The Fighter

      Изуку скользнул по их небольшой квартире взглядом.       Маленькая кухня была пуста, шкафчики закрыты, посуда убрана — лишь на обеденном столе стоял высокий стеклянный стакан. Сегодня Эйджиро вернулся из пекарни с небольшим букетом. Прелесть.       Большие окна были закрыты плотно. Хоть за ними и было солнечно, золото дня слепило глаза, ветер бился с той стороны о стёкла. Холода рвались к ним.       Кацуки не любил зиму.       Их гостиная была немного переворошена: тут скопилось всё, что понемногу отбирали отовсюду. В поездку хотели взять самое важное, чтобы не таскаться с чемоданами и сумками. Поначалу план был хорош, но. Оказалось, что важным могло стать почти всё.       В голове вились вопросы о: а вернутся ли они сюда ещё после Орлеана? А увидит ли Кацуки ещё раз их кровать, вид из окон? Постоит ли на балконе поздней ночью, когда снова будет мучиться от бессонницы? Приготовит ли что-то на этом столе, за этой стойкой, на этой плите?       Он знал, что нет. Чудо уже происходило.       Они не могли надеяться на большее.       Несколько частично наполненных чемоданов лежали на полу, раззявив пасти. Ещё что-то валялось бесформенной кучей на диване, приготовленное на погладить и красиво, Деку, а не абы как, сложить.       В их комнате всё было ещё хуже. Туда он даже боялся заходить, хотя очень хотел.       Они не особо торопились, но всё равно какая-то нервная суета присутствовала. Это было предвкушение поездки, длительного перелёта, погружения в чужой менталитет — мир свободы и выбора. Мир людей, не боящихся быть собой. И крошечного уголка в нём, уголка магии, джазовой музыки, острой пищи и настоящего культа вокруг кладбищ — прекрасный город мертвецов, а не последнее пристанище усопших.       У Изуку было меланхоличное настроение этим днём, даже несмотря на маячивший впереди проблеск. Каждый раз, покидая стены любимой квартиры, в которой они жили втроём, в которой всё было их, а не кого-то одного конкретного — общим, — он чувствовал себя так. Ему было тоскливо. Без стикеров на рабочем столе, без мотков проводов под ногами, о которые все постоянно спотыкались, без сушилки для белья у широкого окна в гостиной, всё это будет таким… не таким.       На какой-то момент он позволил себе представить, как будет. Что будет. Поедут ли они с Эйджиро куда-нибудь после… после всего, что их ждало в Новом Орлеане? Или их пути разойдутся вместе с тем, как Кацуки покинет их?       Он больше не мог бегать от этого.       Не мог ни отрицать, ни верить, ни надеяться.       Изуку хотелось бы быть мечтателем, но всё складывалось таким образом, что с реальностью приходилось считаться. Долгое время он делал так, чтобы ему было комфортно в ней, и с ней, и чтобы не бояться брать её за руку, смотреть ей в глаза. Но она сочла это наглостью и решила забрать у него то, что было маяком и якорем одновременно. Что было ему домом.       Он посмотрел на чемодан Кацуки, уже почти собранный, поджал губы. Где-то в грудине больно кольнуло. Изуку растёр эту боль ладонью, выпрямился и медленно вдохнул поглубже. В голове у него было много вопросов, обращённых к будущему, но не ответов. Время держало их при себе.       Эйджиро смотрел ему прямо в глаза над горой носков, которым искал пары.       — О чём думаешь? — его голос был хриплым, звучал спокойно. Сам Эйджиро был весь немного растрёпанный, в мягкой зелёной худи и заметно припухший от долгого сна, который сморил его сразу после утренней пробежки до пекарни. Глаза казались маленькими, а губы опухшими. Изуку захотелось их поцеловать.       Эйджиро был таким домашним и родным, будто они вместе были уже сотню лет. Сгорбленный, он не выглядел взрослым. Казался совсем мальчишкой, собирающимся в лагерь или в отпуск на море с родителями. Изуку нежно улыбнулся и присел напротив, соскользнув со спинки дивана змеёй.       — Ты знаешь, — промурлыкал в ответ, хитро прищурился. Эйджиро отложил в сторону сложившийся дуэт. С другой стороны лежали носки, так и не обзавёдшиеся парой, но похожие между собой.       — Разные носки, — с умным видом заявил он как-то давно, — носят на удачу, вообще-то. Странно, что ты не знал.       Изуку тогда смеялся. Брови его позабавлено выгнулись.       — Зачем ты их тогда складываешь?       А Эйджиро только вздохнул.       — Каждому нужна пара.       Изуку не стал спрашивать, означало ли это, что он думал о том, что, даже утеряв что-то, всегда можно найти новое. Думал ли он о неизбежной потере любви, целого куска сердца, двух камер из четырёх, посвящённых Кацуки? Почему не пытался от этого бежать?       Эйджиро визуализировал мысли, чтобы не усомниться в них в момент, когда придётся напомнить себе об этом.       Это была пародия на порядок, который у них в доме нарушился с той ссоры 17-ого числа. Случившееся не давало ему успокоиться. Изуку видел, как дрожали его руки. Видел, каким разбитым, маленьким и беспомощным он казался. Это было так неправильно.       Он не знал, как говорить с ним, потому что, очевидно, им всем нужна была терапия. Ему было понятно желание Кацуки. В каждом его взгляде на них он отчётливо видел вину, а за ней откровенное страдание. Он любил их, но именно любовь эта и делала больно. Именно она держала его рядом с ними, а их рядом с ним.       Не было необходимости объяснять, что испытывал Эйджиро, для которого Кацуки был, наверное, единственным настолько важным человеком. Изуку не суждено было стать хотя бы наполовину таким же нужным. Он понимал это, даже если понимание это делало ему больно. Он принимал это.       Но Эйджиро смотрел на него открыто — с мольбой, похожей на протянутую руку. Похожей на раскрытую ладонь, старающуюся уцепиться за что-то, за что-то держаться.       А Изуку, как и всегда, протянул свою в ответ.       — О будущем, — ответил он честно.       Всё верно: ему не было смысла юлить. Тёплая, спокойная улыбка с чистой примесью тоски легла на губы лёгкой тенью, когда он опустил глаза на скрещенные ноги. На лодыжке у него болтался игрушечный браслет-ниточка, какие бывали в яйцах-сюрпризах или пачках с чипсами.       У них у всех такие были. Они носили их, как парную (триадную?) одежду.       — Что там?       — Мы.       Эйджиро прищурился. Взгляд его был серьёзным, совсем без веселья. Между бровями появилась глубокая линия. Губы сжались в полоску, но оставались всё такими же мягкими. Изуку оперся на руку и подался вперёд, чтобы наконец-то поцеловать его.       Он не пытался углубить поцелуй, хотя ответ был незамедлительным. Ладонь Эйджиро легла ему на щёку. Кончики пальцев огладили скулу и висок, затем нырнули в мягкие волосы за ухом, задели край ушной раковины щекотно и нежно.       Эйджиро был тем, кто первым коснулся его губ кончиком языка. А Изуку раскрыл рот и впустил, принял его.       Рука, держащая вес тела, начала дрожать. Поцелуй затянулся, оставался всё таким же глубоким, вкусным, без малейшего намёка на похоть. Это была любовь, звенящая в каждом движении языка, шепчущая через каждое прикосновение губ. Она обещала, что не закончится. Звучала в каждом томном выдохе, затерявшемся между мокрыми ртами.       Изуку придвинулся ближе. Несильно, но ощутимо сжал волосы у Эйджиро на затылке. Слегка откинул его голову, чтобы поцеловать ещё глубже. Позволил себе эту вольность, а в ответ на это тело Эйджиро отозвалось мурашками. Весь, он выгнулся, подался навстречу.       Завалить его поверх стопок аккуратно сложенных вещей оказалось легко — таким он был податливым.       Ладони Эйджиро ласково скользили по его спине, по изгибу поясницы, по острым лопаткам. Сжали бёдра, стиснули задницу. Изуку не был ангелом, но от того, как трепетно его касались, чувствовал себя особенным.       В мягком скольжении тёплых выдохов по его мокрым от слюны губам было гораздо больше, чем во всех словах, что они с Эйджиро вообще могли сказать друг другу. Изуку любил его безумно сильно. Его — тёплого и отзывчивого, с готовностью пустившего его в сердце. Любил и не мог представить, как однажды отпустит его.       Прижимая своего любимого мужчину к полу, он смотрел на него сверху, не свысока — они были равны. Солнечные лучи запутались в тёмных волосах Эйджиро. Губы его были припухшие теперь не только от сна, щёки покраснели заметнее. Глаза сияли, сверкали подобно благородной алой шпинели — такие же яркие, редкие и дорогие.       Изуку казалось, будто он тонул в них.       Только вот Эйджиро уже был внутри. Уже наполнял лёгкие, уже мчался в венах жгучей кровью.       Изуку уже дышал его запахом, уже наизусть знал вкус его губ. Уже мог, если разбудить его посреди ночи, рассказать всю карту его тела, описать каждый манящий изгиб и выступающую косточку. Мог посвятить с сотню разных эссе тому, как красиво Эйджиро выгибался, когда отдавался в темпе медленном и чувственном. Когда Изуку глубоко, до предела входил в него, так, что тот чуть скользил по постели, отчаянно цеплялся за него и выдыхал его имя.       Изуку мог бы написать стихи и книги, снять фильм, основанный на реальных событиях, и это всё равно назвали бы фантастическим романом. Мог бы посвятить ему каждое слово, взгляд и действие. Расписать фресками стены в храмах, что возвёл бы сам.       Он хотел, чтобы все знали о том, каким был Эйджиро — не из этого мира, но словно для него созданный. Специально.       Мог бы.       Но вместо этого прижимался к Эйджиро всем телом и целовал его, воруя дыхание. Из груди под его рукой ровно лилось довольное низкое мычание, вибрировало в холмы планет. Изуку не мог перестать касаться его шеи и щёк, его губ, дрожащих ресниц. Ловить движения тела напротив собственного. Отсчитывать перекаты мышц под кожей, когда сжимал его бёдра.       Эйджиро насмешливо фыркнул и развёл перед ним ноги.       — У тебя, — хрипло растягивая гласные, он быстро облизнул губы, — снова стоит? Или мне кажется?       Изуку едва слышно рассмеялся, ткнулся ему в шею носом и потёрся о сосцевидную мышцу самым кончиком. Всё так и было. Эйджиро был желанным, вкусным, отзывчивым и чувствительным, и в любом положении всегда отвечал всем требованиям Изуку. Как будто могло быть по-другому.       — У тебя с этим какие-то проблемы? — насмешливо спросил он и снова прижался губами к карамельной коже на ключице.       — Только одна, — Эйджиро поднял его лицо ладонями и посмотрел с забавным хитрым блеском в глазах, зачем-то пытаясь прикинуться серьёзным. Изуку не смог сдержать улыбки, обнажающей зубы и все те чувства, что сияли в разы ярче солнца за окном. — Я хочу прикоснуться к тебе.       — Так чего же ты ждёшь? — он словно со стороны услышал собственный голос, понизившийся до мурлыканья, до самого грудного урчания. И в следующий момент ударился о пол лопатками. От грубого толчка резко выдохнул. Эйджиро навис сверху с вызывающей ухмылкой, а коленями крепко сжал бока Изуку.       — Тебе идёт.       Изуку бархатисто рассмеялся. Даже отсюда ему прекрасно было видно, какими огромными стали зрачки в тёмно-красных глазах.       — Кудрявые волосы?       — Быть подо мной.       — О, — Изуку хмыкнул и рассеянно погладил его ноги, такие красивые и сильные, — а я думал, ты скажешь, что мне идёт быть влюблённым в тебя.       — Не могу представить тебя в другом.       С широкой улыбкой Эйджиро склонился и поцеловал его ровно так, как Изуку любил: сладко, неспешно, будто у них было всё время мира. Язык касался губ ласково и бережно, а в животе от этих прикосновений скручивалось тугим и горячим.       Изуку жаждал их тем больше, чем больше его распаляли.       Эйджиро знал его слишком хорошо. Более того, отлично умел с ним обращаться: прожитые совместно годы избавили его от ошибок. Тело Изуку у него в руках было отлично настроенным инструментом, издавало правильные — приятные и возбуждающие — звуки.       Изуку почувствовал несильный тычок в бок. Он не стал сопротивляться — послушно перевернулся на живот, давая Эйджиро прижаться сзади. Так, с раздвинутыми ногами, упираясь коленями в ковёр и смятые их телами вещи, он чувствовал себя уязвимо и раскрыто. Но с жаром, что прижимался к нему со спины, было замечательно.       Он подался навстречу, вжался Эйджиро в пах задом и в ответ услышал низкое мычание — прямо над ухом, в самом горле. Мурашки рассыпались по коже песком.       Им не нужно было говорить, они прекрасно друг друга чувствовали. Точно танцоры, двигались в одном темпе. Подчинялись негласным законам музыки, созданной ими: томными вздохами, тяжёлыми, короткими выдохами, шелестом одежды и касаниями кожи к коже.       Звук, с которым Эйджиро расстегнул молнию у него на джинсах, наверняка был бы нотой, с которой всё резко менялось.       Стало жарко. На полу в их квартире накануне дня отлёта было холодно, но Изуку весь пылал. Выгибаясь в пояснице, вжимался в Эйджиро, который двигал бёдрами вперёд с силой и грацией. Эйджиро был тяжёлым, и Изуку чувствовал его тяжесть, и голова у него от этого кружилась до томительного желанно.       С тем, как чужая рука нырнула ему в трусы, он издал первый сладкий, сдавленный стон.       Это удовольствие было удушливое, с правильным, чертовски идеальным давлением пальцев вокруг ствола. Изуку вскинул голову и вонзился ногтями в одежду, а пальцы Эйджиро прижались подушечками к его губам, и он принял их. Пустил внутрь, убаюкал на языке.       Внизу было немного неприятно, слишком сухо. Но затем Эйджиро поменял руки, и во рту у Изуку оказались пальцы другой, с привкусом его смазки и соли — он с готовностью прижал к нёбу уже их.       Эйджиро прижимался сзади с какой-то только ему характерной властной силой, а Изуку чувствовал себя слабым перед (под?) ним. Ноги дрожали и разъезжались, поясница бесконтрольно гнулась, чтобы он мог ощутить поджатыми ягодицами твёрдый и горячий член сквозь одежду.       Сегодня Эйджиро не пытался раздеть его, не пытался войти. Сегодня делал ему хорошо только тем, что тёрся, имитируя те самые толчки, от которых у Изуку каждый раз коротило в мозгу.       Ему было хорошо, и сладко, и в сознании плыло. Изуку закатывал глаза от удовольствия, мычал и стонал с пальцами во рту, что мокро давили на язык. Это было по-хорошему пошло. Горячий шёпот опалял ухо, губы касались края челюсти. Дыхание щекотало кожу, а язык сменялся зубами.       Изуку будто был скован, но не стремился на свободу — он доверял своему палачу гораздо больше, чем просто жизнь.       Вцепившись в сочную задницу Эйджиро, он скулил под ним, слабый и распластанный, доступный, уязвимый; ему не было стыдно. Он был собой — нуждающимся, откровенным, голодным.       Это не было похоже на пир. Скорее, на лёгкий перекус. Но, только получив его, он понял, как сильно нуждался хоть в каких-то прикосновениях между ними.       В тяжёлом дыхании, клубившемся между ними, в поте и вкусе соли на языке, зажатом между пальцев, повисло обещание, вскормленное томительным ожиданием. Изуку ему верил.       Эйджиро вжался в его зад пахом настолько крепко, что Изуку отчётливо уловил бит его пульса. Горячее дыхание обволокло лопатки под чуть взмокшей белой футболкой с широким воротом, и Изуку задрожал. Ему было сладко.       — Изуку, — донеслось из-за спины хриплое, запыхавшееся, — прикоснись ко мне?       Его не нужно было даже просить. Рука его обогнула крепкий бок Эйджиро и пробралась под толстовку, сначала тронула поджатый горячий живот. По нему скользнула вниз, вдоль по дорожке чёрных волос. Потерев кожу ниже пупка костяшками, Изуку нырнул вглубь домашних штанов и вздохнул с облегчением.       Плотный, пульсирующий, горячий ствол был мокрый от смазки и идеально лежал в руке.       Но так было не очень удобно. Эйджиро приподнялся, пристраиваясь, и прижал его руку к заднице. Сам опёрся о место между его лопатками, давя своим весом.       — Держи меня так, — прошептал, нависнув сверху. С первым же толчком крепких бёдер в кулак Изуку застонал. Пальцы Эйджиро обвились вокруг него, сжались вокруг головки тугим куполом.       Эйджиро двигался на нём красивой, сильной волной. Он не был свободен, длины его руки не хватало для того, чтобы выпрямиться. Без проникновения Изуку чувствовал себя немного пустым, ему хотелось ощутить его внутри по самое основание. Но он двигался с Эйджиро в одном темпе, и это было так, будто они трахали друг друга вместе, одновременно, как в каком-то извращённом сне.       — Аах, Эйджи! — Изуку заскулил и зажмурился, вонзил зубы в его пальцы. Низкий рык пролился прямо в ухо. Этого хватило, чтобы толкнуть его за грань.       Он двигал рукой и задом в такт и тёрся в ответ, помогая Эйджиро добраться до пика. Он шептал его имя, точно молитву, совершенно игнорируя то, каким мокрым был теперь его подбородок. Каждое слово осело на следах от зубов на костяшках, вплелось в узор отпечатков знакомыми звуками.       Ногти Эйджиро проскоблили кожу внизу живота до раздражающих царапин, когда он кончил тоже.       Они были совсем как подростки. Будто время ради них двоих совершило кульбит и вернулось назад.       Взмокшие, в прилипающих к коже штанах, мелко дрожащие, они свернулись на полу в куче мятых вещей. Эйджиро всё так же прижимался к Изуку сзади, был большой ложкой, бережно обнимал обеими руками.       Ладонь его покоилась у Изуку на нижней части живота, поглаживала — хах, ну да, размазывала семя по влажной коже. Изуку ткнулся в его плечо носом, глубоко и медленно вздохнул. И пусть так было не очень удобно, он чувствовал себя приятно и правильно.       Эйджиро обволакивал его теплом и запахом, оставлял поцелуи и укусы на задней стороне шеи. А Изуку старался не думать тем, что было у него в голове, теми самыми ленивыми мыслями. О том, что хотя бы так они могли не сдерживаться.       Потому что он чувствовал себя предателем. С Кацуки такой свободы у них больше не было. Они вынуждены были считаться с его недугом, чтобы не сломать его раньше времени, и беречь, и контролировать состояние, и плясать на самой грани.       Изуку хотел его, но не мог получить в полной мере.       В объятиях Эйджиро ему было тепло и спокойно. С ощущением плотно прижимающегося сзади крепкого тела он был расслаблен. Напротив поясницы был чужой живот — Изуку прислушивался всем естеством, не только ушами, к тому, как Эйджиро восстанавливал дыхание. Пальцы были липкие.       — Одежду снова придётся гладить, — шёпот огладил его шею, разогнал по коже мурашки. О неё Эйджиро потёрся кончиком носа и всё же несильно укусил. Слабый след от зубов Изуку нравился, хотя он всегда был за более явные отметки.       Возможно, Эйджиро просто не хотел, чтобы Кацуки увидел это.       У них не было запрета на секс вдвоём. Они часто занимались им и вместе — раньше. Но всё равно было неловко после смотреть в глаза тому, кто оставался за бортом.       Меньше всего они хотели создавать ощущение лишнего. В их отношениях они все были нужными.       — Её вообще удобнее сворачивать валиками, — пробормотал Изуку неразборчиво, щурясь от солнца. В плотном золотом свете танцевали пылинки. на них Изуку залип. — Меньше места занимает и не так сильно мнётся. Почему мы вообще не погладим её по приезде?       Он развернулся, чтобы посмотреть на Эйджиро из-за плеча. В ответ ему уставились глаза, полные смешинок. Грудь Эйджиро была плотная и крепкая, и поднималась высоко, полностью раскрывая абсолютно здоровые лёгкие. Изуку стало больно внутри и стыдно за всякие мысли.       — Ты думаешь, нам не будет лень делать это там? — Эйджиро засмеялся и встрепал ему волосы, зарывшись пальцами.       Изуку прикрыл глаза, позволяя себе наслаждаться этим всем. Мерным, уверенным теплом, что дарило тело Эйджиро позади. И спокойствием тихого, размеренного понедельника, которого для них будто не существовало. И расслабленностью после оргазма. И тихим смехом человека, которого любил до сбитого дыхания.       Слегка, он втянул голову в плечи.       — Нет?       Эйджиро коротко закатил глаза и ухмыльнулся. Чётко разграниченную иронию не заметить было нельзя.       — О, детка, я уверен, нам не дадут посидеть на месте спокойно, — и метнул взгляд в сторону, на раскрытые чемоданы. — Кацуки мечтал об этом всю жизнь.       Каччан, конечно, выжмет из поездки всё, что сможет. Правда была только в том, что и она сделает с ним то же самое.       Это будет неравный бой, в котором один маленький человек с сердцем, слишком для него большим, и характером, до сих пор непонятным для двух любящих его людей, вынужден был проиграть.       Но Изуку не собирался больше бояться и прятаться в квартире, в которую им придётся вернуться — не важно, что случится или не случится в Штатах. Он думал о том, что это стоило всего.       Сейчас Кацуки был на встрече с Денки, который забрал его из больницы после консультации у Айзавы. И вроде бы Денки знал, что делать, и всё было хорошо, но это не гарантировало вообще ничего.       Их мир был таким, что вот ты держал что-то в руках, а в следующий момент он хлестанул тебя по ладоням, и всё рассыпалось.       Они не могли идти против смерти. Как бы сильна ни была их любовь к Кацуки, этого не хватало, чтобы забрать его из когтистых рук. А руки эти всё сжимали и сжимали его горло, скручивали его, рвали жилы и артерии. Вот-вот, и-       Единственное, к чему Изуку не был готов, это ощущение его последнего вздоха у себя на коже. Всеми силами, он бы хотел никогда этого не почувствовал. Но также понимал, что не сможет этому противостоять.       Эйджиро поцеловал его в висок и поднялся. Вскрыв упаковку влажных салфеток, достал парочку и кинул остальное Изуку на живот.       Они приводили себя в порядок в полной тишине, которую нарушало лишь тиканье часов на кухне. Вряд ли их мысли были о хорошем: они не предвкушали поездку так, как Каччан — тот вообще не спал бы всю ночь, если бы только не был так болен.       Усталость брала своё. Он спал гораздо больше, чем раньше, а если не мог, просто лежал без движения с прикрытыми глазами. Независимо от этого, они продолжали считать его вдохи-выдохи, хоть лишний раз и не трогали. Да и был ли он вообще, этот лишний раз?       Он не хотел этого.       Камера лежала без дела. Ноутбук был выключен большую часть времени. Телефон молчал.       И это приводило их к той простой истине: большую часть в Орлеане он тоже проведёт лёжа.       Теперь он начал падать в редкие обмороки. Рвало его тоже чуть чаще, а ещё он начинал забывать о чём-то, не всегда важном. Хотя и важное тоже постепенно погружалось во тьму.       Что означало ещё: он не сможет запомнить и половины.       Горечью оседало понимание простого и очень тяжёлого. Чувство потери настигало уже сейчас.       В раскрытом чемодане Кацуки были вещи первой важности: бельё, носки, футболки, штаны — спальные и домашние, — куртка на всякий случай, несколько тонких шапочек и кепка, вещи для гигиены… Ничего лишнего, ничего необычного — у Эйджиро с Изуку в чемоданах было то же самое. Это был в принципе стандартный набор для путешествий.       Только теперь к нему прибавились баллоны с кислородом и две сменные канюли, плюс ночная маска. Целая гора таблеток. Море. Бездонная пропасть.       У стены стоял ещё один чемодан, купленный специально.       Изуку прислушался к тиканью. Единственное, о чём он думал сейчас: остановятся ли эти часы вместе с сердцем Кацуки?

* * *

      Несмотря на поздний час в аэропорту было шумно и многолюдно. Так, наверное, тут всегда и было. Хотя Изуку думал, что весь основной шум исходил от их компании.       Их было шестеро, и это при том, что девчонка Хитоши осталась дома. Хорошая подруга Денки осталась с ней, чтобы присмотреть. Без маленькой копии смерча было... ну, может, не так уж и шумно, как Изуку казалось.       Да и разве могло в аэропорту быть по-настоящему тихо?       Холодные пальцы сжали его ладонь. Изуку сфокусировал взгляд на Денки, чьей жертвой стал. Второй жертвой предсказуемо был Эйджиро. Пальцы Денки дрожали, а он сам старался не.       — Вы же будете нам звонить? — он улыбался, но улыбка эта была слишком натянутой и шла трещинами. Изуку сжал его руку в ответ.       Каччан глухо хмыкнул. Сидя на чемодане, он вытянул ноги и покачивал ступнёй.       — Зачем? — спросил равнодушно. Сегодня он держался в стороне ещё больше, чем обычно, был по-особенному обособленный.       В сложенных на груди руках и том, как он поджимал губы, было много воинственности, какой-то нерушимости. А в воинственности этой было кое-что ещё.       Изуку отчётливо видел страх покидать город, с которым он успел сродниться. Страх не вернуться в него, несмотря на то, что он ждал этого путешествия так сильно и так долго.       Оно могло стать путешествием без возвращения домой. Нет, даже... не так. Оно станет. Оно таким и будет.       Денки тяжело выдохнул. Хитоши прижался к нему сзади, обвил талию руками. Выглядывал у Денки из-за плеча, а глаза были сонно полуприкрыты. Несмотря на то, что он привык ложиться поздно, сейчас бы точно предпочёл быть в кровати, а не здесь. Но был здесь.       Он был уставший, весь увитый тенями. В обычной одежде видеть его было непривычно, хотя когда-то точно так же Изуку не мог представить его в строгом костюме. И это по-своему грело.       Изуку рассматривал бардак у него на голове. Лёгкую щетину на подбородке, синяки под глазами. Тонкий шрам на нижней челюсти. Ещё не сошедший след на щеке от того, как он дремал на свёрнутой куртке Денки минут 20 назад. Смотрел на него, такого взрослого в рабочем кабинете, и такого молодого с ними.       Ему нравилось то, что он видел. Всё было так, как и должно было быть.       Негромкий смех Эйджиро вырвал его из кокона тепла и спокойных мыслей. Ладонь Красного зарылась Денки в волосы и небрежно встрепала, затем накрыла затылок. Без сопротивления, Денки подобрался ближе. И только потому, что Изуку стоял рядом, он услышал низкое и расслабленное:       — Будем, не переживай, — Эйджиро насмешливо фыркнул. Их лбы стукнулись в забавным глухим стуком. — Если что-то случится, ты будешь первым, кто об этом узнает.       Денки сморщился и потянулся было потереть ушибленную голову, но передумал. Вцепился пальцами в низ его толстовки. Конючил, как и всегда, как много лет назад.       — А можно я буду узнавать первым вообще всё? Не обязательно же, чтобы что-то случалось.       Изуку едва слышно засмеялся. Под звуки его смеха Эйджиро рассмеялся тоже и повис на Денки всем своим весом, закономерно заваливая их обоих на пол.       Тихий и низкий баритон Хитоши вплёлся в звонкий смех и растворился в нём.       Изуку принялся вновь рассматривать большой зал с высокими стеклянными потолками и примерно миллионом кресел, скамеек и автоматов с едой и напитками. Туда-сюда сновали люди. У панорамных окон в холодном свете фонарей стоял Айзава.       С места Изуку плохо было видно, но он был уверен, что, с кем бы ни говорил сенсей по телефону прямо сейчас, именно он был причиной едва заметной мягкой улыбки.       Зарождение нового дня тянулось медленно и мучительно. Ожидание скручивало кишки. Он не знал, куда себя деть. Пока все вокруг разговаривали и двигались, он стоял на одном месте, сохранял молчание и боялся даже шелохнуться. Всё казалось, что лишнее движение, и всё взорвётся. Рассыплется пылью.       Холодная ладонь сжалась у него на запястье. Взгляд Каччана был холодный, закрытый, не заинтересованный. Изуку почувствовал, как его потянуло вниз. Он не стал сопротивляться. Сидеть у Каччана на коленях было непривычно, но с этим тоже можно было смириться ненадолго.       Изуку прижался к его виску губами и замер так.       — Ты в порядке? — спросил шёпотом, чтобы никто больше не слышал. Ему не хотелось, чтобы в их разговор вклинивались. Не хотелось, чтобы кто-то в принципе лез к ним.       Между Кацуки и Эйджиро всё ещё ощущался холод, будто существовала была стена, отгораживающая их друг от друга. Оба, они были уставшие и упрямые. Переполненные болью, ею же отравленные. Один замученный ненавистью к себе, второй замученный в принципе.       Изуку не мог выбрать сторону никого из них, потому занимал почётное место посередине. Всё, что было ему под силу — не дать союзу развалиться совсем. Помешать в случае чего им перегрызть друг другу глотки в каком-нибудь порыве. Не дать стене разрастись.       Руки Кацуки обвились вокруг его талии. Щекой он прижался к плечу Изуку. Где-то сквозь гудение аэропорта донеслось его низкое бурчание:       — Хочу спать.       Изуку улыбнулся. Запустив руку ему под капюшон худи, зарылся в лохматые волосы, немного поворошил. Было бы удобнее, если бы они сели наоборот, но, когда он попытался приподняться, руки вокруг талии сжались крепче. Поэтому Изуку просто расслабился.       — Потерпи немного, — он ласково погладил кожу там, где она соприкасалась с канюлей. — Скоро объявят посадку, поспишь в самолёте. У тебя на это будет целых почти 15 часов.       — Изуку, — в холодном свете глаза Каччана, уставшие и тёмные, почти безжизннные, сверкнули насмешливо. И в этот момент, как и в миллионы моментов до, не только подобных этому, Изуку чуть не забыл, как дышать — каким красивым он был! — Я, чёрт тебя дери, не маленький. Стервец.       — О, ты тот ещё малыш, — не без ехидства, Изуку щипнул его за кончик носа. Каччан моментально отстранился. Стало так весело от того, как он зверел прямо на глазах.       Щекотка обрушилась Изуку на рёбра резко и сильно. Шансов на побег ему не оставили никаких.       Каччан под ним был слабый и худой, дышал с трудом, но Изуку чувствовал себя у него в руках замечательно. И даже когда он почувствовал на себе тёмный и сдержанный взгляд Эйджиро, не ощутил внутри ничего противного. Ничего плохого тоже, вообще.       Кацуки обнимал и держал его — бережно. Прохладные ладони мягко поглаживали бедро и талию, касались пальцами под толстовкой и футболкой так, чтобы никто больше этого не видел.       Обняв его за плечи и прижавшись к макушке щекой, Изуку захихикал:       — А, и стервец — это тоже все проценты вселенной про тебя.       Взгляд Каччана из-под лохматой чёлки не предвещал ничего хорошего.       — Де-е-еку-у-у.       Изуку снова рассмеялся, покачиваясь с ним и чувствуя, как холодные ладони прижались к пояснице там, где смогли максимально неудобно выпутать футболку из-под джинсов. Холод прокрался внутрь, под тепло одежды, согретой его собственным телом. Отчего-то неприятно не было.       Айзава всё так же стоял у окон с крошечной улыбкой на лице. Телефон всё так же прижимался к уху. Оставался расслабленным, а на плечи ему, как плед, была накинута куртка.       В обычной худи и джинсах он не был похож на врача онкологической клиники. В нём нельзя было угадать кого-то, кто спасал жизни.       Он казался человеком, который занимался с детьми в детском саду, обучал их разговаривать и рисовать бабочек руками. Кто проводил много времени с тяжёлыми детьми, которым нужно было особое внимание, какое не дадут им в обычных садах.       Взгляд Изуку скользнул по друзьям, что сидели напротив, прямо на полу, и переговаривались о чём-то своём. Он не вслушивался в слова, но его совершенно точно успокаивал сам гул их голосов.       Их с Эйджиро глаза случайно встретились. В этот раз улыбка — слабая и чистая — расцвела у Эйджи на лице. Изуку не смог не подарить свою в ответ.       Он чувствовал себя любимым и хотел этим чувством поделиться. Концентрироваться на том, что было впереди, не хотелось. Беспокоиться обо всём плохом, что могло бы случиться, тоже.       В голове у него было приятно пусто. В руках Кацуки было тепло. К его груди он прижимался плечом, свесив ногу с пухлого чемодана, а второй упираясь в пол. И чувствовал себя хорошо.       За толстыми стёклами взлетали и садились самолёты. Небо становилось всё глубже и глубже тёмным, звёзд видно не было. Людей становилось больше, потом меньше, снова больше. Снова меньше.       Жизнь шла и шумела.       Если закрыть глаза, можно было представить, что они находились где-нибудь у океана. Что летали чайки, и накатывали волны, а проходящие мимо люди были всего лишь перьями ветра — каждое со своей историей.       Изуку хотел послушать каждую, но ещё больше хотел рассказать свою.       Голова Кацуки лежала у него на плече, а сам он, похоже, был где-то на полпути ко сну. Изуку улыбнулся с любовью, которой в нём было через край. Желая поделиться, он прижался к макушке губами.       — Каччан, как насчёт покушать?       Кацуки в ответ замычал, потёрся о плечо щекой. Руки вокруг Изуку обвились крепче. Край тазовой кости Каччана врезался ему в кожу на боку, от этого он поморщился. Наверное, Каччан это почувствовал: хватка его ослабилась. Он отстранился и открыл всё-таки глаза, чтобы на него посмотреть.        — Спать, — его губы забавно надулись. — И кофе.       Изуку нежно вздохнул и провёл ладонью по его щеке. Кацуки почти тут же склонил голову, буквально вложил лицо ему в руку, как луну в лукошко. Подушечкой большого пальца Изуку обвёл сухой уголок его рта. Внутри у него вспыхнуло чистое и яркое желание просто поцеловать его.       — Тебе нужно поесть чего-нибудь, чтобы выпить таблетки. И кофе ты их запивать не будешь.       Недовольный выдох скользнул по коже щекоткой, затерялся под манжетой рукава призрачным теплом. Изуку мазнул губами по чужой скуле и поднялся, обвил пальцами чужое запястье и потянул за собой. С ворчанием и вялым сопротивлением, Кацуки всё же поднялся и пошёл следом. Рюкзак волочился прямо по полу, а когда Изуку закинул его на плечо, Каччан лишь фыркнул:       — Грязный же, дурак. Испачкаешься. Красный тебе по башке настучит.       Изуку лучезарно улыбнулся, ловко шагая спиной вперёд.       — О чём ты, Каччан, он ведь такое солнышко. Уверен, ты защитишь меня от его праведного гнева.       В большом зале было достаточно места для манёвров, но Изуку всё равно чуть не врезался в идущего навстречу мужчину. Лишь благодаря тому, что Кацуки его дёрнул за толстовку, смог вовремя ускользнуть от столкновения. Только после этого Изуку успокоился и зашагал рядом.       Кацуки криво ухмыльнулся.       — Может, он тебя уже ударил? А то тебя, вон, шатает всего.       Изуку в ответ шлёпнул его по заднице, в шутку, конечно, а всё равно получилось смачно и звонко. Где-то со стороны сидений раздался ленивый смех Хитоши, удивлённый смешок Денки. Изуку не обратил на это внимания — все его мысли занимал только нежный розовый оттенок у Кацуки на скулах, который он постарался спрятать за жуткой гримасой.       Если занесённый кулак и нёс угрозу, Изуку перехватил его раньше и спрятал у себя в кармане.       Они заказали стакан воды, кофе и один на двоих чизкейк с киви, который оставался с предыдущей смены. Обычно они дрались за еду палочками или пластиковыми вилками, но сегодня Изуку не пытался отвоевать её всерьёз. Он хотел, чтобы Кацуки поел, хотя тот и жаловался на боль.       Его желудок потихоньку отказывал, опухоль выедала в нём гниющие дыры. Дополнительные витамины Кацуки мог получать только через капельницы, а ближайшая будет сразу после приземления, уже в Орлеане.       Изуку не знал, как ему помочь.       Он чувствовал, как страх скручивался внутри ледяной змеёй. Как зубы её вонзались в сердце всё глубже, а холодное тело забивало горло.       Он правда старался не зацикливаться.       Наверное, Кацуки видел это тоже — наверняка видел. Его знание особенностей Изуку тоже было впечатляющим. И он пользовался своими знаниями, чтобы оберегать его.       Изуку заметил камеру у него на шее — это вызвало у него улыбку. Он подумал о всяких хороших знаках, о намёках. О том, какие получатся фотографии. О многих хороших, но не надёжных вещах.       Кацуки устало ухмыльнулся уголком рта и попросил йогурт.       — Это будет наше последнее путешествие, — услышал Изуку его шёпотом позже, когда в кафе стало тихо. Прибывшие люди наполнили небольшую обеденную зону, потом ушли, и они снова остались одни.       Кацуки с отстранённым видом складывал из салфетки круглую белую звезду. Изуку наблюдал за размеренной и неспешной работой его длинных узловатых пальцев. Ногти были синеватыми, а костяшки слегка окрашенными в красный, как будто он просто замёрз.       Пауза между ними затянулась. Изуку разлепил непослушный рот, чтобы ответить:       — Скорее всего.       Не было смысла тешить себя иллюзиями, из них потом больно возвращаться в реальность. На губах Кацуки появилась ласковая улыбка — судя по всему, он думал так же.       Звезда у него получилась чуть помятой. Теперь он осторожно разглаживал складочки на бумаге.       — Я знаю, о чём ты думаешь, — звучал честно и открыто, спокойно, но глаз не поднимал. — Мне жаль. Я хотел побывать с вами ещё много где.       — Я знаю, — сил хватило только на шёпот. Изуку коснулся его запястья самыми кончиками пальцев. — Я знаю.       — Ты на меня злишься?       К такому вопросу он точно не был готов. Вообще не думал, что услышит его когда-то. В нём никогда не было злости конкретно на Каччана, но была в принципе — на вселенную. За то, что обманула их. Поманила, как конфетой, а вместо вкусной начинки там оказались черви.       Но и не благодарить её он не мог тоже. Всё же конфету она им дала.       Он смотрел и смотрел на Каччана. Лицо его было безэмоциональным, но под маской прекрасной фарфоровой куклы была открытая нарывающая рана, а в ней — его переживания. Он искренне считал, что на него можно было злиться за что-то такое, и это ранило Изуку ощутимее.       Как будто у него, у их сильного и замечательного Каччана, были какие-то варианты. Как будто ему давали выбор болеть или не болеть, а он сделал неправильный.       Он немного переместил руки и сжал бледную ладонь, переплёл их пальцы. Кацуки всё же поднял взгляд, посмотрел ему прямо в глаза.       Изуку бы хотел, чтобы он не сомневался в его искренности. Чтобы видел, насколько он был с ним честен.       — Я злюсь, — признался он, наслаждаясь тем, какой расслабленной была рука в его руке, — но не на тебя, а вместе с тобой.       — А Красный-       — Он тоже, — спешно перебил Изуку. Даже не собирался давать ему возможность убедить себя в обратном. — Он тоже не злится.       — Злится, — возразил Кацуки с какой-то обречённой иронией, а в глазах сияла странная позабавленная ирония. — Он зол на меня.       Изуку качнул головой.       — Не из-за путешествия. Он злится на тебя совсем по другой причине. Тебе это известно. Она не связана с раком, но связана напрямую с тобой, твоими выборами и приоритетами, которые иногда сбиваются. Он хочет быть для тебя на первом месте, а не на последнем. Он хочет, чтобы между ним и смертью ты выбирал его. Ты же знаешь.       — Лучше всех, — шёпот Каччана прозвучал разбито. Так и с опущенной головой, он был похож на маленького мальчишку, которого отчитывали за столом на кухне. Как будто он напакостничал и верил, что ему сойдёт это с рук.       Если бы только попытка покончить с собой, чтобы якобы сделать им лучше, была чем-то, что можно легко простить или на что можно просто закрыть глаза.       Он был болен, но они — они тоже. Им. Так сильно, что вселенная пыталась это исправить, восстановить равновесие — отобрать его у них. И они, вместе с ним или без него, торопились любить его в каждом вдохе. Так, как он писал в записках, посвящённых им.       Последняя так и звучала. Она до сих пор лежала у Изуку в кармане — он нашёл её буквально вот часа три назад, в момент, когда полез за ключами, чтобы закрыть квартиру.       — Ты поступил глупо.       Каччан был человек-ваза, чьи швы между осколками были украшены красивой золотой краской. И пусть, прежде всего, ваза эта была разбита. Пусть. Изуку хотел до зудящего, кричащего отчаяния её сберечь. Поставить на самое видное место — и пусть солнце обнимало бы её.       — Я знаю, Изуку, — Кацуки поднял на него усталый, болезненный взгляд. — Я знаю, но тогда мне это не казалось глупым. Даже сейчас, когда я сижу перед тобой, а он там, а не с нами, я думаю о том, что это не было глупым решением. Всё ещё.       Изуку вздохнул, опустив плечи. Поднявшись, он пересел на стул рядом с Каччаном и аккуратно закинул его ноги на свои. В процессе ударился локтем о край стола, но это ничего. Едва ощутив тяжесть его конечностей на своём и тепло угловатых изгибов тела, он откинул собственный дискомфорт. Так он мог быть ближе. Так он мог заполнять личное пространство Каччана собой, а им — своё.       — Можешь мне не объяснять, — он подтянул его руку к лицу и прижался к костяшкам губами. Выдохнул снова, едва ощутив ответную хватку на ладони. — Я понимаю, Каччан, но прошу, дай нам самим решить, ладно? Мы примем твоё решение, если ты захочешь уйти. Нам придётся. Мы не в праве тебя держать. Но мы уже приняли то, что ты не хочешь лечиться. Поэтому, пожалуйста, прими и ты наше, хорошо? Сделай для нас это.       Он смотрел на его профиль, на то, как Кацуки поджимал губы. Как вина давила на него, и он был поглощён тяжестью поступка, в котором не видел только лишь отрицательное значение. В его желании было что-то благородное, но в Изуку и Эйджиро был страх лишиться его раньше, чем суждено — и он был сильнее.       Они и так не смирились до сих пор с тем, что он пробудет с ними совсем чуть-чуть, вряд ли даже больше полугода. Потерять его ещё раньше? Они не могли.       Может, это и был эгоизм, о котором кричал Эйджиро ночью, когда Кацуки погрузился в медикаментозный сон. Может, они были неправы все вместе, не только кто-то один, не только двое из них. Но даже если так, они не хотели быть правыми. Они хотели быть вместе с тем, кто гас в их руках.       Забвение не было ничьим из них желанием.       — Ты же принесёшь мне стакан воды, когда я не смогу встать за ним сам? — Каччан ухмылялся и пытался звучать так, будто ничего не происходило, только голос его был напитан режущей иронией. Что-то было глазах, что-то такое, что не давало Изуку сглотнуть застрявший в горле ком.       Изуку слабо улыбнулся в ответ и обвил его руками снова, подставляя плечо, чтобы Каччан мог положить на него голову. Мягкая от отёка щека прижалась к его ключице. Приятный кофейный запах пощекотал Изуку нос вместе с торчащими в стороны непослушными светлыми волосами.       — Я принесу тебе всего, что только захочешь, — пообещал он шёпотом. И почувствовал, что это было правдой.       Они оба это знали.       Они знали, что он готов был приносить ему каждое утро самые свежие цветы, даже если за окном будет зима. Готов был приносить в постель завтрак, даже если ради этого придётся вставать на два часа раньше или не ложиться вовсе. Готов был приносить собственное сердце в раскрытых ладонях — он делал это уже много лет.       Он любил его так, как никто бы не смог подобрать слов, чтобы описать — их просто не существовало.       В том, как Кацуки поцеловал его, просто вжавшись в его губы своими, было обещание принять всё, что Изуку ему хотел дать. Он обещал быть любимым им столько, сколько это было возможно. Изуку старался не думать о горьком привкусе таблеток и слёз на его губах после того, как поцелуй прервался.       В кафе аэропорта снова становилось шумно. Озвучивали рейсы, прибытие и отбытие. За окнами опять взлетали и садились самолёты. Изуку это всё не было важным. Он хотел найти какое-нибудь тихое местечко на Земле вместе с Эйджиро и спрятать там одного человека, чтобы они были просто счастливы втроём под открытым небом.       Айзава появился словно из ниоткуда. Изуку мелко вздрогнул. В ответ на это сенсей блекло ухмыльнулся.       — Не хочу мешать, — звучал он всё равно мягко, совсем не как врач, — но ваш самолёт объявили. Будьте добры, валите уже из Японии.       Изуку легко улыбнулся.       — Нас же встретят?       Сенсей кивнул.       — Этот дуралей попросил звать его Миком. Будет ждать с табличкой, — он устало встрепал волосы и убрал чёлку с глаз, отводя взгляд. — Сказал ориентироваться на море блёсток. Будто встречает знаменитость.       — Никаких обнимашек, — Каччан глухо фыркнул. Лениво, он потянулся и сполз с коленей Изуку. Не стал даже возражать, когда Изуку снова поднял баллон и закинул на плечо потёртую лямку. — Я хочу, чтобы Орлеан запомнился нам всем удушающей жарой, кривыми семейными склепами, фермами с аллигаторами и миром джазовой музыки. Не твоим жутким мужиком.       — Вряд ли существует кто-то хуже, чем ты, сосунок, — Айзава слабо оскалился и подпихнул их к выходу. — Давайте, двигайтесь. Орлеан и мой прекрасный мужик вечно вас ждать не будут. Я страх как хочу спать. Хитоши хочет спать. Каминари хочет спать. Ты хочешь спать. Понимаешь, куда я клоню?       — Не делай вид, что до сих пор не усыновил Пикачу! — Каччан фыркнул, широко взмахивая руками. Изуку сжал его ладонь в своей с тихим смехом. Ноги Каччана путались, а он не хотел позволять ему падать. Ему было приятно, когда пальцы Кацуки стиснулись вокруг его в ответ почти так же крепко, как раньше. — Да и вообще, никто не просил нас провожать!       Айзава покачал головой с неодобрительным видом. Взгляд его оставался прикованным к одному непозволительно шумному в этот час молодому человеку.       — Ты всегда был неблагодарным засранцем, — фыркнул он. Его руки спрятались в глубоком кармане худи. Лицо вновь стало бесстрастным. — А мне только начало казаться, что тебя можно выносить.       Кацуки смешно скривился.       — Меня сейчас стошнит.       — Ах, как его можно не хотеть потискать? — всё с тем же непроницаемым лицом скучающего игрока в покер Айзава подпихнул его под зад голенью. — Давайте, котятки, бегите к большой доброй птичке. Только не вздумайте её злить.       Изуку рассмеялся, больше не в силах сдерживаться. Ему очень нравилось, как сенсей оживал при них. Видеть его таким казалось привилегией — скорее всего, ею и было. Он чувствовал себя членом семьи. Это чувство было бесценным.       — Некоторые из нас уже не маленькие, сенсей, — Изуку получил болезненный тычок локтем в бок и привалился к Кацуки плечом, подрагивая от смеха. Эйджиро смотрел на них, чуть вытянув шею.       — Я удушу тебя канюлей, — прорычал Каччан Изуку.       — Вы поразительно часто ведёте себя именно так, — хмыкнул Айзава.       Напоследок он подарил им долгий взгляд, в котором Изуку обнаружил странную, тёплую, откровенную тоску. Что-то, что обычно есть в глазах людей, когда они знают, что будут скучать. Что-то о привязанности и сожалении.       Айзава отошёл, предоставляя место остальным, чтобы попрощались. В общей шумной толчее, состоящей из хныканья Денки и обещаний фоткать всё кругом, Каччана в том числе (в основном), Изуку поймал тот момент, когда Кацуки и Эйджиро отошли в сторонку. Они ничего не делали, лишь смотрели друг на друга, как будто общались без слов.       Он не стал им мешать, не стал вмешиваться. У них были свои способы выяснить отношения.       Если раньше они могли кричать и распускать руки, сейчас им не нужно было создавать шум и ставить друг другу синяки, швырять вещи. Дело было даже не в том, что Эйджиро был физически сильнее — Кацуки гордо оставался намного сильнее морально, был нерушимым. Хитрым. Быстрым. Неординарным.       Вместо этого Изуку шустро подхватил два чемодана за раз и почти бегом направился к выходу. Внутренне он оглушительно и пакостно хохотал, внешне только улыбался. Если в спину ему и неслись проклятия и вопли в связке с его именем, он их не слышал.       Новый мир манил красками: зелёными, красными, жёлтыми. Щекотал нервы атмосферой практически вседозволенности.       Изуку обожал всё новое, правда. Он всё время хотел попробовать что-то ещё, посмотреть на то, что настолько пленило сознание Каччан, что тот не мог отказаться от желанного даже сейчас. Хотел почувствовать себя частью мира, в который Кацуки готовился окунуться с головой.       Хотел обойти все улочки и закоулки, попробовать кухню и потанцевать на улице. Пересечь Миссисипи вдоль и поперёк, побывать в заброшенном парке аттракционов. Поцеловать Каччана за углом какого-нибудь жуткого здания. Нырнуть к Эйджиро под бок во время кино на свежем воздухе.       Он хотел всего.       Он не знал, о чём двое его парней говорили, пока его с ними не было. Вместо этого предпочитал дать им пространство и время вместе. Им было что обсудить. Даже у себя в мыслях он не обращался к ним, как будто мог вспугнуть и отвлечь.       Обернувшись к большим окнам, за которыми ему махали оставшиеся по ту сторону друзья, он почувствовал тоску. Всё-таки, несмотря на всё, он не хотел покидать их. Хоть и понимал, что они увидятся снова, ведь Токио примет своих детей обратно.       Он надеялся, что свой последний вздох Кацуки сделает здесь.       Автобус стоял на остановке в ожидании. Изуку нервно перекатывался с пятки на носок и покусывал губы. Ему не терпелось, он хотел. Автобус, самолёт, Орлеан. Автобус-самолёт-Орлеан. Поскорее бы.       Он хотел сделать с сотню новых фоток в самолёте. Насладиться перелётом, едой, сном, а потом наконец-то окунуться в нутро Луизианы. Нырнуть в духоту, липнущую к коже даже в феврале. Немного или, может, всё же много загореть вопреки всем стандартам восточной моде. Расслабиться. Быть свободным вместе с теми, кого любил сильнее всего.       Куртка опустилась ему на плечи, а он даже не понимал, что забыл о ней. Эйджиро и Кацуки остановились слева от него, и он не смог сдержать широкой улыбки, когда увидел, что они тоже улыбались. Это значило, что свои обиды они оставляли тут.       — Итак, — лениво (и с яркой предвкушающей окраской) потянул Кацуки, стараясь казаться невозмутимым, но безнадёжно проигрывая, — готовы отдаться миру мистики, джаза и буйной зелени?       Изуку обвил его обеими руками и рассмеялся. Рюкзак с баллоном висел теперь на плече у Эйджиро, а сам он смотрел на них с яркими искрами в глазах, с любовью и гордостью. Изуку чувствовал себя замечательно и легко.       — Чёрт, — Эйджиро хохотнул и дёрнулся от нервного напряжения — полёты давались ему трудно, но он ждал их, — о, чёрт, поскорее бы!       Кацуки хрипло прошептал что-то о том, что "тот жуткий мужик" их встретит в аэропорту. Что дом уже ждал их, подготовленный, проветренный, наверняка пахнущий зеленью, мхом, апельсинами и кудзу. Он изучил его со всех сторон, знал уже заранее.       Ещё неделю назад он был почти мертвецки спокоен. Но сейчас, когда до мечты оставались считанные часы, меньше суток, чуть больше половины, ему не терпелось поскорее там оказаться.       Изуку нырнул между ними и взял их руки в свои. Сплёл пальцы. Взгляды всех троих пересеклись.       — Слово дня? Или, ну, ночи? Ночи-утра-дня?       Каччан даже не стал думать. Ответ сорвался с его губ быстрее, чем кто-то вообще смог осознать:       — Свобода.       Глядя на автобус, который увезёт их к самолёту, Изуку чувствовал это тоже.