The Fighter

      Новый Орлеан пестрил красками с самого начала.       Как только самолёт сел, Изуку почувствовал, как сильно кружилась у него голова, и в этом не был виноват перелёт. Разноцветные дома растянулись во всех направлениях от аэропорта, высились могучие деревья, каких не было в Японии.       Орлеан был в зимней спячке, но даже так жил и пел. Пульсировал нутром, принявшим их. Мурлыкал и манил.       Он не знал, куда смотреть в первую очередь — всё было интересным. Эйджиро был в таком же положении. Крутил головой, таращил глаза и не мог закрыть рот. В числе первых фоток у Изуку на телефоне был он, прижавшийся к иллюминатору носом. Немного смазанный, потому что Изуку смеялся в тот момент.       Один Каччан выглядел чертовски собой довольным и смотрел на всё с гордостью. Перелёт его здорово вымотал. Все 16 часов в самолёте он лежал, потому что так ему было легче дышать. Много спал, выпил бутылку воды и почти постоянно прижимался к своим мальчикам или держал их за руки, касался ступнями, клал голову на плечи.       Его тактильность делала Изуку больно внутри, но он наслаждался.       Им с Эйджиро пришлось спать по очереди, чтобы быть начеку. Может, поступок Каччана и был отчаянным и глупым, но он также был для него важным. Отговаривать его было бы преступлением.       Ждущего их человека они нашли сразу же. Как Айзава и говорил, плакат был усеян блёстками и танцующими на границе со скандальными надписями. Пёстрые лозунги невозможно было не заметить. Изуку рассмеялся, а Каччан протяжно застонал. Эйджиро не терял надежды разобрать нечитаемый почерк.       Мужчина был высокий и стройный. У него были длинные светлые волосы, собранные в пучок на затылке, редкие усики и очки на кончике носа. Едва заметив трёх неловких японцев, он начал скандировать их имена, будто вёл эфир по радио. Настоящий кошмар. Изуку присоединился к нему, перебиваясь только на смех, когда Каччан попытался вырвать дурацкий плакат из цепких рук мужчины Айзавы.       Едва веселье кончилось, Изуку ощутил разницу в температурах. Орлеан был душным, одежда прилипла к телу. Кудри потяжелели, и в них он запустил руку, чтобы зачесать лезущие в глаза волосы назад. Мужчина ухмыльнулся.       — Привет, йоу, — он протянул руку — даже сквозь очки было видно, как его глаза сияли, — меня зовут Ямада. Айзава наверняка рассказывал обо мне.       — Да уж наслышаны, — Кацуки стиснул челюсти и коротко пожал его ладонь. — Это же ты тот самый Мик. Жуткий мужик.       — Эй! Всё верно, конечно, но я не жуткий! Прояви уважение!       — Простите его, Ямада-сан, — Изуку слегка отстранил Каччана, обвив его плечи ладонями, — он вредный, а сейчас уставший. Пожалуйста, не обращайте внимания.       — Да! — Эйджиро потянул Кацуки за руку, несмотря на то, что тот сопротивлялся и ворчал. — Лает, но не кусает!       — Не надо за меня оправдываться! — рык Каччана получился глухим. Ямада ухмыльнулся.       — Всё так, как Шота рассказывал. Тогда всё в порядке. Я вас точно не перепутал.       Изуку удивлённо хохотнул. Каччан фыркнул рядом и присел на чемодан. Рюкзак с баллоном был его единственной поклажей, остальное ему не дали. Его он держал обеими руками между ногами.       Кособокая ухмылка растянулась у него по губам. Он был уставший. Не то чтобы пытался скрыть это — притворство было бесполезным, когда все знали правду. Но он держался, и держался хорошо.       Эйджиро и Ямада быстро нашли общую тему, как будто всю жизнь были знакомы. Под звуки их энергичного разговора Изуку стоял на месте и рассматривал Каччана. Его прикрытые глаза, расслабленный изгиб губ. Слегка розовые скулы и капли пота, бегущие по нижней челюсти.       Наверное, он был рад наконец-то оказаться здесь. Наверное, ему было ещё тяжелее, чем казалось. Наверное, он отчаянно нуждался в том, чтобы лечь.       Откуда-то из глубин города звучала музыка. Пульс цветущего праздника ощущался сильнее.       Изуку полностью развернулся к городу спиной, едва только заметил, как Кацуки слегка покачнулся. В несколько шагов он оказался рядом и обвил его плечи рукой, придерживая и мягко привлекая к себе. Рюкзак едва с баллоном едва не выскользнул из хватки рук Каччана — Изуку успел перехватить лямки.       Каччан действительно покачивался. Он был слишком слабым после перелёта и нуждался в длительном восстанавливающем отдыхе на земле, там, где давление не сжимало его лёгкие ещё сильнее. Небо далось ему тяжело. Но он справился. Как будто бы мог не.       Весёлый разговор на секунду притих, когда Эйджиро увидел их, держащихся друг за друга. Кацуки старался быть сильным и держаться прямо самостоятельно, но его голова всё равно опускалась Изуку на плечо. Он едва мог дышать, был бледным и мокрым. Его тошнило, кажется.       — Эй, Каччан...       Кацуки не отвечал. Какое-то время даже не отзывался. Изуку ужасно боялся, что он упадёт в обморок. Влажный лоб прижался к лямкам у него на ключице, слабо потёрся. Ощутимо боднул.       Изуку прижал его к себе ближе и нервно сглотнул. Но Каччан сжал его ладонь пальцами и поднял взгляд. Губы его, когда он растянул их в усмешке, были синеватые и подрагивали.       — Ох, чёрт, — Эйджиро перепрыгнул через небольшой бордюр и приложил костяшки ко лбу, погладил щёку и проверил температуру у шеи. — Т-ты…       — В порядке, — вопреки своим словам, Кацуки не попытался выпрямиться. хватка его пальцев вокруг шрамированной ладони Изуку стала крепче. Изуку не смог сдержать шумного выдоха облегчения и прижался к его макушке губами. Он услышал, как Каччан улыбнулся.       — Давайте выйдем, — мягким голосом предложил Ямада. Может, он и был мужчиной Айзавы-сенсея и их гидом по этому миру красок и острой пищи, но также он был их врачом.       Каччан глубоко вдохнул, сделал пару выдохов и поднялся. На улице аэропорт затих мгновенно, шумы отдалились. А вот пение Орлеана стало громче. Волны жара исходили из центра во всех направлениях, небо светилось от столпов света, уходящего в облака.       Эйджиро присвистнул. Глаза его были широко раскрыты и обращены к празднику.       — Вау, так шумно.       — Сейчас самый разгар Марди-Гра, — Кацуки прижался к плечу Изуку своим в невысказанном поиске поддержки. Изуку продолжал придерживать его, обнимая за плечи. — Будет шумно пару ночей.       — Эту вы будете спать, — Ямада подошёл к одной из припаркованных машин и разблокировал двери. — Я присмотрю за вами. А завтра делайте, что хотите, только держите меня в курсе.       Кацуки закатил глаза и процедил сквозь зубы.       — Ладно, па.       Эйджиро сдавленно хихикнул и прильнул к нему с другой стороны. Все вместе, они рассматривали машину.       Ямада наблюдал за ними с ухмылкой, закинув руки на белоснежную крышу. Он не был человеком жизнерадостным, но старался таким быть. В линии его плеч была тяжесть, характерная для человека, достаточно повидавшего.       Айзава рассказывал Изуку лично, когда они отходили за напитками во время последней вечеринки, что Ямада был в горячих точках как полевой врач. Что он точно знал, что с Кацуки делать. А так как часто бывал в Штатах, шарил во всей этой системе страховок и больниц — точно сможет помочь с врачом, если сам вдруг не справится с капельницей или обработкой катетера.       Он говорил об этом отстранённо, а Изуку слышал любовь в каждом перекате его голоса. В тёмных глазах сенсея была тоска, такая же тёмная. Печаль, которую не скроешь.       Очевидно, прошлое оставило отпечаток на них обоих, и Изуку было жаль, что это случилось с ними. Но сенсей сказал: "Всё к лучшему, Изуку. Не вешай нос — увидишь потрясающий рассвет", — и это было хорошо. Это было легко принять.       Айзава был сильным. Очень. Он был за полшага до того, чтобы потерять своего мужчину, который надел ему кольцо на палец. Но не давал себе сломаться. Ямада не сдавался тоже, и они были в порядке. Оба.       Глядя на них, Изуку подумал, что не мог позволить себе слабость больше, чем уже позволил. Может быть, это не было правильным решением — может быть. Но сейчас он хотел быть опорой для своих мальчиков не только физически.       Каччан медленно втянул воздух носом.       — Бля, крутая тачка.       Смеяться было легко. Всё напряжение так легко покинуло плечи, вау.       Ямада поправил очки с вызывающе гордой усмешкой. Теперь он был расслабленный, какой-то невозможный. Белая рубашка с расстёгнутым воротом и закатанными рукавами делала его таким естественным в этом городе.       Изуку нужно было время, много времени, чтобы осознать.       — Согласен. Готовы ехать?       Вместо ответа Каччан выпрямился и шагнул к машине самостоятельно, первый. Трубка растянулась между ним и Изуку. Изуку улыбнулся и направился следом.       Белая шевроле импала 19-ого года приглашающе раскрыла двери, являя миру светлый салон с удобными сидениями, от которых глаза Кацуки загорелись. Ввиду своей деятельности он вынужден был часто разъезжать в автомобилях, зачастую даже между городами. Изуку с Эйджиро прекрасно знали, как тяжело ему это давалось. Кацуки и так был капризным (когда позволял себе выговориться, а не умалчивал), а уж с баллоном так и вовсе.       — Красавица, — голос его был пропитан благоговением. Такой забавный. Он скользнул в салон и занял место у дальнего окна. Баллон удобно лёг рядом, скользнул в небольшое углубление к спинки.       Изуку ласково рассмеялся и посмотрел на Эйджиро. В ответ ему на чужом лице загорелась тёплая улыбка. Эйджиро коснулся его щеки кончиками пальцев, затем всей ладонью сразу. В глазах его была знакомая усталость. А помимо неё Изуку видел удовлетворение. Предвкушение. Ему нравилось.       — Я поеду впереди, — низким хриплым голосом произнёс Эйджиро. — Присмотри за ним, чтобы не пинал сидения.       — Мне не пять лет, — донеслось из салона явно недовольное, но заметно уставшее, натянутое, сдавленное. Изуку потёрся о ладонь Эйджи скулой и оставил крошечный поцелуй на основании запястья.       — Конечно. Постарайся не уснуть, — хитро сощурился, — а то тебя потом не вытащишь из машины.       Кацуки коротко хохотнул, явно чувствуя себя отомщённым. Едва плюхнувшись в сидение рядом, Изуку отбил ему пять. Ему было весело, он не пытался этого скрыть. Эйджиро только качнул головой и помог Мику убрать чемоданы в багаж.       Едва передние места заняли, открылись все окна в автомобиле. Защёлкали ремни безопасности. Изуку помог Каччану пристегнуть свой.       — Я даже не удивлён, что ты предпочитаешь импалу, — заметил он, перехватывая взгляд Ямады в зеркале заднего вида. Тот в ответ ухмыльнулся и завёл авто.       — Классика.       Кацуки хмыкнул, одобряя.       — Импала.       Лёгкий тёплый ветер ласково перебирал его волосы. Каччан опустил стекло пониже и подставил лицо. В этот момент он казался таким свободным и расслабленным.       Ямада слабо рассмеялся, кинув на него короткий взгляд через зеркало.       — Я хотел белый мустанг босс 429, но последнюю свободную машину выкупили буквально за день до того, как я связался с агентством.       Изуку смотрел на город через окно, у которого сидел Каччан. В опущенном стекле отражалась только ровная линия его рта, расслабленного, частично спрятанного за ладонью, которой тот подпирал лицо.       Подсвеченные фонарями домики неспешно проносились мимо. Дороги казались раскуроченными, но машина хорошо сглаживала любую тряску. Они ехали с комфортом, в салоне, в котором работал кондиционер и гулял ветер, доносящий смесь запахов. Травы, и тина, и специи. И морепродукты. И цветы.       У мустанга было всего две двери и столько же сидений. Эта машина хорошо подходила для путешествия вдвоём, но не вчетвером. Плюс, когда один из них нуждается в особенных условиях, это доставило бы массу неудобств.       Ямада заморочился, вот что это означало. Скорее всего, мустанг был. Наверняка агентства расширили ассортимент на время Марди-Гра, когда бум туристов был особенно зашкаливающим. Может, в наличии были машины и более крутые. Но Ямада сделал выбор в пользу комфорта. Изуку был за это благодарен.       Какое-то время они ехали в тишине, рассматривая окружающие их домишки, так сильно отличающиеся от японских традиционных или современных. В Японии всё было монолитным, устойчивым. Орлеан казался игрушечным и хрупким. Дома были между собой похожи, но при этом каждый оставался особенным.       Несмотря на поздний час, люди всё равно находились на улицах. Увешанные усами, пьяные и разодетые в яркие одежды и карнавальные маски. Кто-то жарил мясо во дворе, кто-то распивал пиво на ступенях. И никто не казался напряжённым или уставшим — новоорлеанцы несли в венах солнце, специи и радость.       Глядя на отражение Кацуки, Изуку думал о том, что он, должно быть, любил этот город как раз за атмосферу вечного праздника. Он слышал о Катрине, слышал о том, как много людей погибло, как много им пришлось восстанавливать. О 80% города, ушедших под воду.       Это было страшно. Даже читать статьи и смотреть интервью выживших было ужасно. Изуку не представлял, как бы справился с этим сам. Но жители справлялись. Каким бы ни был жестоким урок, он был усвоен, и сейчас город был готов в случае чего. Последний похожий по силе ураган унёс максимум 23 жизни.       Так что Изуку верил, что всё будет хорошо. Сейчас, проезжая по улицам, он представлял, какими они были тогда. И испытывал гордость.       И ему казалось, что Орлеан зарядит его чем-то гораздо большим, чем просто радостью. Даст больше, чем яркие воспоминания на фоне Французского Квартала или Миссисипи. Научит его радоваться, даже когда ничего не остаётся.       На въезде на Метейри они проехали мимо нескольких резких своротов в частные секторы.       Изуку тепло улыбнулся, прекрасно зная, как эти странные моменты Кацуки нравились. Как он любил бродить по таким местам, с головой погружаясь в тишину и изучая, как люди оформляли свои жилища. Он никогда не заглядывал внутрь, даже если его звали.       Когда-то давно, будучи помоложе, он сказал, что хотел бы однажды свой собственный дом, где они могли бы жить все вместе. Он напитывался идеями, записывал их. Делал фотографии, когда камера была с собой. У него был план. Много планов.       Иногда случалось так, что он спрашивал у хозяев понравившихся домов разрешение на съёмку. Тем самым ненавязчиво и замысловато выражал восхищение. Они, может, только понимали это. А Изуку наверняка знал.       У Каччана была внушительная коллекция фотографий и пояснений к ним. Он проводил целый анализ того, что видел. Вёл таблицу, в которой прописывал, что бы добавил, а что убрал. Обязательно выделял то, что особенно ему понравилось.       Несмотря на то, что все эти дома были разные, в них прослеживался некий определённый типаж. А благодаря этому Изуку и Эйджиро знали, что Каччану нравилось и что он видел в голове.       В Орлеане были дома, похожие на тот, который он хотел. Неизменно, он собирался его по кусочкам из чужих жилищ. Сейчас же, проезжая мимо них, он был спокоен.       Каччан поймал его взгляд через стекло и повернулся лицом. Смотрел теперь прямо в глаза. Ветер ласково перебирал его светлые волосы, блики проносящихся мимо фонарей плясали по трубке. Свет очерчивал край его щеки, затрагивал ресницы и край носа.       Когда Кацуки улыбнулся, маленькое пятнышко тени засело в уголке его рта — в этот момент ничто больше не было важным.       — Добро пожаловать в Новый Орлеан, — низким голосом сказал он.       Ямада выкрикнул: "О да, детка!" — и включил радио. Под смех Эйджиро салон залили звуки местного джаза.       Изуку смотрел на улыбающегося всё шире Каччана и думал лишь о том, как сильно он его любил.

* * *

      Ранним утром двадцать третьего числа Изуку нашёл Кацуки практически в центре города. На ступеньках, что вели вниз, к мерно лижущей дерево и камни Миссисипи, он сидел практически один. От воды отражалось утреннее солнце, пока холодное. Поднимался едва заметный туман.       Пахло тиной и немного рыбой. Хотя вряд ли человеку, который не чувствовал запахов, было до этого дело, с другой стороны.       Блики плясали у Каччана на бледном лице. Светлая чёлка была слегка растрёпана, а сам Каччан выглядел уставшим, слишком сонным и погружённым глубоко в мысли. На коленях у него Изуку заметил кота, которого они временно приютили — тот сам к ним прибился, а прогонять его никто не стал.       В тот день Эйджиро улыбался особенно ярко. Сказал, что коты приносят удачу и счастье, и что прогонять их нельзя. Хотя вряд ли только это было причиной. Но, может, немного веры никому не помешало бы.       Красные кошачьи глаза посмотрели на него, лениво сощурились. Изуку моргнул в ответ, а затем осторожно подошёл поближе и коснулся плеча Каччана пальцами. Только после этого вдруг задумался о том, что мог напугать. Что Каччан сейчас сиганёт в воду. Мысль заставила почти панически стиснуть пальцы поверх ткани худи, воздух так и застрял в горле.       Но Каччан только коротко на него посмотрел. Спокойно, будто и так знал, что он был там, позади. Что это был он. Взгляд его глаз вновь перебежал к волнам. Молчание звучало ими. Тихим плеском и птичьими криками, просыпающимся городом.       Марди-Гра постепенно затухал, как затухал любой праздник. Последние искры ещё трещали где-то на периферии. Ночами всё ещё было шумно и музыкально, люди по улицам ходили в масках и носили бусы. В заведениях рекой лился шартрёз, предлагали особые блюда в честь карнавала. Все были счастливыми и весёлыми. Было очень много туристов.       Живое море утащило Изуку почти сразу, как только тот спустился за по-боем посреди ночи. Кацуки наблюдал за ним с балконной галереи. Улыбка была неширокая, но Изуку запомнил её, как все до. Спокойная, прохладная. Любящая.       В остальном Орлеан возвращался к обычному течению жизни. К рабочим будням, к умеренным запахам смешанных кухонь. К гудению голосов, к цепляющим разговорам. К звону трамваев, пробкам на дорогах и звукам стройки.       Изуку немного передвинул рюкзак и наконец сел рядом с Каччаном, обнял колени. Тишина между ними была расслабленной, совсем ненавязчивой. Её не хотелось нарушать.       Утро было тёплым и спокойным. Даже несмотря на то, что Изуку перепугался, не обнаружив по пробуждении Каччана в постели. Позже оказалось, что в квартире его тоже не было. Изуку обошёл её всю, прежде чем додумался заглянуть в телефон. У него всегда был доступ к геолокации Кацуки и Эйджиро.       Смешно, что после этого ему всё равно пришлось пробежаться. Незнакомый город для человека, страдающего топографическим кретинизмом, всё равно что непроходимый лес. В тот момент он был благодарен всем всесильным и вечно ворчащему Каччану за то, что он пусть средне, но понимал английский.       Геолокация Кацуки была не то чтобы далеко — от Французского Квартала максимум полчаса ходьбы. Изуку понимал, что Каччан вряд ли мог прийти сюда даже в ближайший час. Глядя на высокое небо, он лениво размышлял о том, как давно Кацуки вышел, чтобы уже какое-то время быть здесь. Наверное, что-то с ним было не так, если он даже не паниковал по этому поводу? Наверное, что-то в нём немного поломалось.       Кот лениво покачивал хвостом. Под слегка пригревающим солнцем, он дремал у Каччана на коленях, а тот бездумно перебирал чёрную шерсть между расслабленно опущенными в стороны ушами.       Изуку беззвучно вздохнул и откинулся на ступени позади. Склонил голову, положил на собственное плечо. А на Каччана смотрел так преданно, каким чувствовал себя. Почему-то. Эта пустота пугала его до слёз.       — Ты хоть немного поспал? — спросил тихо. Где-то на ступени между ним и Каччаном было японскими иероглифами выведено: "Я и ты? Ха — я и ты". Надпись чёрным маркером была свежей. По ней Изуку пробежал глазами несколько раз во всех направлениях.       Кацуки негромко вздохнул и повёл плечом. Вместо канюли у него на лице была маска, в которой он обычно спал, и под подбородком висела обычная, тканевая. Из глубокого кармана джинсовки, свёрнутой рядом, выглядывали изгибы неаккуратно сложенной канюли. Торчали узлами.       — Плохо, — в ответ голос его прозвучал приглушённо, устало, совсем тускло.       У Каччана под глазами синяки были постоянно, но в последнее время становились только гуще. Больше свою усталость скрывать за улыбками и колкими фразами он не мог, как не мог спрятаться за фотоаппаратами или ноутбуком.       Если подумать, то и работать стал тоже меньше. Можно было поверить, что он задался целью больше времени провести с реальными людьми, а не виртуальными. Изуку не знал наверняка всех его причин. Не знал, как спросить и стоило ли. Может, это было что-то, во что ему не нужно было лезть. Может, Каччан не хотел об этом говорить.       Первой эмоцией во всепоглощающей пустоте стал страх, который Изуку сегодня уже поприветствовал. Вспыхнул и медленно рассочился, раскрутился опасной спиралью.       Каччан пришёл сюда не для того, чтобы до него докапывались. Он делал так, когда хотел немного побыть наедине с самим собой. Уходил без предупреждения и/ли без записки, если надеялся вернуться раньше, чем его хватятся.       Было что-то, что его тревожило.       Изуку отчаянно хотелось его схватить и спрятать там, где никто никогда не узнал бы. Но вместо этого он заставил себя сидеть на месте и просто ждать.       Светлые волосы торчали в стороны непослушными прядями. Отросшие, прикрывали заднюю строну шеи, закручивались едва заметно кольцами. Липли к влажной коже на ней и висках. Изуку потянулся было зарыться в них пальцами, сжать, почувствовать, что он ещё здесь. Но Кацуки бы такое не понравилось. Поэтому он не стал.       Кацуки повернул голову и посмотрел на него отстранённо — сначала. Постепенно, взгляд его наполнился чем-то похожим на узнавание, тёплым и настоящим. Ласковым, как будто само солнце коснулось Изуку, чтобы обнять и сказать, что всё хорошо.       (Только вот хорошо не было. С ним. Он слабел на глазах, с каждым днём всё дальше и дальше от них ускользая. И пусть можно было протянуть руку и сплести с ним пальцы, в ответ они не смогут сжать так же крепко, как могли раньше).       Слабая улыбка коснулась уголков губ Каччана, сделала его глаза чуть более мягкими, слабо изогнула лунками. Отскакивающие от воды игривыми зайчиками блики заплясали в них, устало прикрытых. Даже так, взгляд Кацуки ощущался бессильным.       Он извинялся. Изуку недоумённо нахмурился.       — Ты сам, кажется, не очень отдохнул, — Кацуки отклонился немного назад, пока не лёг на ступени. Капюшон сбился под головой. Края деревянных блоков наверняка неудобно упирались в спину, но он не показал этого. Смотрел на Изуку не отрываясь, был прикован, точно насквозь видел.       Изуку нервно выдохнул и зарылся в собственные волосы ладонью. Встрепал их, смахнул чёлку со лба. А когда поймал себя на этом, убрал руку.       — Я проснулся, а тебя не было рядом, — посмотрел почти виновато. — Если честно, очень перепугался. Эйджиро спит, я не стал его будить.       Кацуки туманно хмыкнул, будто сам он в этом разговоре отсутствовал. Будто это не его тело лежало на ступеньках в городе его мечты, не у него в ногах плескались спокойные тёмные волны. Не он смотрел на то, как огни фейерверков тонули в этих водах ночью.       Он выдохнул только:       — Прости.       Изуку запрокинул голову. Не это он хотел слышать. Не для этого пришёл сюда, не для этого заговорил. Он снова уставился в небо. В какой-то момент начало казаться, что ещё немного, и в него можно было упасть.       Будет ли оно тем, кто заберёт Каччана? Или он успеет вернуться домой?       Изуку качнул головой.       — Ничего, Каччан. Я просто не ожидал, что ты так исчезнешь. — Он перевёл взгляд на парня, к которому хотел прикоснуться, которого хотел поцеловать. Которого не хотел отпускать ни за что на свете, но который ускользал вопреки всему. Он поджал губы, заставляя себя успокоиться. — Что-то… У тебя что-то случилось? Что-то болит?       Кацуки пожал плечом и приподнялся на локтях. Так ему было удобнее наблюдать за спокойным течением реки, за тем, как солнце меняло положение на небе, постепенно взбираясь в зенит. Кот растянулся на его сложенных по-турецки ногах, хвост лениво свисал с бедра.       Грудь Каччана медленно поднималась и опускалась. А Изуку не мог представить, насколько больно ему это давалось, что он теперь сидел на обезболивающих постоянно. Насколько тяжело, раз сегодня он заменил канюлю на маску.       Но Каччан — бесконечно сильный, невообразимо несгибаемый, непобедимый и упрямый Каччан — только слабо улыбнулся и посмотрел на Изуку со смешинками в глазах.       — Просто не смог больше уснуть. Захотелось пройтись. Сам не заметил, как сюда пришёл.       — А кот?       — Я позвал, — Кацуки хрипло ухмыльнулся, — он пошёл. Я не заставлял.       — Почему нас не позвал? — Изуку смотрел на него, и смотрел, и смотрел. Лицо, так горячо им любимое, незабываемое и неповторимое, расплывалось у него в глазах. Маска приковывала взгляд.       Когда Каччан выдохнул, его рта не было видно. Когда влажная завеса на внутренней стороне маски растаяла с его следующим вдохом, улыбки не осталось.       — Не хотел будить.       Изуку приподнялся. В нём неожиданно сильно разгорелось пламенем желание врезать этому непроходимому дураку. Так сильно, его хотелось встряхнуть как следует, прокричать в лицо, чтобы перестал, чтобы не думал о таком больше. Чтобы не отнимал у них возможность быть с ним.       Следите за пальцами: в последнее время течение секунд ощущалось намного более чётко и явно, чувство бессилия обострялось вогнанным в сердце ножом, и это вселяло злость. И чем дальше, тем туже была петля на шее. Он задыхался потому, что его лёгкие гнили. Они — потому, что им его было мало.       Вся эта тема с временем пульсировала вокруг них пространством. А оно всё сжималось и сжималось, и кости их трещали, готовые сломаться.       Изуку был зол, но зол закономерно. Не на Кацуки. Из-за некоторых его поступков, может. И в то же время понимал причины. Каччан не был заложником, он был свободным. А вот сам Изуку был до болезненного к нему привязан. И чем дальше, тем хуже.       Вины Каччана в этом не было.       Злость в Изуку сменялась отчаянием. Вот таким был спектр его эмоций на сегодня. Его топ-3.       Кацуки посмотрел на него с искренней теплотой в глазах. Как будто оттаивал рядом с ним, просыпался вместе с городом, шумящим у них за спинами. Ветер ласково потрепал его волосы, оголив лоб и расслабленные брови. Лёгкая улыбка сидела в уголках его губ. Видеть его таким было непривычно и волнительно, и Изуку…       Пламя у него внутри притихло — ещё, ещё, ещё, — пока вовсе не успокоилось. Он опустил плечи и взгляд тоже, сдуваясь, как воздушный шарик с какой-то глупой мультяшкой.       — Это глупо, — выдохнул он, смотря на руки, сложенные между коленями.       — Вы мало спите. Я не-       — Потому что мы боимся, ты же знаешь, — Изуку поднял глаза и встретился с Каччаном взглядом, подчёркивая каждое слово. Огонь не горел, но тлел вонюче. Изуку устало вздохнул и сгорбился. — Давай не будем заводить этот разговор по новой, у меня скоро мозоль на языке лопнет. С тобой бесполезно говорить. Ты упрямый и совершаешь глупые поступки, но я не могу злиться на тебя по-настоящему, а ты этим пользуешься, потому что мы тебя, засранца, избаловали… — его дыхание немного сбилось от того, как быстро он говорил. А когда вместо того, чтобы пнуть его в воду, Кацуки начал посмеиваться, подрагивая плечами, сжался и посмотрел как-то совсем жалобно. — Можно тебя обнять? Я правда очень испугался.       Светлые брови забавно изогнулись, а смех стал чуть громче. От того, каким сжатым и натянутым он оставался, Изуку самому было тесно и туго. Сегодня Каччану было тяжело дышать. Изуку чувствовал, что должен быть рядом. Ему необходимо было его коснуться.       Каччан усмехнулся, расслабленный и свободный. Красные глаза в лучах солнца сияли. Всем собой он олицетворял вызов — не только Изуку — миру.       — Когда тебе нужно было разрешение?       И тогда Изуку скользнул ближе, осторожно пробрался Кацуки за спину и ненавязчиво потянул на себя. Так, теперь он лежал у Изуку между ногами, опираясь на грудь и живот, и его можно было обвить обеими руками. Будто в любой момент он мог сорваться и улететь.       Изуку ткнулся в тёплую шею, под завитки светлых волос, носом. Вдохнул запах тела, прижался к коже губами. От Каччана пахло шафраном, апельсином и чем-то, что напоминало больницу. Прохладным, потусторонним, металлическим, как стойка капельницы или лекарства, которые ему приходилось выпивать пять раз в день.       Изуку чувствовал этот вкус каждый раз, когда целовал его по утрам. Он был едким, навязчивым, оставался с ним надолго. И он же помогал им держаться друг за друга дольше — и они держались.       Когда он переместился и вжался носом в макушку, Кацуки ощутимо обмяк в его руках. Под ладонью у Изуку сквозь слои одежды билось его сердце, ровно и тяжело. Он немного напрягся, когда мимо них прошла парочка женщин. Но затем вспомнил, что они больше не были в Японии, и позволил себе ослабить бдительность.       Здесь никому не было до них дела. Ему это нравилось.       Он аккуратно зарылся пальцами в лохматые волосы Каччана. Осторожно и неспешно, начал их перебирать, прочёсывать пряди. Ему нравилось, как они завивались вокруг его костяшек. Что их можно было накручивать. Он знал, что Кацуки они раздражали, но сам был в восторге. Может, именно поэтому Каччан не стригся.       Эта мысль заставила его улыбнуться. Несмотря на то, что Каччан сильно потерял в весе и массе, стал угловатым, жёстким, ниже ростом и излишне ворчливым, он оставался собой.       Он любил его так сильно.       — О чём ты переживаешь?       Кацуки фыркнул.       — О том, что не встречу своё двадцати восьмилетие.       Изуку моргнул. Улыбка несмело коснулась его губ. Он понял, о чём Каччан говорил. Ещё бы не, хах. Из груди его вырвался крошечный смешок, потому что ирония состояла в том, что —       — Тебе ещё даже нет двадцати семи.       Кацуки устало вздохнул и откинул голову ему на плечо.       — Мне ещё даже нет двадцати семи, — отозвался с иронией. Его глаза прикрылись, и он расслабился, стоило пальцам Изуку прижаться к его лбу. — Я не встречу момент, когда вам исполнится по двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять… противных семьдесят или восемьдесят, чтобы пинать ваши дряблые, старые задницы.       — Мы станем старше тебя, — подразнил Изуку и слабо потянул краешек его уха костяшками пальцев. Ремешки маски сами легли под кончики — их он задел кончиками пальцев, потянул тоже. — Можешь уже начинать нас звать братанами.       Кацуки хрипло хохотнул и больно сжал его бедро. Он был слаб, но щипался всё ещё ощутимо, до зуда под кожей, до заметных синяков. Изуку зашипел и взбрыкнул пострадавшей ногой. С ворчанием, несильно, но всё же пихнул его в ответ. Смех Каччана звучал сдавленно, но был искренним.       Каким чудом кот не сбежал, оставалось загадкой. А когда Каччан зашипел сам, стало понятно, как ему это удалось. Отцеплять острые когти от мягких штанов было больше забавно, чем муторно.       Они повозились немного, шутливо пихаясь, пока Изуку не обвил руками плечи Каччана снова. Теперь он опять мог прижимать его к себе. Краем глаза он видел проходящих мимо людей, коренных жителей и туристов. Видел камеры, поднятые телефоны и яркие глаза. И всё равно чувствовал себя здесь хорошо.       Незнакомая, чужая земля была ему роднее той, по которой он ходил с рождения. Смешно и иронично.       Кацуки смотрел перед собой, подставляя лицо лёгкому февральскому ветру. В Японии было тепло в это время, но Орлеан… В голове не укладывалось, как где-то могло быть выше 25 градусов по Цельсию в конце февраля.       Изуку всё ещё чувствовал себя по этому поводу очень странно. Иногда он замирал на месте и пытался понять, снилось ему это или нет. Каччан красноречиво пинался или пихался. И Изуку находил себя в реальности с ним. Эйджиро смеялся и фыркал каждый раз, когда замечал это.       Сейчас, лохматый после того, как Изуку растрепал ему волосы, Каччан казался совсем мальчишкой. Был абсолютно домашним в худи, в которой спал и которая была ему больше на пару размеров. Немного небрежно — и много сексуально — в плечах она висела, оголяя то одну, то другую ключицу, а рукава, даже подвёрнутые, прикрывали пальцы.       Она была оранжевого цвета, чтобы уравновесить бледность и серость лица, немного его оживить, якобы. Из капюшона торчали длинные концы шнурка, которые Кацуки сплёл в петли для висельников. В одну из них Изуку пихнул палец и потянул, играясь. Ему нужно было чем-то занять руки.       Они были в городе, который казался сказочным. На другом берегу был район Алжир, когда-то захваченный мафией, а сейчас мирный и яркий. Справа тянулся длинный мост и пестрела пристань. За спинами у них шумели трамваи, шуршали колёсами машины, разговаривали прохожие. Набережная была не очень наводнена жителями и туристами, и она была красивой, но обойти её всю Изуку пока не мог.       Он прикрыл глаза и представил, как бы это было, если бы однажды они просто оказались здесь, все здоровые и молодые, без баллона, канюль и масок, без груза вины и ответственности на плечах. Каково бы это было, оказаться здесь, будучи подростками?       Он сожалел о многих вещах, но больше всего о том, что не пользовался возможностями побыть с любимыми. Даже несмотря на то, что делал это, чтобы побыть с ними побольше и не отвлекаться, сейчас он жалел. Он столько всего упустил.       А вместе с тем прекрасно понимал, что, возможно, лечение тогда не удалось бы осуществить. Что приводило к простой истине: без Кацуки они остались бы ещё раньше.       Он сжал руки вокруг его плеч крепче. Переместил одну ладонь на грудь, всё ещё не высвободив палец из петли. Распластал её по клетке рёбер сверху, вторую — по нижней части. Прижался к макушке щекой и погрузился в чувство — приятное и искреннее. Чувство того, каким настоящим и расслабленным Каччан был в его объятиях. Каким доверчивым и податливым — только для него и Эйджиро.       Время шло быстро, особенно когда за ним не следили. Солнце поднялось достаточно высоко и заметно разогрелось, начинало припекать. Если в феврале было так тепло, то что тут творилось летом?       Кажется, Каччан задремал. Медленно и глубоко, его грудь вздымалась и опускалась у Изуку под руками. Ритм был чётким, практически выверенным. Но, когда Изуку попытался аккуратно заглянуть ему в лицо, тот перевёл на него взгляд. Изуку встряхнулся.       — У меня есть идея, — сорвалось с языка. Он не смог не улыбнуться, когда осознал собственную мысль. — Что, если нам отпраздновать твой день рождения заранее?       Кацуки негромко фыркнул в маску и глубоко вдохнул. Приступ кашля сразу после был короткий, быстро закончился. Напряжение Изуку длилось дольше, но и оно прошло. Постепенно растворилось под натиском уверенных прикосновений Каччана. Пальцы его сжали бедро Изуку снова, не чтобы щипнуть — он просто держался.       — У меня идея получше, — растягивая гласные, ответил он. — Давай отпразднуем все наши дни рождения разом.       Изуку рассмеялся в лохматые волосы, щекотно лезущие в лицо. Ненадолго, он затих, наслаждаясь запахом Каччана, так трепетно им любимым, разбавленным поднимающимся прохладным и сырым ветром с реки. Привкус ила осел на языке, заставляя неприязненно морщиться.       — Это нечестно, Каччан, у меня же ещё совсем нескоро-       — Хорошо. Мой и Эйджи. Ты обойдёшься.       Кацуки повернулся, приспустил маску и показал ему язык — Изуку рассмеялся снова.       Рядом мерно журчал баллон.       Он слышал, как дышал Кацуки, как урчал кот. Ему было спокойно.       Почти у самых ног, ступенькой ниже, плескались волны, бегали и слепили солнечные зайчики.       Вес Кацуки приятно давил Изуку на живот и грудь. Им было тепло и спокойно.       К топу-3 прибавилась трепетная любовь. Уверенно и быстро, она перебралась на первое место. Место, которое было создано для неё изначально.       В этот момент Изуку подумал о том, что здесь умереть было бы не жалко. Если бы у него был выбор, он бы тоже, может быть, остановил его на этом моменте.

* * *

      В Новом Орлеане всегда что-то происходило. Казалось, этот город совсем не умел отдыхать. Может, тишина тут не была никому знакома. Может, каждый день тут был днём жизни, праздником "мы смогли".       Если заглянуть в перечни мероприятий, там будет достаточно вариантов для досуга. И музеи, и фестивали, и какие угодно туры по городу и за городом. Одни путешествия на аллигаторные фермы чего стоили. Но помимо них существовали локальные сборы, где люди просто делали то, что хотели, но все вместе.       К ним относились вечеринки в рандомных заведениях Французского Квартала, когда музыканты импровизировали на фортепиано или саксофоне до самого утра, и ни на секунду зрителей не становилось меньше. Пикники, барбекю, лакросс, всякие эстафеты — ещё не отзвенел Марди-Гра, а орлеанцы уже погружались в очередную шумную рутину.       Изуку вспоминал, как был удивлён, когда увидел людей, оккупировавших кладбище. Каччан рассказал про гадания и ритуалы, которые тут принято было проводить. По его рассказам, в Орлеане давно жила какая-то то ли ведьма, то ли ещё кто, и после смерти к ней продолжали обращаться. Красивая городская легенда.       Каччан ухмыльнулся тогда.       — Всего лишь очередная фишка.       Одним из интересных и приемлемых мероприятий было кино под открытым небом. Не было смысла прятаться под крышей дома, когда можно было взять машину и смотреть кино со всеми посреди ночи.       Изуку смотрел на людей, лежащих прямо на траве напротив растянутого полотна. На парочки и целые семьи, расположившиеся на крышах машин и фургонов, на капотах. Все они готовы были проторчать тут всю ночь, пока фильмы крутили одно за другим. Старые и новые, на французском, и испанском, и португальском.       Ему казалось, что они были словно среди дикарей. Как бы это ни звучало, да. Но по факту, было так, что это они были дикарями. Они. В то время как люди просто наслаждались своей жизнью — такой, какая она была, и их не парило, что что-то могло пойти не так.       Они все были словно одна большая семья, и этот феномен сердца нараспашку Изуку казался таким притягательным. Японцы редко спешили помогать друг другу, несмотря на то, что в каждого был вшит синдром спасателя. Но здесь ты мог даже не просить о помощи. Окружающие сами не раз предлагали им то плед, то напиток, то какую-нибудь закуску.       Изуку наблюдал за этим с воодушевлением, распирающим живот и сердце.       Его очень впечатляло то, что можно было обратиться к кому угодно, и никто бы не послал их. Люди здесь не были ксенофобами в большинстве своём, а Изуку было интересно, потому ли это, что сами были жертвами расизма? Или американцы в принципе были народом открытым и готовым протянуть руку помощи в любой ситуации?       Потому что, когда Ямада попросил у кого-то одеяло, ему без труда отдали цветастое, такое красивое. А вместе с ним ещё термос с чаем, пахнущим травами, цитрусами и специями. Запах кружил голову.       Изуку сказал об этом просто как об интересном наблюдении, без задней мысли. Но внезапно Каччан снял канюлю и принюхался тоже. И Изуку подумал, что ради таких маленьких моментов оно всё того стоило. Ради крошечных мгновений, когда Каччан вот так вот оживал. И был открытым. И простым. И счастливым.       К сожалению, он мало что мог ощутить. Его обоняние было сильно перебито, практически обнулённым. Но призрачная улыбка коснулась уголков губ. Канюля снова заняла своё место у него на лице. Привычным движением, он придержал её сложенными ладонями, пока восстанавливал дыхание. Коротко мазнул по Изуку взглядом, улыбнулся шире, кособоко, почти ехидно. И принялся цедить странный орлеанский чай маленькими глотками.       — Кровь каджун творит чудеса.       На какое-то время Изуку залюбовался. Совершенно ничего не мог с собой поделать: их с Эйджиро мальчик был прекрасный, буквально самый лучший на Земле. Такой красивый.       В очках и тонкой шапочке, из-под которой торчали непослушные волосы, он был невозможно домашним, таким, что щемило сердце. Его хотелось поскорее затянуть в кровать, чтобы лежать с ним, разделяя воздух. Чтобы гладить по волосам, и делать массаж сведённых напряжением плеч. Чтобы рассматривать спящее лицо, густые ресницы и притягательные губы.       Кацуки хотелось любоваться, а не использовать его. И это было всегда, с самого первого брошенного на него взгляда, которого после Изуку уже не смог оторвать.       В этот раз всё было точно так же. Он был уверен: и сейчас, и завтра, и через миллион лет, во всех жизнях — так и будет.       На несколько минут он полностью выпал из реальности. Ему не было за это стыдно. Профиль Каччана оставался мягким, даже с канюлей и очками с увеличительными диоптриями его можно было легко узнать. Изуку смотрел на него, такого умиротворённого.       Внезапно до него дошло, что Каччан забрал у него стаканчик. А сразу следом: в чае был алкоголь.       Градус был не высокий, ощущался всего лишь лёгкой щекоткой по пищеводу, слабой волной тепла в желудке. Не жара даже. И в какой-то момент он начал переживать, потянулся было забрать напиток обратно. Но Каччан... Ох, Каччан был расслабленным и улыбался. Доверчиво, он прижимался к груди Эйджиро спиной. Сидел у него между ногами так же, как утром двадцать третьего числа с Изуку, когда они встречали полдень на набережной.       Может, это было неправильно. Может, нельзя было спускать это на тормозах. Но Изуку решил, что оно того не стоило.       Каччан отказывал себе во многом ради того, чтобы ему не было хуже. Перестал курить, чтобы у Эйджиро больше не было панических атак. Всю ту неделю, что тот прожил от них отдельно, боялся больше, чем сам Эйджиро. Изуку со счёту сбился, сколько раз за те несколько дней они говорили об этом. Сколько раз Каччан тянулся к смятой пачке, но тут же себя обрывал и комкал картон ещё сильнее.       Изуку не ставил ему жёстких запретов, но Каччану это и не было нужно. Он был честным с самим собой больше, чем кто-либо ещё.       Эйджиро казался спокойным. Вечером этого дня он был умиротворён и немного более бесконтролен, чем всегда. Расслабленная и открытая атмосфера города пропитала его всего, как запах перца настолько острого, что казался сладким. Его можно было купить на рынке Французского Квартала. Пах чудесно, немного морозно.       Было приятно видеть, как он себя отпускал. Просто жил, наслаждаясь.       Обнимая Кацуки за плечи, он смотрел кино, но казалось, что был где-то в себе. А когда перевёл взгляд на Изуку, улыбнулся сразу шире и подмигнул, словно ему было пятнадцать, а не двадцать пять.       Изуку улыбнулся в ответ и опустил плечи. Они были юны и прекрасны, и полны сил. Всё было хорошо.       Поздний вечер двадцать пятого числа, когда Марди-Гра ещё шумел на улицах, они решили провести в баре. В дальнем уголке, где было потише и не так людно. Вокруг них пульсировала и плыла живая джазовая музыка, наполовину импровизация, наполовину заготовленная композиция. Музыканты заняли место у входа, умело подхватывали ритмы снаружи. Праздник царил в каждом уголке города.       По обе стороны от длинного столика с нависающими сверху вытяжками были мягкие низкие диванчики, на которые сложно было сесть — только упасть. Сидение слабо спружинило под тяжестью Изуку. Кацуки хрипло засмеялся над ним. До стены со своей стороны стола он допрыгал, волоча рюкзак за собой. Такой забавный и свободный. Изуку не мог, не мог, не имел права не улыбаться, наблюдая за ним.       Ямада смотрел на них с улыбкой — тоже. Он сел рядом с Каччаном, чтобы все они могли друг друга видеть.       Это был их вечер, особенный. В заднем кармане джинсов Изуку был кусочек бумажного пакета, в какие паковали выпечку в ближайшей пекарне. Каччан не писал ничего, чего не говорил вслух. Но всё равно каждый раз, находя записки от него, Изуку чувствовал эту любовь, которую он к ним испытывал.       Я расскажу звёздам о вас с одной стороны, а с другой собранное, как паззл, из обведённых кругами напечатанных букв, растянулось красноречивое чёрт, эти глаза... Эйджиро протянул ему эту записку днём, руки его дрожали.       Кацуки в тот волнующий момент уже спустился к Ямаде. Вместе они изучали местность на картах, выбрали место получше. Лицо Эйджиро в то мгновение было полигоном эмоций: радость, тепло, страх, непонимание — всё смешалось в красивых глазах и отразилось на дрожащей линии рта.       Изуку с трепетом осознал, что он был не единственным в своих миллиардах чувств. Что Эйджиро разделил их с ним — все до единого.       Они потратили чуть больше времени, чем нужно, чтобы пообниматься перед выходом. И, может, совсем слегка всплакнуть.       Правда была в том, что Каччан никогда не делал ничего просто так.       У него был смысл везде, во всём, в каждом движении, слове и взгляде. Он старался сказать им очень многое. Иногда уходил ночью или ранним-ранним утром с камерой в руках и рюкзаком на плече — искать для них новые слова. Искать образы, с помощью которых смог бы выложить душу перед ними.       А слова... Их он знал много. А даже если бы нет, в голове у него они рождались интересными конструкциями. Он мог расставить акценты так, чтобы их не хотелось переключать. Умел удерживать внимание и точно доносить мысль, не оставляя других вариантов. Умел намеренно его рассеивать. В нём было столько жизни, сколько и страсти.       Его любовь жила в улыбках и том, как сверкали глаза. Как заострялись скулы, когда он о чём-то думал или злился. И как закруглялись, когда смеялся, сияя ярче всех возможных звёзд, о которых писал.       Для Изуку с Эйджиро он уже был одной из них. Настоящим квазаром. Вёл сквозь терновую тьму за руки. У вселенной было сердце — он был им. Поглощая плохое, оберегал их от боли, а если причинял её сам, страдал не меньше.       Кто-то мог не видеть того, как он старался. Мог не видеть и того, что что-то делал. Мог обвинять и тыкать пальцем, плеваться в спину. Кричать и хлопать дверями, показушно отворачиваться.       Хах, ему на это было глубоко плевать — а им подавно.       Изуку любил его без ума, без памяти и без сомнений. Эйджиро, тянущийся к нему через стол, любил его тоже.       Каччан прищурился.       — Ты что-то задумал.       Изуку удивлённо моргнул и склонил голову к плечу. Реальность проникла внутрь его сладкого, залитого солнцем мира, вытаскивая сюда, в поздний вечер в одном из баров Французского Квартала.       В Токио было много баров. Очень. Приехав туда впервые ещё подростком, Изуку был поражён. Став взрослым и переехав полностью, всё ещё периодически удивлялся. Но даже самый задрипанный бар тут, в Орлеане, был другим. Токио не мог сравниться.       Орлеан был наполнен жизнью и душой в каждом мгновении и закутке. Может, всё дело было во всех тех ритуалах, что люди проводили десятилетиями назад, чтобы привязаться к месту и вернуться после смерти. Вуду в этих краях были поразительно распространены. Каччан уже сказал, что хотел создать одну свою, чтобы она осталась у них.       — Разве я что-то задумал? — Изуку выгнул бровь. Немного сузив глаза, ухмыльнулся и подался чуть вперёд, вжался грудью в край столешницы. — Это ведь ты нас сюда привёл. Так что же ты задумал, малыш?       — Раз уж ты спросил, — Кацуки смог сдержать невозмутимый вид и сел прямо. Шапочка примяла его волосы, и сейчас, сняв её, Каччан небрежно зачесал их назад. Мягкими волнами, они легли таким образом, чтобы подчеркнуть: Кацуки был самым красивым человеком на Земле. Это было неоспоримым.       Любовь Изуку была невозможной. В нём одном она не умещалась и постоянно лилась наружу — взглядами, словами, прикосновениями. Как же ему повезло, что Каччан был абсолютно ненасытным. Принимал её всю, и ему не было много.       Под полным обожания взглядом Изуку он опёрся локтями о край стола. Уголок его рта дёрнулся вверх. Голос скатился в низкий баритон.       — Вы знаете, какой сегодня день?       — Двадцать пятое февраля, — отозвался Эйджиро. Ямада заинтересованно приподнял голову. В руках у него был телефон, но смотрел он не в экран. Направленный на Эйджиро взгляд был тёплым и в то же время насмешливым. Эйджиро забавно выпучил глаза, залился краской и пожал плечами. — Не знаю… Я-я слышал, сегодня день арахиса в шоколаде. Детишки чуть не подрались из-за кулька.       Кацуки смотрел на него одновременно с желанием пнуть и поцеловать.       — А ещё день шпагоглотателя. Хочешь парочку?       Изуку захохотал и навалился на плечо Эйджиро своим, будто не мог держаться прямо чисто физически.       — Кажется, я видел в календаре, что сегодня также день "давайте есть всё правильно", так что… Давайте оставим шпаги в покое.       Эйджиро щёлкнул пальцами.       — Вспомнил! Сегодня день рождения револьвера!       Смех Ямады разлился над столом хрипло и легко. Эйджиро моргнул. Вот такой растерянный, он был особенно очаровательным, правда. Изуку сплёл с ним пальцы.       Каччан снова посмотрел на него, в этот раз намеренно из-под чёлки. Изуку всё ещё тихонько посмеивался. Рука Эйджиро легла ему на бедро и сжала её в одном из откровенных жестов, которыми говорил о том, что он здесь и что любит.       Наверное, Каччан заметил это. А может, знал, что так будет. Его взгляд смягчился, загорелся трепетом где-то глубоко. Ощущался откровенным.       — Сегодня день тишины, — голос его прозвучал легко и насмешливо, слегка дрогнул в конце.       Эйджиро ахнул.       — О, правда? — и протянул руку, чтобы взять за руку его. Чтобы переплести их пальцы. Каччан позволил ему это, конечно же. — Есть такой день?       Изуку прижался к его плечу щекой. Было душно, несмотря даже на работающие кондиционеры и открытые двери, но его это не волновало. Эйджиро жал его бедро крепче.       — Каких только дней нет, — Ямада сверкнул глазами и улыбнулся шире. Затем поднялся из-за стола и покачал телефоном. — Я отойду.       Если понимающие улыбки и язвительная ухмылка его и смутили, он не подал виду. Кацуки потянул Эйджиро за руку, привлекая к себе внимание. Подался ближе сам, понизил голос.       — Не знаю, как его празднуют, но предлагаю быть откровенными. Особенно.       — Но мы каждый день так и проводим, — засмеялся Эйджиро. Изуку щипнул его за край бедра под столешницей, а вторую руку протянул Каччану. Тот с готовностью вплёл пальцы между его и внезапно оскалился в улыбке.        — Ты меня не слышишь, что ли? Этот будет особенным.       Это был, вероятно, последний февраль в его жизни. Последний "давайте будем откровенны"-день, будто они не знали, что он о них заботился.       Все эти записки, обнаруженные в случайных местах, на различных поверхностях, в потайных карманах и в складках между. Послания, написанные вообще всем, чем угодно: он использовал ручки, карандаши, томатную пасту, маркеры, краску — у него были неисчерпаемые возможности. И он использовал их все, каждую из них, чтобы увековечить свои чувства. Чтобы, когда его не станет, они остались у них.       Памятники его любви. Дневник его чувств.       День догорал тихо и неспешно. Неспешно и расслабленно, они разговаривали, а джаз и блюз сменялись вокруг них ненавязчиво и естественно. Трудно было вспомнить, когда в последний раз они куда-то вот так выбирались. Прошла уже, наверное, сотня лет с тех пор, как вылезали на обычные прогулки или посиделки в кафе просто так.       Забавно, как всё складывалось теперь. Мечта Каччана осуществилась, а вместе с ней удовольствие пришло к Изуку и Эйджиро тоже. Многие вещи, которые делали люди, они наконец-то сделали тут. Сходили в кино, хех. Погуляли по набережной. Покатались на пароме между берегами Миссисипи. Неспешно прошлись по нескольким достопримечательным местам города, как настоящие туристы.       Маленькие радости складывались в новое, особенно крепкое чувство внутри Изуку. Его он трепетно прикрыл ладонями. Не собирался отдавать ветрам на растерзание.       В Орлеане было тепло, как весной в Японии. И Изуку казалось, что в груди у него тоже было. Как будто деревья сакуры расцветали, распускались нежно-розовые бутоны. Лепестки путались в волосах. Ему это нравилось.       Весна внутри. Долгожданная оттепель.       Что ещё было забавным, так это совпадения.       Если бы квартиру не купили, они не смогли бы поехать сюда. Сделка состоялась практически в последний момент. Передавать ключи, зная, что он больше никогда не переступит порог собственного жилища, было волнительно. Но чего он не испытывал, так это печали и сожаления.       Дом для него не был квартирой. Дом для него был здесь, в руках Эйджиро и Каччана, шутливо спорящих и пинающихся под столом, как малые дети. В чувстве того, что они были семьёй, самой настоящей. В неудержимом желании их всех сберечь.       Этим вечером даже Кацуки немного выпил. Долгое время из-за таблеток алкоголь был для него под запретом даже в самых крошечных количествах и градусах. Не то чтобы он сильно стремился напиться или особо любил выпивать, ему было плевать. Но любой запрет вынуждал его немного бунтарить. Поэтому он вредничал, и трезвость его была дерзкой, злобной.       Ему хватило всего пары глотков, чтобы скулы немного порозовели. Он был всё таким же собой, разве что, может, чуть более болтливым и расслабленным. Изуку обожал это.       — Сегодня наш с тобой день рождения, дурень, — Кацуки снова пнул Эйджиро под столом и вызывающе обнажил в ухмылке зубы. Эйджиро сдавленно фыркнул и скрючился, чтобы потереть пострадавшую ногу.       — А Изуку?       — Отнекивался и отбрыкивался, как только мог. Грозился скинуться в реку.       Изуку неловко улыбнулся, стоило их с Эйджи взглядам пересечься.       — Не то чтобы…       — То, — Каччан фыркнул и перевёл взгляд на Эйджиро. — Если тоже не хочешь, хрен с тобой, тогда день рождения будет только мой. Жду поздравлений.       Эйджиро выпрямился и сложил руки на столе, обвил ладони вокруг своего снифтера. На дне золотистым каштаном переливался Аберлауэр, ещё буквально на два глотка. Взгляд у него немного плыл, он выпил больше, это был его второй стакан. Но ему опьянение дарило успокоение. Он был тихим и улыбался миролюбиво.       — А-а-а, я понял, — Эйджиро тихо прыснул и постучал по стенке снифтера кончиком пальца. — Да я не против, давай отпразднуем. Правда, у меня нет подарка. Ты уже придумал, что хочешь?       На губах Кацуки медленно и сладко растянулась улыбка. С такими, наверное, обещали все удовольствия мира и все страдания. Изуку был согласен на всё, если честно. Он знал, что и Эйджиро был.       Подперев голову рукой, Каччан слегка покачнул бокал с красным вином в округлой чаше и посмотрел на них со спокойствием на дне чёрных, расширенных до невозможности зрачков. Он мог выпить всё вино, оно не было крепким, пахло ягодами и специями. Но не спешил. Предпочитая растягивать вечер, посвящённый им троим, с закусками, вкусным алкоголем, украденными поцелуями над столом.       — Сначала скажи мне, что ты загадал.       Несколько секунд Эйджиро не отвечал. Загадывал, может, Изуку не знал. Терпеливо, оба они с Каччаном ждали. Затем Эйджиро надул губы.       — Если я скажу, оно не сбудется.       Каччан насмешливо сверкнул глазами. Улыбка на его лице стала почти хищной, когда он подался вперёд, вжавшись в край стола грудью.       — Если не сбудется, хотя бы будешь знать, почему.       Изуку негромко засмеялся, а Эйджиро прочистил горло и быстро облизнул губы. Место рядом с Кацуки всё ещё пустовало — Ямада наверняка болтал с Айзавой всё это время. В Токио сейчас было около 14-и часов дня. Никто бы не услышал. Никто, кому это не нужно.       Эйджиро склонился к Каччану ближе. Над головой у него горели лампочки, а вокруг пестрели краски набирающего новые обороты карнавала. Куда ни глянь, круглый год они напоминали о том, что счастье есть. Изуку был поражён тому, как легко было ему в это поверить. Своё он ощущал в тёплых ладонях, держащих его.       Голос Эйджиро вплёлся в звуки праздника низко и уверенно — рокотом:       — Я хочу где-нибудь ещё с вами побывать.       Изуку опустил глаза в снифтер. Свет ламп тонул в тёмно-янтарном виски. Точно солнце спустилось специально для него, чтобы согреть изнутри. Чтобы не дать тоске затопить его, заполняло собой, тёплым и плотным.       Он понимал. Все они понимали. "Где-нибудь ещё" никогда не случится.       Каччан с большим трудом переносил это путешествие, они тоже чувствовали себя выжатыми. Если ещё одно и случится, точно будет последним.       Кацуки расслабленно откинулся на спинку стула и обвёл бордо подушечкой пальца. На его лице застыло задумчивое, светлое выражение. Свет ламп танцевал в тёмно-алых радужках, ложился мягкими золотистыми бликами на острые скулы и кончик носа, выцеловывал спинку. Под чёлкой тень была густой, от ресниц она падала на щёки рваной.       Как же красиво это было, всё же.       Уголки губ Каччана слегка приподнялись, изогнулась линия рта. От того, каким расслабленным он был, Изуку хотелось плакать. Свернуться у него под боком, обвиться вокруг конечностями. Прижаться к плечу щекой и раствориться в россыпи прикосновений, когда Каччан перебирал бы его волосы или массировал шею самыми кончиками ледяных пальцев.       Каччан не скрывал никаких чувств к ним. Все они были открытые и доступные, прямо в его глазах, в линии рта. В мягких губах и расслабленно опущенных плечах.       — Хах. Как насчёт побывать замужем?       — Что? — и Эйджиро, и Изуку — оба уставились на него, обескураженные, поражённые. Кацуки опустил руки на живот, сощурив глаза. Сверкал ими хитро.       — Приглашаю вас обоих замуж. Приглашения вышлю с утра, а пока только на словах.       — Разве такое возможно? — с сомнением нахмурился Изуку. Кацуки нахально вскинул бровь, остро ухмыльнулся.       — Кто нам запретит?       Не прошло и двух секунд, Эйджиро вылетел из-за стола и нырнул за него с другой стороны, рядом с Каччаном. Жадно, сгрёб его в объятия и ткнулся носом в сильно отросшие волосы на виске. Рюкзак с баллоном с его подачи аккуратно опустился на пол. Кацуки хрипло засмеялся. А стоило ему повернуть голову, Эйджиро тут же атаковал его рот своим. Целовал так отчаянно, будто нуждался в этом больше, чем в воздухе. Он ждал весь вечер, и теперь, когда стол не мешал, они могли целоваться не сдерживаясь.       Мокрые языки мелькали между их ртами, когда они отстранялись друг от друга на секунду. Влажно блестели губы, которые Изуку хотел целовать тоже.       Может, во всём был виноват виски, но в животе у него всё свернулось тугим комом. Переплелось морскими узлами, загорелось пожаром. Ему казалось, он не видел ничего горячее в этом городе, хотя они уже не раз все вместе целовались в квартире, которую снимали в Квартале.       Он быстро оглянулся, но никому не было дела до дальней закрытой кабинки. Тогда соскользнул под стол и взобрался на соседний диванчик, по другую сторону от Каччана. Тот словно специально оставил место для него, идеальное, чтобы он вместился между ним и деревянной стеной. Тут же, он прижался к спине Каччана грудью, горячо выдохнул в шею. Ощутил, как задрожало хрупкое тело под его руками.       С влажным звуком поцелуй между Кацуки и Эйджиро разорвался. Каччан шумно выдохнул и выставил навстречу горячему рту горло. В момент, когда он начал поворачиваться, Изуку уже был готов встретить его рот на полпути.       Язык Каччана был сладкий от вина, слюна — терпкая. Изуку верил, что целовал вовсе не любимого человека, а самое настоящее божество. Низкий звук пролился изо рта Каччана в рот Изуку, завибрировал в горле. Изуку показалось, что он увидел звёзды.       Эйджиро на вкус был, как виски, который они распивали — корица с какао и ванильное мороженое, приправленные апельсином с перцем и персиком — и вино, которое пил Кацуки, с богатым ягодным шлейфом. Вкусы смешивались на языке, голова шла кругом.       Целуясь с ними по очереди, Изуку будто делал это с обоими одновременно. Все трое, они были теперь одинаковыми на вкус. Может, это и звучало грязно, может, даже пошло. Но он наслаждался каждым движением языка, каждым ответным прикосновением губ и тем, как они обнимали его язык. Как Каччан сосал его, а Эйджиро покусывал.       — Я бы взял вас обоих прямо здесь, — прорычал Изуку, напоследок прикусывая губу Эйджиро. — Я бы отдался вам полностью.       Эйджиро в ответ зашипел и вжался в бедро Каччана вздыбленной ширинкой. Член его, когда он прижал ладонь Изуку к нему, был твёрдый и горячий. Глаза пылали.       — Ты чертила, Изуку, — рыкнул он. — Если бы знал, что ты такой, украл бы тебя ещё раньше, чем Кацуки предложил нам сойтись.       Изуку охнул. Зажатый между ними и приятно разомлевший от их ласк Кацуки задушено засмеялся. Его щёки горели чуть более глубоким оттенком розового, а губы припухли от поцелуев. Глаза превратились в стартовую линию млечных путей всей вселенной. Бесконечно сияли.       — Я не понял, — он сощурился, весь весёлый, невообразимо красивый, — вы, двое придурков. Где моё чёртово "да"?       — Не будь дураком, Каччан, тебе не идёт, — Изуку притянул его к себе за ещё одним поцелуем, короче на этот раз, кусачее, всё ещё пьяняще вкусным.       С готовностью, Кацуки открыл для него рот, пуская внутрь. Изуку тут же скользнул языком так глубоко, насколько это было возможно. В этот момент ему совершенно не было важно, где они находились, и что их могли видеть, и что, может, это было грязным зрелищем на границе с порно.       Но Каччан застонал в его рот низко и хрипло, пальцы отчаянно вцепились ему в плечи. И Изуку отстранился, напоследок поцеловав ещё раз.       Он был влюблён без конца в это плывущее выражение на разрумянившемся лице Каччана. В его туманные глаза и мокрые, приоткрытые губы. В его встрёпанные волосы, в которых ладонь Изуку нашла себе место.       Теперь Эйджиро прижимался к Кацуки со спины, целовал влажную шею, прямо под ухом, оттянув ворот кофты. Каччан выдохнул судорожно:       — Это всё ещё не "да", мать вашу.       Эйджиро прошептал:       — Это всегда будет "да".       И только тогда Кацуки расслабленно откинулся на него, будто могло быть иначе, в самом деле. Канюля слегка покосилась — её Изуку поправил кончиками пальцев, бережно заправил за ухо. Эйджиро зарылся пальцами в волосы Кацуки, обнажил лоб — к нему Изуку прижался губами с трепетом.       Как же это было приятно и хорошо.       Кацуки отвечал ему полностью расслабленной улыбкой. Изуку подался вперёд, поцеловал его в спинку носа и прижался к его лбу своим, чтобы он мог видеть только его. Он был таким жадным сейчас, но ему совершенно не было за это стыдно.       — Ты такой ненормальный и такой наш, — выдохнул шёпотом, выдыхая всё то, дикое и необузданное, что не умещалась внутри. Кацуки приоткрыл рот, вдыхая его выдох. О том, как тяжело это ему далось, свидетельствовала только тонкая полоска, поселившаяся между бровями. короткая вспышка боли в глазах, тут же утонувшая в спокойствии.       Эйджиро мягко и неспешно растирал его плечи и руки — ему необходимо было касаться. Носом он зарылся во встрёпанные волосы на макушке и шептал что-то. Глаза Каччана позабавленно сощурились, лучики рассыпались во внешних уголках.       Изуку не мог поверить в то, что это было реальностью. Какой-то частью себя он понимал, что втроём они не смогут вступить в брак, да и в Штатах такое было сложно провернуть. Вернуться в Японию после будет ещё сложнее. Как они могли оставить всё здесь — таким? Вернуться обратно в клетку после того, как узнали свободу?       Было смешно от того, что в Японии было много всего об однополой любви. Но только места для неё не было. Не было принятия. До этого им везло лишь изредка сталкиваться с непониманием и осуждением, и каждый раз Каччан умело отсылал по известному направлению. Уважения, по его мнению, заслуживали только те люди, что уважали в ответ. Его никогда не волновал возраст того, кого он слал. И этот элемент поначалу Изуку напрягал, но затем пленил.       Сейчас он был в состоянии заступиться за себя. И волновало его не то, что нападки снова могут начаться.       Он не хотел возвращаться в мир, где всё было в тесных рамках. Не после того, как Каччан показал им иной. Тем более — тем более, без Каччана.       О боже. Изуку чуть не задохнулся, когда понял это.       Эта поездка была не подарком Каччану, о, боже… Она была подарком им — прощальным.       — Что я пропустил? — Ямада застыл у стола. О перестановке ничего не стал говорить, сел на свободный диванчик с понимающей ухмылкой. Втроём на одном было тесновато, но и хорошо в то же время. — Надеюсь, вы тут обошлись без горячих зрелищ. А то дамочки во-о-он за тем столиком как-то уж слишком бурно обсуждали троих-       — Как там "детка"? — широко улыбнулся Эйджиро. Ладонь его была под столом, и в ней он держал ладонь Кацуки. А Изуку смотрел на то, как подушечка его пальца лениво водила по покрасневшим костяшкам Каччана, какими расслабленными были его пальцы. Какими казались слабыми.       Медленно, он вливался обратно. Всё было хорошо. Каччан немного устал — в это время он уже обычно спал. Он был болен. Он был жив.       Всё было хорошо.       Ямада смущённо накрыл затылок ладонью. Оттенок красного расплылся у него по щекам, затронул даже шею. Эйджиро прыснул, наблюдая.       — Ох, он восхитителен, — взгляд Ямады стал ощутимо более тёмным, таким тёплым. — Сказал, что у них стало прохладно, пошёл снег. А ещё Денки-       — Ага, круто. Вау, обалдеть. Мы выходим замуж, — перебил его Кацуки. — Все втроём. В начале месяца.       Ямада вскинул брови, а Изуку почувствовал, что его проделали то же самое.       — Так скоро?       На несколько мгновений слов не осталось ни у кого. А потом Изуку засмеялся.       — Это всё, что тебя волнует?       Руки его слегка дрожали, но, сцепив их у Каччана на груди, он почувствовал, что успокаивался. Были вещи, на которые нельзя было повлиять. Эта была той, на какую он мог воздействовать лишь частично, и всё, что он мог, он делал. Они делали все вместе.       Каччан удобно устроился в его руках, откинувшись на грудь спиной. Острые лопатки можно было легко прощупать даже сквозь слои одежды, что он на себе носил. Изуку вжался в его шею носом, зарылся в волосы. Лёгкие ноты цветов, перца и пота смешались в замысловатой композиции его запаха. Изуку вдыхал и вдыхал его, стараясь запомнить.       — Да, — Кацуки ухмыльнулся и сжал его запястье. Может, он и был слаб, но хватка у него до сих пор была крепкой. — Наши куклы вуду будут готовы как раз к этому времени.       — Куклы вуду?       Эйджиро пытался объяснить ему, что побывать в Орлеане и не обратиться к магии было кощунством. Доказывал страстно, а Ямада даже не пытался спорить с ним. Наблюдать за ними было приятно, а ещё это дало время на то, чтобы успокоиться окончательно.       Изуку потёрся кончиком носа у Каччана за ухом.       — Это значит, что мы до свадьбы… ни-ни? — уточнил на всякий случай, просто чтобы хоть что-то сказать. За столом стало тихо.       Кацуки оскалился в улыбке. Глаза его превратились в сияющие адским пламенем щёлочки.       — Придётся потерпеть.       Смех Ямады засеребрился между ними, открытый и настоящий, громкий, хриплый смех. Эйджиро смущённо улыбался. Пальцами он сжимал тощие щиколотки Кацуки — ноги того очень уж удобно лежали у него на коленях.       Сам Кацуки окончательно освоился у Изуку на груди, весь такой расслабленный и довольный собой. Руки Изуку были сцеплены у него на животе — их он накрыл ладонями и чувствовал себя, похоже, лучше всех на Свете.       А Изуку вдруг вспомнил про звезду, которую Каччан собирал в аэропорту в день их отлёта. Где она была сейчас, интересно? Оставил ли он её на столе в кафе или забрал с собой? Какой смысл вложил в неё? Вкладывал ли?       Он бы хотел это знать. Зачем-то. Ему это казалось важным.       Кацуки потёрся затылком о его ключицу и издал низкий довольный звук горлом. Глаза насмешливо сверкали, столько в них было всего.       Изуку смотрел на него и думал о том, как же сильно ему шло быть любимым ими, а им — принадлежать ему.