The Fighter

      За стенами забытой богами церквушки, что на Флад-стрит, звуки карнавала были приглушены и далеки. Находиться здесь вне закона хотя бы потому, что она была закрыта на реставрацию. Эйджиро подавился спёртым воздухом и закашлялся сгиб локтя.       Ему было не по себе. Хотя он сам понять не мог, почему. То ли во взломе было дело — они ведь влезли сюда через окно, — то ли в том, что ночью. В кромешной темноте маленький огонёк свечи показался ему ослепительным.       — Мы не могли выбрать местечко получше? — шёпотом спросил он. По спине пробежался мороз. Изуку улыбнулся из-за плеча. В золотистом свете глаза его греховно сверкнули.       — А что? Миленькая же.       Кацуки обернулся к ним и застыл возле алтаря. Баллон болтался у Эйджиро на плече, поэтому ему приходилось держаться ближе. Свеча слегка подрагивала в бледных и наверняка ледяных ладонях Кацуки. Пламя мерно клонилось то в одну, то в другую сторону. Сквозняки раздирали церковь Утренней Звезды.       — Хотел бы поделать свои делишки, когда тут людей полно? — по губам Кацуки скользнула мрачная ухмылка. Тени раскинулись по его лицу глубокие, почти чёрные. Океаны ночи.       Эйджиро качнул головой. Неловко перекатился с пятки на носок и трусливо обернулся вокруг. Плохо было видно, но, когда луна выходила из-за облаков, становилось уже не так жутко.       — Мне просто не по себе. Кажется, что кто-то смотрит.       — Пусть смотрят.       Серебристая волна света дала ему возможность увидеть усеянные пылью скамейки. Следы от рук на них, на спинках, на высоченных подоконниках. На первом ряду кто-то совсем недавно сидел, откинувшись спиной назад.       Кацуки склонил голову к плечу. В лунном свете казался потусторонним. Бледный, слабый, с острыми скулами и тенями под глазами — Эйджиро плохо воспринимал его. Плохо воспринимал своим.       — Здесь никого нет, Эйджиро, — голос Кацуки звучал низко, ровно. Похоже на рокот из самой груди. Глаза прикрылись, красные радужки казались темнее. — Только старые духи.       Что-то больно вонзилось Эйджиро в бедро — крик вырвался из груди против воли. Он просто не смог сдержаться, не смог не подскочить. Изуку с глухим смешком разжал пальцы. Щипок горел у Эйджиро на коже болезненным пульсом, но это не имело значения, когда прохладные влажные пальцы Изуку обвились вокруг его ладони.       — И меня. Всё хорошо, Эйджи.       Кацуки подошёл ближе. Плечи его были сведены вперёд чуть сильнее, чем обычно, больше, чем было нужно. Тоже нервничал. Эйджиро это помогло взять себя в руки немного, расслабиться.       Кацуки довольно прикрыл глаза.       — Так что никто не увидит нас. Никто сюда и не сунется. Молокососы тусят на кладбищах и в трущобах. Никому дела нет до этого места.       — В Орлеане всё не так, — Эйджиро неловко посмеялся и протянул ему руку. С лёгкой улыбкой Кацуки продел пальцы между его и стиснул ладонь. — Так свободно. Как будто всем плевать.       — Может, так и есть.       Губы Изуку прижались к костяшкам пальцев Эйджиро в тёплом и откровенном жесте. В белой рубашке он был такой взрослый и чистый, такой невинный. Такой красивый. Белая лёгкая ткань приятно оттеняла его чуть загорелую кожу, рельефы мышц и тёмные вены. Отросшие волосы красиво завивались над открытыми участками шеи. Эйджиро почувствовал себя чуть более свободно.       Изуку улыбнулся в ответ. Сверкнули зелёные глаза. Чуть потянувшись, он поцеловал Кацуки в висок, а тот доверчиво склонил голову навстречу.       — Ты ведь тоже переживаешь, Каччан, — промурлыкал Изуку. Кацуки в ответ хмыкнул. Ухмыльнулся уголком рта.       — Люди бы осудили такой союз. Тц, узколобые идиоты, — ледяные пальцы сжались в хватке Эйджиро крепче. — Духи — нет. Я хочу, чтобы они свидетельствовали нас. Чтобы это всё не казалось забавным моментом, а было реальным. Если вы против, это ваш последний шанс.       Эйджиро фыркнул. Были вещи, о которых было поздно говорить. Моменты, которые упускали, а потом сожалели. Слова, которые вылетали из головы и вспоминались слишком поздно.       Существовали предупреждения и откровения, которые нужно было бы сказать раньше, правда. Сейчас для этого было поздно, давать им шанс уйти, как будто они воспользовались бы им раньше.       Отчаянно, он захотел прижать Кацуки к себе. Вжаться в его висок носом, губами, боднуть лбом. Обвить руками и крепко держать. Шептать в ухо о том, что, вместе с Изуку, они готовы были весь мир кинуть к его ногам, стоило только намекнуть. И если он хотел совершить этот поступок, может, дурной в чём-то, они хотели тоже. С ним.       Вместо этого он сказал только:       — Духи не сделают больно.       Медленно, губы Кацуки растянулись в улыбке. Глаза сощурились, весело заблестели. Огонь свечи и лунный свет отражались в них, живых настолько, насколько Эйджиро себя не чувствовал уже очень давно.       — Верно.       Изуку тихо усмехнулся и пихнул Кацуки в бок локтем.       — При тебе-то побоятся.       Кацуки самодовольно усмехнулся в ответ под звуки его едва слышного смеха.       Этой ночью, в затерянной посреди когда-то смытых в лица земли построек церкви, было много всего незнакомого. Свобода, так много, и свежий воздух, и звуки джаза, доносящиеся издалека. Ямада курил у автомобиля в ожидании них и не собирался отговаривать. У них был соучастник, которого во всей вселенной, наверное, найти нельзя было.       Все трое, они были одеты в белые рубашки, чего обычно никогда не надевали. На шеях у них висели ниточки чёрных бус, среди них затерялись цветными искрами отголоски-хранители Марди-Гра. Их объединяла общая тайна, таинство, даже. Обряд, который не был для всех, которого вообще не существовало, но в силу которого они верили.       Все трое, они были особенными, словно заколдованными. Эйджиро нравилось чувство того, что он был частью чего-то. Чего-то важного. Он не знал, удовлетворял ли всем запросам Изуку и Кацуки. Не знал, за спасение какой планеты или даже вселенной они ему достались. Но верил, что был тут не просто так. Что руки их держали его не из жалости, не чтобы толкнуть его. А чтобы он и дальше шёл с ними вот так, сплетя пальцы.       В наполовину разрушенной церкви, у которой в задней части частично обрушилась стена, было так тихо. Словно отдельный кармашек вселенной, а они были внутри. Сбережённые и настоящие, драгоценные, редчайшие камни-самоцветы. Изуку улыбнулся ему так широко и ярко, что глаза превратились в искрящиеся щёлочки. И Эйджиро стало легко.       Он увидел, каким расслабленным и умиротворённым было лицо Кацуки, когда перевёл взгляд на него. И столько всего внутри раскрылось. Точно бутон, распустилось ароматно и мощно. Он не смог сдержать дрожь и закусил губу, чтобы хотя бы немного себя усмирить.       Тихий смех наполнил мрачное пространство церкви. Огонёк заплясал, потянулся из стороны в сторону и замер. Снова стало тихо.       Эйджиро вздрогнул — что-то коснулось его ноги. А когда посмотрел вниз, смог разобрать ступню Изуку в кроссовке, ткнувшуюся ему в голень. Взбесившееся сердце немного утихло в груди, а Эйджиро бросил на вредного мальчишку взгляд.       — Зачем ты это сделал.       — Ты был слишком напряжённым, — только и сказал Изуку в ответ. Вряд ли ему было стыдно. — Не знаю, о чём ты думаешь. Но лучше прекрати. Будь с нами.       — Да нет, я просто…       Изуку прижался к нему ненавязчивой тенью. Был тёплым и плотным, таким настоящим, ни с чем не спутать. Тепло его тела проникало Эйджиро под кожу, растекалось внутри спокойствием. А он подумал: пора было прекращать бояться. Это место, этот момент, это была черта, за которой страху не оставалось места. Достаточно было сделать всего шаг вперёд, чтобы покончить со всем, что было до.       Он был готов.       Он хотел быть готовым.       Этот день — ночь — был важен для Кацуки, наверное, больше, чем кому-то ещё. Из всех мест в городе или окрестностей он выбрал его, эту пыльную, поросшую кудзу в окнах, церквушку с говорящим названием. Отговорился тем, что все крутые места были заняты молодёжью. Что сейчас повсюду творилась магия, которой нельзя было мешать. Он не хотел живых свидетелей. Ему нужно было нечто особенное.       Орлеан был синонимом мистики. Неудивительно, что Кацуки вплёл её сюда, или их в неё.       Правда, последнее, о чём они думали, это что он выберет именно церковь. Не Супердром, не заброшенный парк аттракционов. Не пристань, где наверняка сейчас тоже было пусто. Никто в здравом уме не приблизился бы к Миссисипи в темноте.       Никто из них особо в бога не верил. Для них существовало что-то — нечто. Какое-то особое место, пространство для душ, покинувших мир. Не совсем чистилище, может, что-то похожее. Что-то вроде перевалочного пункта, где можно было отдохнуть и подождать. Осмыслить прожитую жизнь, поулыбаться или поплакать.       Вера в то, что что-то есть за смертью, была нужной. Всем им. Наверное, для того, чтобы не терять надежду. Близилось Мгновение. Тишина, которая обрушится, но за которой ничего не последует. Укол боли в груди, бесконечный океан горьких слёз, вязкой крови. Берег, на котором ждало их смирение, но до которого ещё предстояло добраться.       Они не могли отпустить Кацуки в никуда.       Однажды время постучит к ним в дверь. Однажды, когда наконец-то придёт пора им снова встретиться. За плечами у них будет долгий, тяжёлый путь, наполненный всем, чем только можно было наполнить дороги. Целые книги историй. Целые километры использованных фотоплёнок.       Он улыбнётся им. Они будут готовы. Все вместе, они возьмутся за руки. Он проведёт их дорогой смертной, покажет всё и будет смеяться над тем, какими дураками они были. Какими глупыми стали их лица.       С тихим вздохом, Эйджиро притянул их обоих к себе и обвил обеими руками. Крепко сжал и почувствовал, как ответные объятия накрыли поясницу и уязвимое место между лопаток. Ему казалось, он слышал, как бились их сердца. Его собственное точно отзывалось. Вторило в такт.       — Пожалуйста, — выдохнул он, — скажите, что я не один чувствую влияние этой ночи.       Кацуки ожидаемо усмехнулся.       — А что, сомневаешься? — и это было правильно. Эйджиро стало намного легче просто от этой слабой провокации, мягкой подколки. Кацуки слабо кивнул на пламя свечи — оно мерцало ровно, мерно, не пыталось потухнуть и не коптило. — Они на нашей стороне. Не бойся.       Как Эйджиро мог бояться, когда Кацуки был готов защитить его от всего? Когда его ладонь — его, слабого и насквозь больного — защищала сердце Эйджиро сзади, там, где он был уязвимее всего?       Духи и правда любили его. Наверняка им нравилось его глубокое уважение к ним. То, как он, диковатый и необузданный, смирел и следил за словами на священной территории. То, как, прежде чем войти сюда, он застыл у поросли гибких лиан и попросил разрешения войти.       Это не было молитвой, Кацуки их не знал. Но было общение. Особенное мгновение, свидетелем которого они стали случайно, хоть и закономерно.       Он никогда этого не скрывал. Они просто не замечали прежде.       Эйджиро понизил голос до шёпота:       — Я верю.       — Так… — Изуку задумчиво поджал губы, а уголки рта всё равно скользнули чуть вверх. — Есть что-то, что вы хотели бы сказать? Давайте исповедуемся друг другу? Откроем любую ложь.       Кацуки приложил руку к груди с самым трогательно-невинным видом.       — Я был честным человеком и законопослушным гражданином…       — Мы на священной территории! — Изуку засмеялся и пихнул его в бок локтем. — Ты не можешь лгать здесь, Каччан!       Глаза его, когда он вот так смотрел на Кацуки, когда так им любовался, сияли. Эйджиро знал, что для него они никогда не будут сверкать так же. И ему было легко от этого. Были вещи, на которое невозможно было повлиять. Он понимал. Вряд ли Изуку любил Кацуки сильнее, но однозначно любовь его была другой.       Так тоже было хорошо.       Эйджиро наблюдал за тем, как после короткой и шутливой перебранки Кацуки ссутулился. Так его лёгкие могли работать чуть легче, ничто на них не давило. Ему было бы лучше, если бы он сидел. Если бы не упрямился и не прыгал выше головы. Но Кацуки делал, что хотел, и сейчас он хотел быть с ними наравне. Упрямый, восхитительный, воин.       Изуку молчал, ожидая. Эйджиро молчал тоже. Тоже ждал. Кацуки мелко сглотнул и посмотрел на них по очереди, как-то уязвимо, непривычно открыто.       — Я сожалею о многом, — сказал внезапно. Так честно, так откровенно. Звучал низко и хрипло, почти урчал. — О времени больше всего. Сами понимаете.       Изуку мягко привлёк его ближе и заурчал в висок:       — Расскажи нам больше, Каччан. Мы хотим услышать.       Кацуки фыркнул — Эйджиро показалось, что бессильно. Взгляд, который Кацуки поднял на него, таким и был. Обречённым. Болезненным. Будто его душа кровоточила.       Всё, что Эйджиро мог, это стиснуть руку вокруг его талии крепче. Вжать кончики пальцев в его гибкие бёдра, в тугое и натянутое пространство мышц под ними. Ужаснуться внутренне его худобе, будто никогда прежде Эйджиро с ней знаком не был.       — Я хотел чертовски много всего сделать, — голос Кацуки растворился между ними столпом искр. — Мне жаль, что не успею. Вам придётся, понятно? Я оставлю вам список.       — Тот самый? — Эйджиро слабо улыбнулся. Красные глаза вонзились в него цепко, раздражённо закатились.       — Тот самый я сжёг и сожрал, тупица. Напишу для вас другой.       Эйджиро покачал головой с тихим смехом. Порой ершистость Кацуки била рекорды — не сегодня, конечно, не сегодня. То ли духи, то ли обстановка сдерживали его. А может, дело было в том, что он просто не хотел излишне ерепениться этой ночью. Эйджиро сомневался насчёт причин.       Изуку зарылся в волосы Кацуки пальцами и притянул его к себе ближе. Он был достаточно высок для того, чтобы спокойно целовать их обоих в лбы и макушки, но ему просто нравилось тактильно взаимодействовать с ними. Эйджиро видел, что и Кацуки это нравилось. Чувство сильных рук, управляющих им. Доверчивое следование ладоням, не разжимающим хватку на его руках никогда с первого мгновения между ними.       Они были созданы друг для друга. Но Эйджиро — Эйджиро для них обоих. И они для него — вместе.       Вот чем они были.       — Эй, Каччан, — Изуку прижался губами к его макушке и потёрся о волосы кончиком носа. — Что бы ты хотел сделать в первую очередь?       Кацуки слабо пихнул его в живот локтем.       — Я это делаю вотпрямщас, чтоб тебя, — он оскалился, но враждебности в этом не было. — Не заговаривай мне зубы, сволочь.       Жизнь с ними была подобна американским горкам. Или любому другому скольжению более-менее по прямой. Дорожке-треку в Audiosurf, если угодно. Кочки, горки, завихрени, но всё это предсказуемо и преодолимо. Даже если формы повторяли изгибы кишок, без разницы, это было им по силам.       А иногда случались эксцессы. Всякие разные, абсолютно. Откровения посреди ночи до самого утра, когда спать хотелось, но не смелось. Шуточные перепалки, бои подушками, неплановые срывы с места на машине Хитоши, чтобы добраться до окраин города и устроить там пикник.       Споры, перерастающие в ссоры. Ссоры, заканчивающиеся разбитой посудой, но никогда — не кулаками. Ссоры, приводящие к примирениям. Через тернии.       Эксцесс готов был вот-вот созреть и взорваться. А когда это случилось, Эйджиро перенял эстафетную палочку:       — Я жалею, что был труслив.       Изуку захлопнул рот так быстро, что щёлкнули челюсти. Две пары глаз уставились на Эйджиро: одни испытующе, другие в ожидании. Эйджиро нервно сглотнул и почувствовал, как щёки слегка залило теплом. Как пальцы Кацуки сжались на ткани рубашки у него между лопаток. Как ладонь Изуку мягко погладила бок, который согревала.       Он готов был рассыпаться. Но не был один. Никто не спешил его перебивать или затыкать. Ему давали выговориться — хах, будто никогда такого не было. Поэтому он продолжил.       — Я не был достаточно смелым, когда это было нужно. Я бы хотел, чтобы на меня всегда можно было положиться, но я знаю, что это было невозможно слишком часто. Мне жаль.       — Всё не так, Эйджиро, чтоб тебя, — Кацуки вздохнул и привалился к его боку своим. Каждый раз, когда он выдыхал, тепло его тела немного растворялось, отдаляясь. Но Эйджиро нравилось то, что он был горячим, жилистым и живым. — Случилось много всякого дерьма, к которому мы не были готовы. Никто из нас. Но посмотри, где мы теперь. — Он ухмыльнулся и навалился на Эйджиро сильнее, так, будто хотел повиснуть на нём. Эйджиро принял вес его тела без особых сложностей. — Я на тебя опираюсь, а ты меня держишь. Ёбаное ж хуюдо.       — Каччан! — Изуку ахнул, рассмеялся и покачал головой. Глаза его сияли, когда он посмотрел на Эйджиро, всё ещё легко держащего на себе вес тела Кацуки. — Что он пытается сказать, Эйджиро, так это что быть напуганными было естественным. Опускать руки и не знать, что делать. Никто не знал. Мы пытались, как могли.       Кацуки хмыкнул. В его радужках пылало и горело ярче, чем мог огонь, даже если бы вокруг них пылал пожар. Сияние в них было ровное и уверенное. Непомерно сильное.       — Для меня ты достаточно надёжный.        А Эйджиро смотрел на него, и смотрел, и смотрел, и больше всего на свете хотел никогда не разжимать рук. Никогда не разрывать это тёплое, тесное, крепкое объятие между ними тремя. Никогда не отпускать его. Никогда не узнавать, каково это, терять безвозвратно и истекать кровью заживо.       Когда Кацуки умрёт, Эйджиро знал, третьему места не будет. Они с Изуку выйдут из берегов, пронесутся над миром цунами и смерчами. Будет много пустого места, будет много боли, но никогда больше никого больше никто из них не сможет полюбить.       Изуку останется с Эйджиро до конца, или Эйджиро останется один. Он не сможет никому так довериться и доверить себя. Он всегда будет нуждаться в них, цепляться за них и мечтать о них. Во всём мире не могло больше существовать даже намёка на его человека, на его людей.       Изуку склонил голову и заглянул ему в глаза. Маленькая улыбка забавно изогнула линию его рта, сделалась почти игривой. Ему не нужны были слова, чтобы поддерживать. У него были прикосновения и взгляды, которые он берёг только для них с Кацуки. Какие-то жесты, которыми не делился ни с кем больше, кроме них двоих.       Как Эйджиро мог его оставить? Как мог он не любить его?       Как могла между ними быть не любовь?       Разве можно так заботиться о ком-то, на кого плевать?       Изуку подался ближе и потёрся о его висок носом. Щекотно выдохнул, поцеловал в скулу и мурлыкнул в ухо, что всё будет хорошо. Эйджиро ему верил. Поэтому всё было.       Потому что все вместе они друг другу верили.       Кацуки глухо фыркнул.       — Думаешь, тебя пронесло? — костяшки его пальцев мелькнули среди пушистых волос Изуку и вонзились в край ухо. Глумливая улыбка коснулась губ. — Твоя очередь. Пока не сознаешься, мы отсюда не уйдём.       — У нас нет столько времени, — Изуку сокрушённо выдохнул, умело маскируя шутку за излишним драматизмом. Эйджиро пихнул его бедром. Изуку молчал ещё какое-то время, поджимал губы. Эйджиро видел, как он нервничал. Он это точно знал. Изуку поднял голову и выдавил улыбку, и в этот момент казался таким раненым. Таким уязвимым и виноватым.       Медленно, он подобрал все нужные слова.       — Я сожалею, что меня с вами не было.       Эйджиро задохнулся в его боли. В своей собственной. Перехватил руку Изуку и сжал ладонь в своей.       — Ты не мог знать…       Изуку в ответ только мягко качнул головой. Он не пытался казаться сильным, но старался быть честным и не скрывать чувств сейчас. Поэтому говорил откровенно, с лёгкой улыбкой на губах:       — Дело не в том, знал или нет. Я хотел, чтобы вы ни в чём не нуждались, и старался сделать всё для этого. Чтобы потом у нас было столько времени вместе и возможностей. Не тратить время на работу. Не отвлекаться. А в процессе поставил что-то превыше вас.       Кацуки шумно выдохнул и коснулся его щеки кончиками пальцев. О, сколько нежности было в этом простом прикосновении.       — Ты, — хрипло выдохнул он, — боролся за нас. Все твои обмороки, Изуку, все твои дерьмовые командировки и чёртовы подработки ночью… Твои слёзы. Если я за что и зол на тебя, так это за то, что ты выбрал проживать это в одиночестве       — Я не был один, — Изуку накрыл его ладонь своей и нежно потёрся о неё щекой. Повернул голову, прижался к внутренней стороне губами. Сейчас, когда его гниющая боль была наконец обнажена и сочилась, в глазах у него стояли слёзы. Он старался улыбаться, но губы дрожали. — Это у вас меня не было.       Тихо горела свеча. Кудзу с едва слышным шелестом покачивались на окнах, сквозь которые слабый лунный свет затекал туманом. Ночь была в самом разгаре. Орлеан пел и горел, тлел молитвами. Неподалёку проехала машина, шелестя галькой.       Кацуки молчал. Эйджиро видел, что он хотел что-то сказать. Изуку мягко склонил голову и прикрыл глаза. Тёмные ресницы на бледной коже ладони Кацуки казались чернильными разводами. Зелень глаз обратилась мистической.       Кацуки провёл подушечкой большого пальца под его левым глазом.       — Я держу тебя, — сказал вдруг. Улыбка появилась на его лице — сильная, уверенная. — Ты здесь. И я держу тебя.       Эйджиро положил ладонь Изуку на бицепс. Медленно и едва ли касаясь, провёл до плеча и дальше, по перекату, пока не добрался до шеи. Её обернул ладонью, спрятал заднюю сторону шеи в собственном тепле.       — Я тоже, — лихорадочно выдохнул, сглотнул сухость во рту. — Я тоже держу.       Изуку слабо рассмеялся. А Кацуки вплёл пальцы ему в волосы и дёрнул на себя, вжался в его лоб своим и широко раскрыл глаза.       — Мне срать, что было раньше. Где ты там был, где тебя не было. Слышишь? Сейчас ты здесь, с нами. В церкви на задворках Нового Орлеана. Вокруг ночь, а ты в белом, и тебя видно. Ты здесь, и ты, — он перевёл взгляд на Эйджиро, имея в виду и его тоже, — вы смелы. Вот это важно. Нет смысла сожалеть.       — Если ты так говоришь, — Изуку коротко посмеялся. Кацуки качнул головой, вжался лбом крепче, сминая чёлку.       — Мне страшно, но вы со мной, — прошептал он, — и вы готовы стать моими мужьями. Весь ваш путь был сюда, так… почему вы жалеете? Вам жаль, что вы…       Он замолк, но ему и не нужно было заканчивать. Каким-то образом было понятно, о чём именно он молчал. Эйджиро притянул его к себе ближе. Не для чего-то конкретного. Ему было необходимо просто показать, что он был рядом.       — Мы не жалеем о том, что любим тебя.       Кацуки сдавленно фыркнул и сверкнул на него глазами. Брови забавно изогнулись.       — Ещё бы вы жалели.       Изуку засмеялся и поцеловал его в уголок рта. Один из нежнейших поцелуев, что они разделили за столько лет.       — Ты такой бунтарь, — игриво мурлыкнул он, а потом всхлипнул. — Я люблю вас.       Ему не нужно было слышать ответ. Он знал, что они его тоже любили.       Тихо, Изуку плакал посреди церкви. Вокруг них было темно и пусто, и в углах застыли летучие мышцы. Под скамейками скреблись мыши, за деревянными дверями, ведущими внутрь церкви, казалось, и вовсе кто-то бродил.       Кацуки не пытался его успокоить. Вместо этого притянул к себе ближе, позволил спрятать лицо в перекате плеча, в мягкой коже шеи. Эйджиро перебирал мягкие волосы Изуку, накручивал упругие кудри на костяшки пальцев. Ночь мерно тлела.       Кацуки запрокинул голову. Звёзды сверкали у них над головами, заглядывали сквозь дыру в углу и окна. Отражались в его глазах. А когда он посмотрел на Эйджиро, радужки его были насыщенными. Сквозь Кацуки шла сил, которая пульсировала у Эйджиро внутри.       — Эй. Вы же подготовили клятвы?

* * *

      О том, что мантилья будет частью костюма Кацуки, Эйджиро и Изуку знали. Они сами выбирали её, без него, но с его разрешения. Они знали, какой она будет. Знали.       Но, когда она накрыла плечи Кацуки, когда он чуть склонил голову, позволяя им это, всё изменилось.       Медленно, Эйджиро отстранился. Перед ними с Изуку стоял молодой парень, одетый в брюки и белую рубашку, а поверх всего этого была аккуратно накинута мантилья. Белая, тончайшая, точно паутина, с вышивкой по краю, она струилась по его груди и спине. Красные глаза посмотрели в ответ.       Какими же яркими и тёмными одновременно они были.       Эйджиро смотрел на него, расслабленного и доверчивого, доверившегося им. И не мог отвести взгляда. Кацуки аккуратно коснулся кружева кончиками пальцев, потрогал вискозу и ухмыльнулся уголком губ. Он не был против. Не пытался сорвать её с себя.       Накидка была похожа на сатин. На плащ, под которым скрывались его крылья, особенно в лунном свете, который только сильнее выбелил почти прозрачную ткань. Кацуки был словно из другого мира. Словно специально пришёл к ним, чтобы обручиться с ними. Чтобы стать их.       Как его могли отпустить?       Эйджиро не знал, как его описать. Таких слов не существовало. Только "мой" зудело на языке. Мой — самый лучший. Мой.       Вокруг горели свечи, много, миллион точно. Миллиард горящих для них огней. Церковь пылала изнутри, а они были в центре этого мира, в тепле, в коконе уединения. И Эйджиро чувствовал, что это было правильно. Чувствовал, насколько сильно. Всё это пульсировало у него внутри.       Едва отведя взгляд, он увидел, как момент влиял на Изуку. Какими широко раскрытыми глазами тот смотрел на Кацуки, и не было в них ни сожаления, ни вины, ни сомнений. Он был здесь, весь и полностью. Он был здесь, абсолютно их. И он любовался.       В уголках его рта поселилась нежная улыбка. Этого в нём всегда было слишком много — любви. Может, больше, чем в ком-либо вообще. Весь он был здесь, в них и для них. Словно утрачивал себя, хотя Эйджиро знал, что это не было так. Изуку не хотел теряться, он хотел быть частью. И был.       Их взгляды пересеклись. Скулы Изуку залило красным, нежнейшим ярким оттенком. В этот раз улыбка получилась настоящей и искренней. Атмосфера вокруг них казалась такой хрупкой, почти хрустальной.       — Давайте начинать, — каким-то образом голос Кацуки её не нарушил. Низкий и спокойный, бархатистый, даже, вписался в неё. Стал частью рисунка. Эйджиро невольно снова пробежался взглядом по узору вышивки, по белоснежным складочкам ткани.       Он не мог поверить тому, что видел. Это ранило его. Но он чувствовал, что был уместным, и каждое его ощущение, каждое желание тоже.       Изуку перехватил руку Кацуки. Оплёл запястье пальцами, огладил внутреннюю сторону подушечкой большого пальца. Растёр рисунок вен под тонкой кожей, трепетно вздохнул. Коснулся губами, заглядывая в красные глаза с такой преданностью.       — Прости, ты просто… уфф, такой красивый.       Творилось что-то — что-то такое, чему в мире не существовало имени. В определении Эйджиро наверняка написал бы о кульбитах в груди, об узле в кишках, о трепете внутри. О том, как задрожали пальцы, как перехватило дыхание. Как в голове стало пусто, и только мысли о том, как сильно он любил, остались там. Единственные.       Ночь и рассеянный белый свет сбивали с ног мощью всего того, что он чувствовал. Он делал медленные, размеренные вдохи и такие же выдохи, и ему всё казалось, что он лопнет. Что весь этот мир попытается у него внутри уложиться в обхват грудной клетки, в гибкие дуги рёбер. А ему просто не хватит места для всего этого.       Что его собьёт, и в церкви стены, пол и потолок будут украшены к утру частичками его тела. Осколками костей, клочками волос, ошмётками кишок. Всем, чем угодно, но только сердце — сердце он хотел бы, чтобы сбереглось в ладонях. Оно уже было под завязку набитым.       Эйджиро перевёл дыхание. Его поражало, что, даже спустя столько времени вместе, он мог чувствовать что-то так ярко и сильно. Он был влюблён в чувство влюблённости, в любовь, в связь между ними. С ума сойти.       — С этого и надо было начинать, но теперь уже поздно. — Кацуки усмехнулся и отошёл к алтарю — недалеко, потому что рюкзак был у Эйджиро на плече, а трубка не была слишком уж длинной. Когда вернулся, в руках у него горела небольшая свеча. Её он протянул вперёд, между ними, давая им возможность самим взять слово.       Взгляд красных глаз насмешливо ошпарил Изуку.       — Кто из вас самый смелый?       Эйджиро ласково огладил костяшки его пальцев кончиками своих. Мазнул по плечу скулой, поцеловал и повернулся к Изуку. Глаза того из хитрых щёлочек распахнулись, стали большими. Такой Изуку, возмужавший, взрослый, казался безбожно юным и наивным. Таким, в которого Эйджиро влюбился несколько лет назад, а казалось, что целую вселенную.       Забавно было, как всё поменялось с тех пор. С чего они начали и где теперь были.       Улыбка коснулась его губ слегка дрожаще.       — Мы много говорили о первой встрече и впечатлениях, о выборах, о силе. Я думал о том, что сказать в клятве, и решил, что это не то. Это ты и так знаешь, — он видел, как немного напуганное выражение на лице Изуку сменилось широкой улыбкой и не смог не расслабиться тоже. Даже плечи опустить удалось с первого раза. Он чувствовал присутствие Кацуки и влияние ночи, силу, что окружала их. Тепло огоньков, мерное сияние звёзд. Всё было хорошо. — Изуку. Я хочу, чтобы ты понимал, насколько сильно я тебе благодарен. Если бы не ты, я не выдержал бы. Прости, Кацуки, но ты невыносим.       Кацуки фыркнул в сторону — специально, чтобы случайно не задуть огонь свечи, которую Эйджиро протягивал Изуку и которую тот поддерживал под его ладонь. Красные глаза лукаво сверкнули. Тени под ними были пляшущими, неверными, придавали мистицизм, которому нельзя было не верить.       Настоящее дитя ночи.       Даже если Кацуки и хотел сказать что-то, он не стал. Сейчас право слова было только у Эйджиро, и он пользовался этим, чтобы быть предельно честным. Пусть голос его дрожал, а дыхания не хватало, и рассвет медленно, минута за минутой, подкрадывался к ним, никто его не торопил.       Он протянул вторую руку Изуку, только чтобы сплести их пальцы. Чтобы узнать, насколько они были ледяными — такими же, какими были его собственные наверняка.       — Мы… видели, как ты старался для нас, но я ничем не смог тебе помочь. Прости меня. Если… — нервно, он сглотнул. Изуку наконец-то моргнул. — Если ты зол на меня, я готов сделать всё, чтобы вымолить у тебя прощение. И ещё больше, чтобы никогда больше не сделать этих ошибок снова.       Медленно, будто не веря, Изуку качнул головой из стороны в сторону.       — Я бы повторил всё, если бы у меня была такая возможность, Эйджиро.       В его признании было больше, чем казалось. Эйджиро показалось, что что-то в нём с щелчком выправилось. Какая-то новая дверь открылась, старая захлопнулась. Ещё одна рана была очищена и залечена. Больше ничто не болело.       Эйджиро улыбнулся шире, несмотря на то, как сильно ему в этот момент хотелось расплакаться. Изуку прощал его, но заслуживал ли Эйджиро это прощение?       — Было так много сложностей, чёрт, я… — он резко выдохнул и встряхнул головой. — И все те моменты, когда хотелось опустить руки, да? Бросить всё. Когда не получалось. Но мы их преодолели. Может, всё дело в любви? Уверен, что да.       Ладонь Кацуки коснулась его волос, пальцы зарылись в пряди на затылке. Чёрные, они больше не выделяли его из толпы, не линяли на футболки и полотенца, и теперь их трогали чаще. Это было приятно. Под его прикосновениями, Эйджиро невольно расслабился, хотя даже не заметил, как натянулся тетивой снова.       Кацуки насмешливо сощурился.       — Ты такой чувствительный сегодня.       — А тебе не терпится подрыгать языком в такт, да?       Смех Кацуки звучал тихо, едва ли слышно. Видеть его таким, лёгким и улыбающимся, с искрящимися, полными гордости глазами было чертовски хорошо. Как будто духи разом запели.       Трубка канюли тянулась вокруг них троих. От рюкзака у Эйджиро на плече, за спиной Изуку, к лицу Кацуки. Все трое, они были связаны, но не ею. Не общим воздухом, не белыми одеждами — чем-то куда более важным. Более весомым и крепким. Чем-то, что не могла разрушить смерть.       Эйджиро чувствовал, как освобождался от всего вообще. Будто сквозь боль и слёзы, его крылья выросли. Все в крови, они были связаны колючей проволокой долгое время. А теперь кто-то срезал её, освободил их, и он мог расправить их. Смахнуть грязь, взлететь. Вот таким он себя чувствовал.       В глазах Изуку стояли слёзы, в который раз за эту ночь. С нежной улыбкой, Эйджиро коснулся шрамов на его костяшках губами.       — Впереди нас ждёт немало. Я верю, что мы сможем преодолеть и это тоже. Да, Изуку? Если ты пойдёшь по этому пути со мной, я сделаю всё, чтобы ты плакал только от радости. Чтобы ты был счастливым.       Несколько слезинок сорвались с густых ресниц, но Изуку зажал губу между зубов. Заставлял себя улыбаться, и из-за этого выглядел таким разбитым, просто чудовищно. Даже зная, что всё было хорошо, Эйджиро не мог успокоить своё сердце. Оно стонало и просило забрать эту боль, разделить её, хотя бы.       Кацуки склонил голову и прижался к плечу Изуку виском в одном из самых трепетных прикосновений, что он вообще позволил себе за всю их совместную жизнь.       — Эй. Если хочешь плакать, плачь. — Изуку перевёл взгляд на него, брови изогнулись у переносицы, убаюкали глубокие морщины между. Ещё две мокрые тропинки развернулись у него на скулах. Кацуки вытер одну костяшками пальцев. — Ты на священной территории, здесь нельзя лгать. Не держи.       — Я уже так устал плакать, — Изуку хрипло неловко засмеялся и потёрся о кисть Кацуки скулой. Поцеловал основание большого пальца и поднял пылающие глаза на Эйджиро. — Кто тебе разрешил снова меня доводить? Удушу тебя ночью.       Эйджиро улыбнулся.       — Объятиями.       — Подушкой.       — Угрожать на священной территории тоже нельзя.       Изуку рыкнул.       — Тогда я буду так сильно тебя любить, что ты сам себя удушишь.       Эйджиро рассмеялся.       — Согласен, — а в виду имел "с тобой — на всё". Он видел по глазам, что Изуку понял. Сложно был не, наверное, когда отлично знал его.       В этот момент он сам вдруг подумал, что "согласен" имело множество значений. И сказав его, он затрагивал каждое. Что это было больше, чем просто слово, больше, чем просто шутливый спор. Больше, чем привычные им подколы. Штамп в паспорте не смог бы связать их хотя бы в половину так же крепко.       Изуку хитро сощурился.       — Ты пожалеешь, — пообещал со сладкой улыбкой. Эйджиро расслабленно оперся на одну ногу.       — Заставь меня.       Кацуки беззвучно засмеялся, задрожали его плечи. Широкая ладонь Изуку накрыла его затылок, слабо смяла ткань мантильи. Аккуратно, он поправил её, и Кацуки выпрямился, снова поворачиваясь к Эйджиро лицом.       И только сейчас Эйджиро подумал: может быть, он молчал так долго потому, что собирался с силами. Потому, что ему было тяжело. Он хорошо держался, но было видно, что устал. Время было позднее, плюс весь день они готовились, а ещё столько времени на ногах…       Канюля блестела издевательски.       Эйджиро решил, что не будет ждать, пока они все выговорятся. Свою клятву к Кацуки он хотел озвучить сейчас же. Пока его свеча горела, он мог это сделать. Он чувствовал, что его поддерживали. Изуку шагнул к алтарю и вернулся со свечой, которую тоже протянул ему. Эйджиро знал, почему.       Лёгкий ветер проник в церковь, поиграл с огоньками. Спел им, а они ему станцевали. В мягком оранжевом море бликов Кацуки и Изуку наблюдали за Эйджиро с нежными улыбками, с открытыми выражениями на лицах. С теплом в глазах, какого нигде на Свете больше не было.       В любой реальности и небыли, где только было можно и нельзя, больше их не было. У Эйджиро — они были. Он не хотел ни с кем делиться.       Он решительно выпрямился и посмотрел Кацуки в глаза. Вторая свеча была для него. Едва он протянул ему руку, пальцы Кацуки — ледяные от недостатка оксигенации и нервного напряжения, подрагивающие, узловатые — вплелись между его и сжались замком. Чудом, свеча устояла.       Эйджиро нравилось это чувство. Чувство, что он не был один. Он не был один. Он был — не один.       — Когда ты сделал предложение, о, я был так рад, ты знаешь, — он усмехнулся. — Но потом до меня дошло, что придётся готовить клятвы. Что я мог пообещать тебе? Чего не обещал? Чего ещё ты от меня не слышал? Так много всего, что я хочу тебе сказать… И тогда мне вспомнился тот день. Помнишь его? День, когда мы поехали к твоей матери, чтобы всё ей рассказать.       О, ещё бы он не помнил.       Они откладывали его, как могли. Каждый раз находили отговорки, лишь бы не ехать, и сами же поддерживали ложь. А потом всё же решились. Ранним холодным и туманным утром Кацуки растолкал Эйджиро. Он сказал:       — Поехали, — тоже холодный и туманный. Его взгляд уже был запертый.       Эйджиро не задавал вопросов.       Его искренне поражало то, как Кацуки был похож на мать. И в то же время как сильно от неё отличался. Было чудом то, что она пустила их на порог. Привычно, мазнула неприязненным взглядом по Эйджиро, даже здороваться не стала.       В гостиной, она закурила. Солнце проливалось внутрь поразительно уютного дома, прибранного, светлого. Рассчитанного на большую семью, а не на двух человек. На полках стояли фотографии с ней и мужем, двумя мужьями. Ни одной рамки с маленьким сыном.       Кацуки в общих чертах рассказал о том, что происходило. Звучал ровно, почти равнодушно. Был в себе замкнут, защищался заведомо. Ни разу Мицуки его не перебила. Курила молча, слушала, чуть склонив голову. Не сводила с сына взгляда.       На что надеялся Кацуки? А на что надеялся Эйджиро? Всё шло неплохо. Эйджиро поверил, что, может, в этот раз всё будет иначе.       Но затем Мицуки открыла рот, и на этом чудеса прекратились.       — Всего лишь какой-то жалкий рак, — холодно усмехнулась она. — От него не умирают, несносный ты мальчишка.       — Ты себя слышишь? — голос Кацуки превратился в рык, а ладони в кулаки. Костяшки выбелило напряжением. С лицом, точно его ударили, он — не казался — был уязвимым, открытым, совсем молодым. Впервые Эйджиро понял, насколько страха в нём скопилось. — Тупая карга! От него как раз и умирают!       — Не ори в моём доме, — оборвала его Мицуки. А Кацуки застыл посреди комнаты. Одинокий, дрожащий от боли и обиды. Как же сильно Эйджиро хотелось его обнять. Не сразу, он решился подняться с места. Мицуки его проигнорировала — и слава всесильным.       Кацуки неверяще посмеялся. Смех так же резко оборвался на низкой ноте.       — Ты прикалываешься, да?       Мицуки сморщила нос — прямо как он, совсем как он, точь-в-точь как он. Затянувшись поглубже, выдохнула густое облако дыма. Ей было плевать. Ей, матери, было плевать на него. В глазах по-прежнему стоял холод.       — Не преувеличивай. У тебя не последняя стадия. Может, если повезёт, вылечат. На дворе не двадцатый век, медицина многое может.       — Да что ты вообще знаешь об этом, сволочь, — сквозь зубы выдавил Кацуки. Взгляд его диких глаз резко переместился на Эйджиро, как только тот появился в поле его зрения и обвил рукой плечи.       — Пойдём, — шепнул он. Отчаянно, ему хотелось укрыть Кацуки собой всего, полностью, вообще. Спрятать от этого мира, от боли, от женщины, что произвела его на свет, но матерью так и не стала. Отказалась от него, как только он перестал слушаться.       Эта идея была плохая с самого первого мгновения. Зря они надеялись на что-то. Этого человека давно пора было вычеркнуть.       Кацуки был бледен, лицо его было усеяно каплями пота. Губы были сжаты в тонкую полосу, белую, тугую. И только глаза оставались яркими и живыми — он боролся. Никогда не переставал. Вся жизнь Кацуки была сражением.       Мицуки презрительно фыркнула и выдохнула дым в их сторону.       — Может, лучше так, чем подставлять зад двум пид-       Удержать Кацуки Эйджиро просто не успел. Кружка пронеслась через комнату и разбилась о стену с оглушительным грохотом, растеклась по отделке уродливой кляксой. Потёки собрались на обивке дивана лужицами, пока не потекли по спинке к сидениям. Мицуки замерла лишь на пару мгновений, достаточных, чтобы осознать, что её не задело — к великому сожалению Кацуки, наверняка.       Когда Эйджиро тащил его, брыкающегося и рычащего, к выходу, крики и проклятья звенели от каждой стены в доме. Затихли только тогда, когда двери захлопнулись у них за спинами. Грохот хлопка задрожал в костях. Был так похож на выстрел.       Кацуки рвался. Эйджиро держал его крепко, обеими руками, не давал ему ни сбежать, ни сорваться. Удерживал рядом с собой, у себя, эту дикую отчаянную птицу. Теперь он был однозначно сильнее, несмотря даже на то, что Кацуки мог дать ему фору. Но Эйджиро хватило сил остановить его и схватить лицо ладонями, развернуть к себе. Их взгляды пересеклись, и несколько секунд он боролся с отчаянием в глазах напротив, обнажённой яростью, не прикрытой ничем болью.       Острая, она резала не хуже ножа. Эйджиро уже чувствовал, как истекал кровью. Боль Кацуки была осязаема.       Он прижался лбом к его лбу и шумно выдохнул. Переместил одну ладонь на затылок, запустил пальцы в светлые волосы и грубовато нажал. Не давал отстраниться, хотя Кацуки пытался. От хватки его пальцев выше локтей наверняка останутся следы — Эйджиро было плевать.       Он прижимал Кацуки к себе и заставлял его смотреть, заставил увидеть. И сам видел, каким разбитым Кацуки был. Растрёпанным, дрожащим, раскрасневшимся. Раненым. Тяжело дышал и коротко всхлипывал, а Эйджиро не знал, была его боль физической или нет.       — Пойдём домой, малыш, — прошептал он и прижался к подрагивающим, искусанным губам Кацуки своими в коротком поцелуе. — Всё будет хорошо. Я сварю тебе кофе. Изуку тоже скоро вернётся.       Пальцы Кацуки расслабились, медленно скользнули по рукам Эйджиро едва ощутимыми прикосновениями ниже, пока не обвились вокруг запястий. Какое-то время он стоял так, смотрел Эйджиро в глаза, будто пытался найти обман и в нём. Будто все слова его были ложью, и он тоже только и ждал момента, чтобы предать.       Этого в Эйджиро не было. Кацуки знал. Наконец, он медленно выдохнул. Голова его в руках у Эйджиро слегка сместилась, когда он кивнул. Эйджиро мягко улыбнулся и прижался губами к спинке его носа напоследок.       Конечно же, Кацуки не смог удержаться и не пнуть дверь от всей души. С той стороны рассыпалась визгливо-рычащая ругань, но её уже никто не слушал. Это была точка, которую Кацуки так сильно хотел поставить.       Путь до дома был в молчании. Единственными звуками было неразборчивое бормотание радио в такси и шумы города, проносящегося за приоткрытыми окнами. Было жарко, но рука Кацуки в руке Эйджиро оставалась ледяной.       Он хорошо держался, правда.       В комбини пошёл чётко по списку, в аптеке набрал только нужных лекарств. Неспешно нарвал веточек сакуры, чтобы поставить в вазу на кухонном подоконнике. Поиграл с соседской собакой, поворчал на мальчишку, который не смог её удержать на поводке (и всё равно растрепал пацану волосы). Во время разговора с Изуку привычно дразнился и ожидаемо расстроился, когда узнал, что сегодня они снова не увидятся.       И только в темноте генкана наконец сломался.       Держа его такого, сжавшегося, беззвучно плачущего, давящегося всхлипами и так отчаянно цепляющегося за него, Эйджиро мало что мог. Только обнимал крепче, а горячие слёзы разбивались о его руки. Вместе, они опустились на пыльный пол, но сейчас это не было важным. Ничто больше не было.       Эйджиро не знал, что делать. Никогда прежде он не видел Кацуки таким. Никогда прежде Кацуки не показывал себя таким. Он чувствовал, как ему было плохо, и в нём самом эта боль тоже пускала корни. В нём самом места для чего-то ещё тоже больше не оставалось.       — Я здесь, котёнок, — прошептал сдавленно, ткнулся в волосы носом и зажмурился. Белые пятна заплясали под веками, глазам было больно. Слёзы бежали из них, горячие и крупные. — Я рядом... Мы с этим справимся.       А Кацуки выдохнул вдруг:       — Я умру, — и в этот момент осознание настигло его. Именно в этот момент, Эйджиро знал, оно случилось. Понимание и принятие. Встреча лицом к лицу. Бежать было некуда, реальность их догнала.       Он не знал, что говорить. Он чувствовал, что Кацуки многого не говорил — тоже.       Но кто-то из них должен был стать другому опорой, и Эйджиро заставил себя улыбнуться. Знал, что Кацуки тоже прекрасно умел читать его, каждую его улыбку, все выражения были ему знакомы и как-то названы. Но сейчас это было нужно. Даже лживая, ненастоящая, эта улыбка заземляла их.       Он пересел так, чтобы Кацуки был у него на коленях, с ногами, обнимающими его бока. Поддерживая одной рукой под спину, второй он ласково и нежно касался лица, стирая с щёк слёзы. А Кацуки смотрел на него, и смотрел, и прекрасно всё видел. Он знал.       Эйджиро подался ближе и невесомо поцеловал его в губы. На собственных отпечатался вкус горькой соли, медь крови. Новый, незнакомый привкус того, что теперь было с ним.       — Но пока ещё не умер, — прошептал Эйджиро. В нём не было уверенности, но он удерживал её для него. Кацуки нужно было во что-то верить. — Это случится, но не скоро. Сейчас мы в порядке. Оставайся со мной.       Он гладил его щёки, припухшие от слёз, мокрые и горячие. Водил по коже кончиками пальцев, зачёсывал волосы назад, обнажая лоб. Вряд ли эти слова были теми, что стоило говорить в подобной ситуации. Но они помогли. Кацуки был здесь, не запирался в себе. Его взгляд был переполнен страданием, но оставался привязанным к Эйджиро. Сконцентрированным на его лице.       — Я, — хрипло выдохнул он и коснулся ключицы Эйджиро подушечками пальцев, поднялся выше, до мерно пульсирующей артерии, — не хочу вас оставлять.       Эйджиро мягко качнул головой. Поднял его ладонь и потёрся о внутреннюю сторону щекой. Замер так, с лицом, вложенным в неё.       — Ты всегда у нас будешь.       В тот вечер, обнимая Кацуки обеими руками и перебирая его волосы, Эйджиро чувствовал, что всё менялось. Его мир начал крутиться в другую сторону. Планета раздвоилась, и они оказались на неправильной её стороне.       Кацуки дышал медленно и глубоко, вымотанный днём. А Эйджиро думал о том, как сильно тут не хватало Изуку. Потому что этой боли было слишком много для них двоих. И потому, что он заслуживал того, чтобы знать. Быть частью этого всего больше.       Этот день был в числе худших. Но, как и все дни, он закончился.       Вспоминать его Кацуки не любил. Вот и сейчас, стоя напротив Эйджиро, только слегка дёрнул уголком губ и беззвучно хмыкнул. А Эйджиро смотрел на него, красивого безбожно, просто невероятно, этими его греховными глазами, в которых не было страха, но была жизнь, и кружева, обрамляющие его лицо самым бережным из прикосновений.       Взгляд Кацуки был сильным. Эйджиро готов был опуститься перед ним на колени прямо сейчас и склонить перед ним голову.       — Я знаю, о чём ты подумал в первую очередь, — Эйджиро понимающе улыбнулся, чуть крепче зажал пальцы между своими и свечу, — но моя клятва будет не о ней. Наверняка ты помнишь, что я сказал тебе тогда.       Кацуки легко кивнул. Едва заметная улыбка дрогнула в краешках его рта. Что-то лукавое мелькнуло в глазах.       — Ты говорил многое, потому что я был размазнёй.       Эйджиро мягко приблизился к нему и прижался ко лбу в одном из самых знакомых им проявлении чувств.       — Я сказал, что мы тебя не оставим. Даже если будешь отбиваться руками и ногами, кусаться, плеваться ядом, грозиться подорвать здание с миллионом человек внутри, — он улыбнулся шире, неконтролируемо, искренне, — мы останемся с тобой. Даже синдром спасателя Изуку не перевесит. Миллиону невинных людей мы предпочтём тебя, Кацуки.       — Это правда, — хрипло подтвердил Изуку. Кацуки бледно усмехнулся. Эйджиро сделал вздох перед прыжком.       — Я жалею о некоторых вещах, но знакомство с вами точно не одна из них. Это честь, быть любимым тобой. Спасибо, что выбрал нас.       Он видел, как в глазах Кацуки загорелось тёплое и нежное, трепетное. Заблестело слезами, что так и не пролились. Он был сильным, когда можно было дать себе слабину, но, если честно — если честно, Эйджиро любил это в нём. То, насколько много жизни в нём было. То, насколько сильно он был настоящим, искрился и горел.       Кацуки едва слышно фыркнул, качнул головой и немного склонил её вперёд. Смотрел вроде бы из-под чёлки, а враждебности всё не было. Кто бы мог подумать столько лет назад, что приручить его возможно?       — Эта жизнь выдалась не лучшей, да? — он ухмыльнулся, уголок губ приподнялся сильнее, остро. Затем хмыкнул и выпрямился снова. Снова сильный и настоящий. — Но в ней есть вы. Это уже делает её особенной.       Изуку издал глухой звук горлом и сделал к ним последний шаг, прежде чем объятия снова замкнулись. Стоя так, посреди церкви, втроём, они были совершенными и совершёнными. Слепленными друг для друга, ради этого момента и ещё миллиарда подобных, разделённых поровну.       Наконец, Кацуки принял свечу. На белом воске чёрные ногти смотрелись особенно. Золото огня рассыпало по его влажным скулам и чувственным губам нежные танцующие блики, выцеловало кончик носа и волевой подбородок.       В красных радужках они отразились искрами. В чёрных зрачках — всполохом загоревшихся звёзд.       — Земля была создана около четырёх с половиной миллиардов лет назад, — голос его пролился между ними чарующе и низко. Тихий, пленил и привлекал. — Она образовалась из солнечной туманности, пыли и газа. Спустя ещё очень много лет появилось то, что теперь мы называем жизнью, — ненадолго, Кацуки замолчал. Дыхание его было ровным и размеренным. Он был в порядке. Лёгкая улыбка ощущалась теплом. — В нас всех есть остатки этой пыли. Когда придёт время, мы истлеем и вернёмся к вселенной в том виде, в каком она создала нас. Станем её частью. Но. Мы прошли очень длинный путь, от формирования планеты до этих дней, до нашей встречи. То, что мы родились в одной стране, поступили в один университет, и нас поселили в одну комнату, всё это было не просто так.       Улыбка на лице Изуку получилась яркой и широкой. Тепло ладони горело на пояснице.       — Может быть, в прошлой жизни мы тоже были вместе, — прошептал он, мягко вплетаясь в слова Кацуки. — И, может, мы любили настолько сильно, что нас снова притянуло. И с каждой следующей будет тянуть только сильнее, потому что любим мы тоже сильнее.       Эйджиро не мог сдержать ответной улыбки, хотя внутри у него скомковалась тяжесть. Её хотелось вынуть и оставить где-нибудь под деревом, закопать в путаных корнях, как клад. Тяжесть, сотканная из страха и вины, много чего ещё, что жило в нём, паразитировало и отравляло. Всё то, что родилось в нём, но чем он сам стал. И оно сидело в нём, навязчиво шептало о том, что время существовало и шло быстрее, чем казалось. Даже если его ход был незаметным, он оставался неостановимым.       Он был трусом. Много чего они упустили из-за страхов, не попробовали и сожалели. Но даже таких, Кацуки их любил, двоих. Смотрел на них так, что голова кружилась. Было что-то у него в глазах такое, особенное и сокровенное, и он не прятался. Каждый раз, выходя из душа раньше или лёжа в кровати сейчас. Когда две-три капельницы за раз наполняли его, а вокруг катетера под ключицей растягивалась краснота, зудела, пульсировала и облезала.       Он описывал свои ощущения, как жидкое пламя. Рассказывал о пытках, когда по венам пускали горячий раствор. Что это могло сводить с ума, если делать быстро. Шутил, что до сих пор это делали, просто медленно, осторожно, ведь сердце могло не выдержать нагрузок. Бесконечно сильный, а в глазах трепет и уверенная, тихая, ровная любовь к ним. Гордость ими.       Может, они и не были лучшим решением. Может, для него существовали варианты и получше. Но он прекратил свои поиски, едва их встретив. Больше ничему ему не было нужно.       Они и были той вселенной для него. Вселенной, что была нужна ему, но не той, что забирала.       Не та была бессердечной сукой. Может, тоже кого-то потеряла.       Ладонь Изуку легла на бледную щёку Кацуки. Подушечка большого пальца огладила скулу, мягко скользнула под нижним веком, там, где вены и сосуды просвечивали сквозь тонкую кожу. Кацуки склонил голову и прижался к ладони в ответ. А Эйджиро коснулся второй щеки, нежно и трепетно. Кацуки улыбнулся с закрытыми глазами.       Он не был доверчивым, его было трудно понять и ещё труднее приручить. Но доверие к ним в нём не имело ни границ, ни условий. Просто существовало — как и он — для них, чтобы быть их.       — Однажды настанет утро, но не для нас — мы будем звёздной пылью, — его шёпот по коже скользнул щекоткой, ласково и чувственно. Отозвался в сердце, резонируя в венах. — Я чувствую частицы вас в себе и знаю, что мои вы тоже чувствуете. Я не смог бы не выбрать вас.       Он открыл глаза, и лунный свет выкрасил их алым всполохом. Тончайшее плетение мантильи стал похож на нимб. Эйджиро пропустил выдох, слишком заворожённый. Кацуки был спокойным, спуская крючок.       — Солнце погаснет. Но моя любовь к вам — никогда.       — Ты разбиваешь мне сердце, — бессильный шёпот Изуку отразился в тишине церкви откровением. Изуку переместил руку Кацуки на затылок и ткнулся в висок носом, боднул лбом. Эйджиро видел замкнутое в контуры его тела страдание, что билось внутри, но наружу не выходило. Он был уверен, что позже, когда останется наедине, Изуку хорошенько выпустит всё       Кацуки слабо склонил голову в ответ, прикрыл глаза. Он был, казалось, опустошён заранее. С едва заметной улыбкой, острыми скулами и уставшим выражением лица. Он нуждался в отдыхе. Он нуждался в том, чтобы ему дали лечь. Но сам от этого отказывался.       Он.       Умирал.       Но был здесь, с ними. А Эйджиро чувствовал себя так, словно все они были созданы, чтобы их нити перетянулись между собой и растянулись крепко сплетённой верёвкой. Где-то здесь она снова расходилась.       Но сначала шёл узел. Вот это был он. Эта ночь, и эта церковь, и все эти слова — тугие петли плетения.       Эйджиро осторожно выскользнул из их объятия. Взял последнюю свечу и протянул её Кацуки, и тот передал Изуку с едва заметной улыбкой в уголках рта. Медленно, Изуку вдохнул, всё так же поджимая губы и сурово выводя подбородок вперёд. Он был упрямым, и умел брать себя в руки. Когда он выпрямился, он был весь переполнен решимостью.       Их маленький круг был замкнут, как только он взял свечу. Взгляд обратился к Кацуки. Голос звучал ровно и уверенно.       — Когда я тебя увидел, мне показалось, что я знал тебя вечность и столько же искал. В тот самый момент я как будто нашёл сразу всё, вообще всё, что искал. Потом появился ты, — он перевёл пылающий взгляд на Эйджиро, — и я понял, что больше ничего не нужно. У меня в голове постоянно были мысли о том, что мы могли бы сделать все вместе. Типа, дом, машина, большая слюнявая собака, ленивая кошка с гладким чёрным хвостом. Завтраки-обеды-ужины, сад на заднем дворике, цветы на переднем. Разговоры до самого утра, кино с вином. Для меня поиски завершились на вас двоих — вот что я понял. И меня это напугало.       — Могу себе представить, — слабым шёпотом ответил Эйджиро. Изуку внезапно улыбнулся. Поначалу глаза его остались всё такими же цепкими, но затем потеплели, заискрились, улыбка стала шире.       — Да… Я думал: мы ещё слишком молоды, неужели это на всю жизнь? Не слишком ли рано? Как мы со всем этим справимся? Как я смогу выбрать? Я по-настоящему страдал, когда думал об этом. Я не хотел выбирать. Я не хотел делать больно кому-то из вас. Мне было легче отступить, чтобы вы были вдвоём, мне было бы спокойнее, если бы я знал, что не причинил вам боли. Я не верил, что кто-то из вас сможет выбрать меня.       — Это не так, — хриплый голос Кацуки прозвучал тихо. Улыбка на лице Изуку стала ярко грустной, он опустил голову. Пламя мягко высветляло кончики вьющихся прядей у него в чёлке, золотило длинные ресницы и выцеловывало веснушки. Зелень глаз казалась отчаянной.       Эйджиро протянул руку и вплёл пальцы в шлёвку его брюк. Слабо дёрнул. Изуку едва слышно посмеялся. С ним творилось что-то. Сейчас, когда он был таким честным и говорил о том, о чём почему-то прежде они не говорили.       — Я знаю, — он поднял глаза, и в них не было слёз. Только безграничная любовь. — Я рад, что ты такой бунтарь, Каччан. Если бы не ты, мне не хватило бы смелости. Я был счастлив, что ты это сделал. Всё оказалось так просто, и… — он осёкся, смешно выпучив глаза. — Точнее — точнее, нифига просто не было! Нам очень многое далось трудно, но мы справились, Эйджиро прав. Но если бы не твоё безумие, то, наверное… Что я хочу сказать, так это спасибо. За то, что такой смелый и что за тобой так легко следовать. Вы сказали, что не жалеете о своём выборе. Это делает меня таким счастливым, правда.       Эйджиро усмехнулся.       — Так что, ты не жалеешь?       — Конечно, нет!       Изуку засмеялся, так легко и свободно, так ярко. Слышать его было приятно, и правильно, и необходимо. Эйджиро расслабился неосознанно, почувствовал, какими лёгкими они были сегодня. Как нужно им было сказать и услышать всё это.       Он подумал: а как бы это было, если бы они остались здесь навсегда? В этом городе, в этой полуразбитой церкви? В этой ночи? В этом мгновении?       Изуку поцеловал тыльную сторону его кисти, мазнул губами по кончику носа Кацуки, в ответ на что получил, ожидаемо, ворчание. Воодушевлённый, он зарылся в карман и достал оттуда небольшой мешочек из плотной ткани, расписанный тонким золотом орнамента.       Честно говоря, до этого Эйджиро расценивал всю эту авантюру больше как репетицию, какую-то ролевую игру. Верил отчасти, не полностью. Но при виде колец охнул, искренне поражённый. Он не думал, что они действительно обменяются кольцами.       Похоже, Кацуки этого тоже не ожидал, судя по тому, каким ошарашенным было его лицо. При виде них Изуку рассмеялся снова, запрокидывая голову. А отсмеявшись, протянул зажатое между пальцев кольцо Кацуки. От широкой улыбки его глаза были больше похожи на искрящиеся щёлочки.       Несколько ударов сердца спустя, они всё ещё стояли так, настраиваясь. Наконец, Изуку выдохнул и успокоился.       — Я благодарен тебе, моё солнце, за то, что ты сделал нас настолько счастливыми. Безгранично. Но солнце и правда однажды потухнет. Настанет момент, когда мы вынуждены будем отпустить тебя, — он заставил себя улыбнуться вновь, приставил кольцо к кончику пальца Кацуки и застыл. — Но никогда, душа моя, никогда мы не перестанем смотреть на тебя.       Они замерли так, и Эйджиро вместе с ними. Секунды безмолвно проходили мимо, а они смотрели друг на друга в ожидании чего-то. Пылали глаза. Наконец, Кацуки сказал:       — Надевай, — рыком сквозь зубы.       Смех Изуку разбился о застывшие стены. Время раскололось осколками.       Кольцо было чёрным и матовым, вылитым из титана. По краям шли тонким ободком полоски из красного золота, а на внутренней стороне из него же был отпечаток пальца. На костяшке пальца Кацуки оно сидело как влитое, эстетично и лаконично. Очень красиво.       Эйджиро трепетно выдохнул. Изуку снова засмеялся, до глубины души тронутый моментом.       — Думаю, нет смысла спрашивать, согласен ли ты всегда быть нашим.       Кацуки пнул его в голень носком кеда.       — Ты добровольно продал мне душу, так что прекращай скулить и поторопись, пока Красный не завял от нехватки внимания!       Эйджиро встрепенулся.       — Эй!       Смеясь, Изуку повис на нём, но осторожно, чтобы не уронить свечи. Сиял всем своим естеством, такой лёгкий и искренний. Такой свободный, и красивый, и неповторимый.       — Прости-прости, — он фыркнул и выпрямился. Замер с улыбкой на губах, смотрел расслабленно и хитро, сверкал глазами. Эйджиро чувствовал, как сердце трепетало в груди — так глупо, хах. Но как же ему это нравилось. Изуку слабо кивнул на Кацуки, украдкой любующегося кольцом. — Он безумец, да? — улыбка стала шире, глаза уже и ярче. Эйджиро улыбнулся в ответ ничуть не менее ярко. — Хех, так и есть. Но ты не меньше. Не знаю, что ты чувствовал тогда. Было ли в тебе хоть чуть-чуть того, что есть сейчас, но. Я рад, что ты дал мне шанс, Эйджиро.       — Изуку…       — Я надеюсь, что смог оправдать твои ожидания и не предать доверия. И что ты не жалеешь, что пустил меня, — второе кольцо, шире первого, фантомно касалось кончика среднего пальца Эйджиро. Изуку смотрел ему в глаза, только в них. — Впереди нас ждёт сложное время. Хотим мы того или нет… нас останется двое. Я знаю, что мы справимся. Это испытание… — он качнул головой, переводя дыхание. Ему было больно, боль цвела, но он стоял там, нерушимый и надёжный, и Эйджиро стоял тоже. — Самое сложное. И если есть что-то, что я точно знаю, так это что я хочу прожить до самого конца с тобой. Быть твоим всю жизнь. Знать, что ты меня любишь, и что я тебе нужен, и что ты не жалеешь. Что никогда не наступит момент, когда ты остановишься и скажешь: "Ох, чёрт, и зачем я только это начал".       Эйджиро слабо фыркнул.       — Ох, чёрт, и зачем ты только это начал…       Изуку цокнул, а в глазах у него загорелось искринками. Хитрые и игривые, как пузырьки в шампанском. Туманная зелень обнимала разросшиеся зрачки, а сквозь черноту в них на Эйджиро смотрела любовь. Дикая и необузданная, отчаянная, только сильнее разгорающаяся. Такую нельзя было не принять — Эйджиро и не пытался отрицать её.       Он хотел её себе всю.       Он подался ближе, пока не ощутил слегка дрожащие выдохи Изуку у себя на губах.       — Быть любимым тобой — всё, что для меня важно. Так что, пожалуйста, люби меня и дальше.       Изуку выглядел так, будто впервые познал облегчение.       — Правда?       А Эйджиро разделил с ним это.       — Уже пять лет как правда.       Он сам толкнул палец в кольцо. Холодный ободок титана обнял костяшку приятно и правильно, так, будто был создан для него. Специально. Не давил и не болтался, сидел идеальнее некуда. Эйджиро сорвал с губ Изуку лёгкий короткий поцелуй, получил такой же в ответ. Он точно знал, какой на вкус была улыбка на этих губах. Знал её форму, каждый изгиб, каждую складочку кожи.       Когда они повернулись к Кацуки, он уже стоял в ожидании. Мантилья больше не накрывала его голову капюшоном, была спущена на плечи и струилась по спине и груди, прикрывала руки. Он был расслабленным и спокойным, умиротворённым, будто готов был прямо сейчас уйти, наконец. По очереди, он посмотрел сначала на Эйджиро, затем на Изуку. Едва заметно, он улыбался.       В его раскрытую ладонь Изуку вложил свою без всяких сомнений. Шаг навстречу сделал так же, абсолютно готовый. И ко лбу прижался тоже. Словно сотню тысяч лет только этого и ждал.       — Пожалуйста, просто любите меня, пока это возможно, — сорвалось с его губ шёпотом. Кацуки ответил:       — Будем, — и надел кольцо.       Эйджиро буквально видел этот момент. Считывал его помгновенно по напряжению мышц Изуку, по его застывшему дыханию. По тому, как глаза раскрылись чуть шире, а зрачки смотрели жадно. Фиксировали всё подряд. И только когда кольцо заняло своё место на безымянном левой руки, он выдохнул.       Линия его плеч смягчилась. Черты лица больше не были хищными, стали такими расслабленными.       Свеча Кацуки появилась между ними. Без слов, они приставили свои рядом, так, чтобы огоньки слились в один. В этот момент Эйджиро ощутил всю силу того, что происходило между ними. В этот момент реальность догнала и его тоже.       Кацуки дёрнул уголком губ. Наверняка заметил это. Коротко, он опустил взгляд. А когда поднял, глаза его горели так же ярко, как огонь всех трёх свечей.       — Я хочу, чтобы вы кое-что мне пообещали.       Изуку посмотрел на Эйджиро, прежде чем кивнуть.       — Конечно, Каччан. Всё, что угодно.       Кацуки едва слышно хмыкнул.       — Когда меня не станет… — он сглотнул. Нахмурился, шумно выдохнул и расправил плечи. Ох, какой гордый он был. — Как только будете готовы, сделайте это по-настоящему. Вы дали здесь обещания друг другу. А мне пообещайте, что будете сильными и честными. И что не будете мучиться, если что-то изменится.       — Каччан…       — Вы не можете здесь лгать. Это всё, чего я прошу у вас. Я хочу знать, что могу на вас положиться.       — Кацуки, — Эйджиро сжал его руку и посмотрел в лицо. А в ответ на него смотрели решительные, тёмные глаза. Глаза человека, который собирался быть сильным до конца, даже если понимал, что хорошим это не кончится. Для него всё было предрешено. Он был к этому готов.       Эйджиро не был готов к тому, чтобы это были последние хорошие дни. Не хотел думать о том, что Кацуки наверняка что-то чувствовал. Кацуки просто устал, да, верно, день выдался трудный. Они вернутся домой, он поспит. Всё будет хорошо.       Но Изуку сказал:       — Мы обещаем.       А Эйджиро почувствовал, как внутри него что-то сдвинулось. Опять о сейсмических плитах, о гравитации, о столкновении планет. Если он мог что-то сделать для Кацуки… он должен был, да?       Поэтому кивнул. Несмело, неохотно, весь бледный и взмокший, с взглядом, зацепившимся за трубку канюли. Смог выдавить:       — Конечно, Кацуки.       Кацуки чуть кивнул в ответ. Уголки его губ выдали блеклую тень улыбки, благодарной, искренней. От облегчения, мелькнувшего в его глазах, Эйджиро стало душно.       — Спасибо. Если не выполните этих обещаний, обоссу вас с неба.       Изуку поморщился.       — Какой ужас.       А Эйджиро не смог сдержать смеха. Боже, это звучало так глупо, но он так любил то, как Кацуки мог позволить себе такое. Знал миллиарды слов, изучал языки и читал литературу, каждый день что-то новое, писал сам, давал советы другим. А потом вбрасывал что-то подобное и не парился даже. Сексуальный.       Кукол вуду было три, и ни одна из них не была страшной, как Эйджиро того ожидал. Они были вышиты из мешковины, внутри которой были сложены какие-то травы — Эйджиро так и не запомнил названий и для чего они были. Помнил только про полынь, и то потому, что её использовали почти во всех ритуалах по очищению и отпугиванию злых духов. Мордашки у кукол были милые, с камнями, имитирующими глаза.       Отличительной чертой были длинные прямые руки с застывшим на кончиках веществом. Кацуки поднёс кукол к огню, осторожно, чтобы ничего не сжечь. Вещество начало таять, сцепляя руки кукол в вечном пожатии. Когда он закончил, все три были прочно сцеплены между собой. Он поднял взгляд, и в свете застывшей прямо над ними луны они почувствовали это. Узлы, что не разрушить ни времени, ни смерти.       Изуку шумно выдохнул. Куклы перестали дымить. Пломбы ощущались такими же крепкими и прочными, как камни.       — Я не очень верю в магию, прости, Каччан, — он неловко улыбнулся, но взгляд его остался привязанным к куклам, к их сцепленным рукам, с таким вожделением, что Эйджиро понял — он хотел, чтобы всё было по-настоящему. — Но я искренне надеюсь, что она сработает, и в следующих жизнях мы снова найдёмся. Хочу устать от вас.       Кацуки в ответ только фыркнул, а вот Эйджиро рассмеялся от души. Запустив руку в дикие кудри, растрепал волосы Изуку и притянул его голову к себе, чтобы поцеловать в макушку.       — Мы такие ненормальные! — с восхищением вздохнул он. Чувствовал, как горели глаза. Какими широкими были зрачки. В потухших свечах потухли и его страхи. Он чувствовал, что всё менялось вновь, опять и опять, и опять, и опять, и у него кружилась голова.       Он знал, что завтра будет плохо, и больно, и страшно — снова. Но сейчас это было не важно. Сейчас ни церкви, ни ночи, ни Ямады снаружи — ничего не существовало. Не было ни рака, ни убегающего времени. Он чувствовал, что принадлежал Кацуки и Изуку ещё сильнее, чем прежде.       Эйджиро смотрел на то, как Изуку целовал Кацуки, удерживая за затылок, и его грело это трепетное ощущение. Понимание. Они были его. Они были его.       Когда Кацуки потянулся к нему, Эйджиро встретил его на полпути, разделяя с ним вкус губ Изуку и сладость момента. Искрящуюся радость и трепетную дрожь его удовольствия. Кончики пальцев зудели от возбуждения. Эйджиро любил его так сильно, так ужасно, так-так-так-так-так.       Поцелуй Изуку был глубже, с языком и пальцами в волосах. Эйджиро показалось, что он слышал, как боги одобрили их союз. И ему было легко.       Кацуки смотрел на них со скамьи, на которой сидел, вытянув ноги. Все три свечи, догорающих, истекающих воском, были у него в руках. Воск огибал пальцы, наверняка обжигая, но, когда они притянулись забрать их у него, он не позволил. Слабо, он улыбнулся. Его пальцы всё равно мало что чувствовали.       — Небо может рухнуть, — тихо заговорил он вновь, — Луна разбиться о Землю, а новый день не наступить. Но для меня будет важно, только чтобы вы двое у меня были.       Изуку пропустил такт на выдох. Всё тело Эйджиро прошибло дрожью такой сильной, что, даже стоя на месте, он чуть не рухнул на землю. Кацуки задул свечи, и в церкви остались гореть только маленькие плошечки, последние из выживших. Магия медленно засыпала, но никогда не умирала.       Эйджиро протянул руку к нему. Сам же подошёл ближе и опустился перед ним на корточки, коснулся костяшек губами и аккуратно отодрал воск от кожи. Кацуки нужно было ложиться, даже сидя, он покачивался. Подняв голову, Эйджиро увидел, что Изуку держал лицо Кацуки в ладонях, чуть запрокинутым, и ласково целовал в губы. Видел, что уголки губ Кацуки были приподняты. Он был, да, выжатый, но полностью их. До самого конца.       Эйджиро прикрыл глаза и положил голову Кацуки на колени.       — Давайте любить друг друга в каждом вдохе, да?       Очищенные от воска пальцы ласково зарылись в его волосы. Может, они и не были больше чувствительными, но касались всё равно бережно.       Изуку посмотрел на него с искрами в глазах.       — Я хочу только так.       Кацуки пихнул его в бок.       — Ты сказал, что хочешь от нас устать.       Смех Изуку был одной из самых любимых песен Эйджиро, честное слово. Он застыл тут, в этом неудобном положении, с головой, лежащей у Кацуки на коленях, и рукой Кацуки в волосах. С Изуку, стоящим рядом, настолько близко, что в прохладной церкви его присутствие было жарким.       Больше ему ничего не нужно было. Лениво, он перебирал в голове варианты, на которые мог бы променять этот. Но ничто из того, что он смог придумать, не было и в половину хорошо, как это.       Рука Кацуки сместилась, похлопала по карману брюк.       — Эй. У кого-нибудь есть ручка или маркер?       Изуку проигнорировал сумку, в которой они принесли свечи, куклы и мантилью. Сразу зарылся в рюкзак с баллоном. Маркер нашёлся там, тонкий, недавно начатый. Кацуки усмехнулся.       — Ты преступно хорошо меня знаешь. Тебя надо убить, пока не стал слишком опасным.       Под звуки низких смешков Изуку он поднялся с места и направился к алтарю, волоча рюкзак за собой по пыльному полу. Вряд ли ему было лень его поднять. Скорее, не хватало на это сил. Эйджиро проводил его взглядом, так и не сходя с места. Изуку тоже продолжал стоять рядом.       Оба, они ждали.       В тишине спящего девятого района, в заброшенной пустоте церкви Утренней Звезды, что наверняка уже горела где-то над ними, Кацуки оставил след на алтаре. Выведенные чёрным иероглифы останутся тут навсегда, даже если их закрасят или попытаются свести.       Эйджиро находил его записки, знал о них. Видел, как он писал их. Или как просто бездумно водил по бумаге ручкой, пальцами, палочками, измазанными в каком-нибудь соусе.       В голове у него были слова и мысли, заготовленные тысячи предложений. Иногда он перебирал их, иногда не фильтровал совершенно. И каждый раз, когда он выдавал их, они были естественными и настоящими.       Он никогда не лгал.       Когда он поднял взгляд, глаза его блестели.       Кацуки был самым чистым из них всех.       Он был настоящим.       Если нам суждено завтра стать звёздной пылью, я хочу быть с вами в этот самый момент.