому облегчением. Словно часть него не пережила бы, если бы она тоже не могла дышать сама. Ему было хорошо от мысли, что она была в безопасности. Эта звёздочка родилась, чтобы светить, а не для того, чтобы (с)гореть. Эри прижала ладони к щекам, придерживая канюлю, чтобы не съезжала. — Я красивая? — и сморщила тут же нос. — Так щекотно! — Ага, — Кацуки ухмыльнулся (и старался не думать о том, как устало и выжато при этом наверняка выглядел). — Очень. Если бы у него была дочь, он хотел бы, чтобы она была, как Эри. Но её не было. А Эри — Эри была. Именно ей он рассказывал много, очень много всего. Именно её научил всяким разным вещам — как делать из камыша лодку, например. Или как получить красивые фотографии заката и восхода, именно в таком порядке. У него были вещи, которые он хотел бы передать ей — свой любимый фотоаппарат или, ну, умение вести мяч в баскетболе. Или книжку с рецептами самых вкусных десертов. Или ту крутую кожанку, которую он обожал, но из которой вырос. Может, сейчас он сможет влезть в неё, с другой стороны. У него был целый список всего того, что он хотел и планировал завещать ей. Дела, которые хотел бы с ней переделать. Места, которые хотел бы показать. Но. — А хвост показать можешь? Эри ярко засмеялась. — Дядя Изуку! Изуку стоял напротив, за спинкой широкого дивана, и улыбался. В улыбке этой была печаль. Как будто он ностальгировал о тех моментах, которых у них никогда не будет. Об упущенных возможностях, о случившемся, о потерянном. Кацуки слабо кивнул ему. Изо всех сил, он пытался дышать ровно, буквально через силу. Тело сопротивлялось ему, а Кацуки — его сопротивлению. От нехватки кислорода голова начинала кружиться, в горле сдавило. Изуку направился к ним бесшумной кошкой. — Кто это тут у нас? — он склонился к крестнице, улыбаясь и щуря глаза полумесяцами. Эри улыбалась намного шире. Осторожно сняв канюлю, она подскочила и обняла его. Кацуки ненавидел себя за облегчение, которое в этот момент испытал. Он вставил носовые зубцы на место и какое-то время сидел так, с ладонями у лица, а кислород потихоньку наполнял лёгкие. И только потом, когда мельтешение перед глазами прошло, закрепил трубку за ушами. — Я бард! — похвасталась Эри, но Изуку не смотрел на неё. Обнимал её за плечи, прижимал к себе и держал широкую ладонь у неё на макушке, но. Взгляд его был прикован к Кацуки, цепкий, пытливый. Кацуки ухмыльнулся. Только тогда Изуку перевёл внимание на Эри. — О, дорогая, тебе очень идёт, — голос его прозвучал мягко, бархатисто, даже. Кацуки слышал, каким натянутым он был. Изуку опустился перед Эри на корточки и кивнул в сторону стоящего в дверях Денки, про которого Кацуки уже сто раз забыл. — Видишь папулю? Беги к нему, он очень соскучился. Споёшь ему, он будет рад послушать. Они смотрели на то, как девчонка Хитоши побежала к высоким стеклянным дверям. Денки встретил её раскрытыми объятиями, поднял на руки и закружился с ней. Весело и ярко, он подмигнул Кацуки и Изуку и скрылся в коридорах. Оставил их одних. Кацуки вздохнул. Облокотившись на колени, перевёл взгляд на Изуку. Профиль у него был таким красивым, особенно в этом свете. Хотелось сфотографировать и отправить в какое-нибудь издательство, чтобы опубликовали снимок человека, который был настолько прекрасным, что просто не мог существовать. Изуку был похожим на принца, сошедшим со страниц одной из книг Денки. Кацуки потянулся к нему рукой. — Прости, — пальцы его едва ощутимо коснулись чужой ладони, — я испортил всё. И ему не нужно было уточнять, о чём он говорил. Он знал, что Изуку уже был в курсе — не могло быть так, чтобы он не. А Изуку всё равно повернулся к нему и переплёл с ним пальцы. — Ты ничего не портил, Кацуки, перестань. Он отойдёт. Несколько мягких поцелуев рассыпались у Кацуки по костяшкам. Нежные, прикосновения губ Изуку заставили его всего укрыться мурашками. Изуку мягко улыбнулся и покачал их сцепленными руками. А Кацуки смотрел на него и чувствовал вину. За ложь и свои попытки, за то, что заставлял волноваться. Пусть вечер и был последним, прощальным перед отлётом в Штаты, Кацуки всё равно считал, что этот день был больше Изуку и Эйджиро, чем его. Изуку осторожно потянул его вверх. Стоило начать противиться, он потянул сильнее, уже двумя руками. Улыбался игриво, а в глазах было вредное. Раньше Кацуки хватило бы веса удержаться на месте, но теперь Изуку мог и сам его спокойно поднять. Без этого всего. Кацуки заворчал. Пнул придурка в голень мягким тапком и всё же поднялся. Изуку тут же скользнул ему за спину, руки обвили Кацуки поперёк живота. А затем они оба рухнули в кресло под тихий смех Изуку. Придурок. На коленях у него не было удобно — не так, как в кресле. Но и жаловаться Кацуки не мог. Вместо этого прижался к широкой груди и положил голову на чужое плечо, прикрыв глаза. — Он рассказал тебе? Тяжёлый вдох раскрыл грудину Изуку сильнее. Тёплый выдох пощекотал кожу у Кацуки на задней стороне шеи. Подушечка большого пальца помассировала внутреннюю сторону запястья, поднялась до ладони. Мягкая щека прижалась к костяшкам, мягко потёрлась. — Нет, — тихо ответил Изуку, — он велел мне остаться с тобой. Поехал домой, я думаю. Ему нужно время на побыть с собой. — Не хочешь знать? — Не особо, если честно, — Изуку посмотрел на него, скосив взгляд. — Хочешь рассказать? Кацуки поджал губы и качнул головой. — Не особо. — Тогда я подожду, когда захочешь, — Изуку зарылся ему в волосы пальцами свободной руки и прижал к себе голову, ласково перебирая пряди. — Но перед ним тебе придётся извиниться. Денки сказал, что вы ругались. Похоже, подумал Кацуки, от Изуку укрыть не получится. Он и не собирался утаивать от него это. Но и рассказывать не спешил тоже. Может, узнав правду, Изуку решит, что Кацуки ему не нужен? Откажется от него? Наконец-то спасётся? Пф. Как будто такое было возможно. Сколько раз Кацуки их отталкивал? А сколько раз они его послушали? — Он узнал, что я… — слова застряли в горле, встали поперёк костью, не дающей ни вдохнуть, ни сглотнуть. Кацуки попытался ещё раз. — Я пытался с собой покончить. Это было давно. Я рассказал Денки, Эйджиро услышал — чутка психанул. Правда далась Изуку тяжело. Это было видно по тому, каким закрытым стало его лицо. Губы поджались, взгляд скользнул вниз. Но поглаживания не прекратились — он продолжил массировать кожу головы Кацуки и заднюю сторону его шеи. Второй рукой обнимал за бёдра, удерживая на себе, возле себя, как можно ближе. — Я, — он сглотнул, его голос звучал мягче, чем Кацуки ожидал услышать, — я понимаю. На самом деле, наверное, я бы тоже на твоём месте пытался сам уйти. Это всё очень трудно и страшно. Кацуки стало больно где-то глубоко внутри, потому что сказанное Изуку означало, что он действительно страдал. Что его "понимаю" было о том, что он бы тоже покончил с собой или попытался. Что он тоже хотел бы избавить родных и близких от боли, которой будто не было конца. Боль самого Кацуки не была надуманной. Это была действительность, а не его эгоцентризм. Ему понадобилось время, чтобы вернуть контроль над дыханием и голосовыми связками. В горле тянуло. Он смотрел на то, как билась жила у Изуку на шее. Как бегал вверх-вниз кадык, к которому он любил прижиматься ртом раньше. Когда свободы и силы в его теле было больше. — Я понимаю вас обоих, — признался он тихо. — Но, Изуку, я не хочу, чтобы вы… — он стиснул челюсти и попробовал ещё раз. По-другому. — Блять. Не нужно больше тратиться на меня. Я хочу просто жить с вами — спокойно, без всего этого дерьма. Не нужно хвататься за любые возможности, понимаешь ты? Вы перекрываете себе кислород. Я не могу этого видеть. Он чувствовал, буквально ощущал всем телом, каким мощным было отрицание внутри Изуку. Как волна поднималась из его глубин и наполняла конечности, раскрывала их. Как он готовился сказать что-то. Кацуки поднял голову и прижал ладонь к его щеке. Зелёные глаза наполнились мольбой. Кацуки погладил мягкую кожу под одним из них пальцем, едва касаясь. — Услышь меня, прошу. Я не хочу этого. "Я хочу не этого". Изуку это понял. — Прости, мы такие эгоисты, — Изуку прижался губами к его затылку и обнял крепче, на этот раз обеими руками. — Мы понимаем, что нам не избежать твоей… твоей смерти, — он дёрнул уголками губ, попытавшись улыбнуться, но улыбка задрожала и опала сухими листьями, — но стараемся урвать всё, что только можем. Потому что хотим как можно больше воспоминаний с тобой. Как можно больше времени, когда можем любить тебя и когда ты любишь нас. Кацуки не хотел отвечать ничего. Пусть ему и было, что сказать, оно не уместилось бы в одну реплику. А на большее у него не осталось сил. Они оба были уставшие. А утыкаясь Изуку в шею носом, касаясь его ключицы губами, Кацуки чувствовал младшим себя. Совсем каким-то мелким, чертовски, невыносимо глупым. Таким жалким. Ему было стыдно за многое, что он делал, сделал или не сделал вообще. Но Изуку держал его бережно и тепло, осыпал лицо мягкими поцелуями так неспешно, будто времени не существовало вовсе. Кацуки чувствовал его течение сквозь себя. То, как тикали его собственные часы глубоко в измученном теле, требующем отдыха. Он поднял лицо Изуку за подбородок и поцеловал его, и в этот момент чётко представил, как тиканье замедлилось. — Ты устал, — печально улыбнулся Изуку, поглаживая подушечкой большого пальца тазовую косточку у него над резинкой тёплых спортивных штанов. — Пойдём. Я вызову такси, а ты пока попрощаешься со всеми, ладно? Я уже, хотел сказать Кацуки, уже попрощался с каждым из них. И, видя их взгляды, будто провожающие в последний путь, он думал о том, что они попрощались с ним тоже. Только Эри на руках у Хитоши счастливо ему улыбнулась. Кацуки вышел в холодную февральскую ночь, оставляя их позади. Всех до единого. В их мире для него больше места не было.
