The Fighter

      Зажатый между двух тел, Изуку горел.       Кацуки был под ним, лежал на спине с разведёнными в стороны бёдрами, а Изуку замер внутри, глубоко, и старался не двигаться. Хотелось безумно. Ворваться и задать хороший темп, взять его жадно и грубо, как всегда было. Присвоить себе своё.       Но он не мог.       Внутри у него были пальцы Эйджиро — он ждал. Три, смазанных и длинных, они погружались по самые основания, по покрасневшие костяшки, сустав за суставом. Вели по стенкам, подушечки вжались в простату — от удовольствия поджались пальцы на ногах. Изуку задрожал, затрясся, он задыхался. По лицу бежал пот, горячо и щекотно.       Кацуки усмехнулся, наблюдая. Губы его были приоткрыты — то ли в попытке вдохнуть, то ли в отчаянной жажде поцелуя. Его Изуку ему и дал.       Склонился так близко, как только мог, а хотел ещё больше. Впился, погрузился внутрь горячего рта языком с низким мычанием после. Каччан ответил сразу же, зарылся в волосы руками. Надавил на затылок, будто Изуку собирался отстраниться, будто он смог бы. Сам слабо двинул бёдрами вперёд — в его руках Изуку рассыпался вновь. В его руках Изуку терялся, и погибал, и сгорал дотла.       Губы Эйджиро прижались к его загривку. Горячие поцелуи рассыпались по плечам, задней стороне шеи, спустились раскалённой цепочкой вниз — отравленными стрелами. Узор отпечатков сжался на коже зубами.       Каждый раз, когда это происходило, Изуку готов был сойти с ума, правда.       Чем заслужил эту пытку, он не знал. Наслаждался ею, а думал, что умрёт. В голове всё было мутно, путанно и плыло, пространство пульсировало. Каччан сжимался вокруг него упруго и горячо, а Изуку хрипел, запрокинув голову. Отчаянно хотел вперёд. Не мог. Слабо, едва ощутимо, он раскачивался между тугим нутром и растягивающими его пальцами. Вот где пролегали его границы.       Руки Каччана опустились будто бы бессильно, упали на кровать рядом лицом. Пробежались по складкам простыни к запястьям, выше по увитым вздувшимися венами предплечьям, к локтям, по буграм мышц. По следам от рюкзака на коже, по шрамам, усыпавшим спину.       По ней, огибая лопатки и трепетно касаясь позвоночника, добрались до поясницы. Когда ногти коснулись влажных ямочек на ней, Изуку готов был начать умолять. Кацуки усмехнулся. Волосы Эйджиро скользнули по коже Изуку, щекотно и невесомо, в бесконечно дразнящей игре. А затем пальцы Кацуки вонзились Изуку в зад, развели ягодицы в стороны, раскрывая его так бесстыже, так готово. Изуку уязвимо захныкал. И Изуку хотел ещё. И абсолютное отчаяние поглотило его, когда он почувствовал.       Эйджиро нырнул языком. Мягкий мокрый кончик становился жёстким каждый раз, когда пытался войти глубже, уместиться в растянутом отверстии вместе с пальцами. Изуку бесформенно замямлил, рассыпаясь на осколки, всё его тело неконтролируемо тряслось в ожидании, напряжённое, готовое.       — Тише, тише, — прошептал Кацуки, мягко смещая бёдра так, чтобы взять ещё чуть больше. От каждого его перемещения Изуку клинило. Он чувствовал, что ещё чуть-чуть, и он потеряет либо контроль, либо разум. Каччан шипяще посмеялся и сжал его задницу крепче. — Мне с тобой было так же.       — Я, блять, — Изуку заскулил — кончики пальцев Эйджиро вонзились в простату сильнее, надавили жёстче, грубо помассировали. Член дёрнулся у Кацуки внутри, наверняка потёк. — Я сейчас умру…       Хриплый смех Кацуки разлился по его влажной коже. По выгнутому навстречу горлу его горячий язык провёл мокрую дорожку через острые грани трахеи, обласкал кадык. Зубы ласково сжались на краю нижней челюсти.       — Я отменяю умирание.       Изуку готов был его ослушаться.       Ему казалось, что он стоял на краю пропасти, и со всех сторон по нему хлестали ветра, что вот-вот они столкнут его, и он наконец-то разобьётся. Наконец-то ему станет свободно, и он будет прощён.       Но в момент, когда он уже практически чувствовал слабый толчок, Эйджиро перестал массировать простату. Пальцы остались внутри, раскрывали и тёрлись о стенки. А ещё был язык. На него Изуку попытался насадиться сильнее, слабо толкнулся навстречу. А от скольжения его твёрдого и горячего члена внутри Кацуки хрипло стонал. Господи боже, за что ему эти наказания.       Он был так красив.       Глядя на него из-под растрёпанной влажной чёлки, Изуку чувствовал, как сердце его ему пело. Его прикрытым глазам, его раскрасневшимся щекам, каплям пота у него на коже. Разметавшимся волосам и греховно приоткрытым чувственным губам. Даже трубке этой дурацкой пело.       Кацуки закусил губу, а Изуку подался ближе, нырнул вниз, чтобы поцеловать его. Несколько громких стонов вырвались из него, стоило Эйджиро вновь безжалостно начать его накачивать, но кончить ему всё равно не дали.       Обессиленный, взмокший и разбитый, он вжался Кацуки в ключицу лбом и захныкал. Сверху разлился тихий смех, а Изуку вцепился пальцами в складки белья.       — Эйджиро, — жалобно протянул гласными, подавился на "дж", — Эйджиро, пожалуйста…       — Ему так не терпится начать двигаться, — ласково проурчал Кацуки, зарывшись ему в волосы обеими ладонями. Эйджиро за спиной негромко хохотнул, надавил подушечкой большого пальца на копчик Изуку.       — Да, я чувствую. Он очень туго сжимается каждый раз, когда близко.       Изуку готов был расплакаться в голос. Как смели они его дразнить?       — Эйджиро…       Эйджиро приподнялся, прижался губами к его затылку. Изуку послушно склонил голову вперёд, интуитивно подставил заднюю сторону шеи, к которой влажные губы тут же прильнули. зубы оставили ещё несколько отметин. Тёплый выдох щекоткой коснулся края раскрасневшегося уха.       — Как приятно знать, что между нами и умиранием ты сделал правильный выбор.       Пальцы заскользили наружу — Изуку закусил губу. Все его чувства сконцентрировались на том, как узловатые шишечки суставов двигались в нём, как пустого пространства внутри становилось больше. Он знал, что скоро это прекратится, и но всё равно отчаянно сжимался в попытке удержать приятную наполненность.       Каччан притянул его к себе, и Изуку навалился на него. Пристроился между широко разведёнными бёдрами, раскрытыми для него, вжался в открытый рот своим. Жадно целуя его, он растворялся в благоговении перед нежностью, что Каччан дарил. Каждый раз, когда обнимал губами его язык и втягивал его в свой рот, Изуку хотел сорваться. Он был на самой грани, едва ли контролировал себя.       На какое-то короткое время он сконцентрировался на ощущении плотного тела под собой. На острых гранях тазовых косточек, упирающихся ему в живот, и гранях рёбер. На том, каким маленьким и хрупким Каччан стал, и как дрожал его живот при дыхании. Каким теперь тонким он был, и ключицы его можно было обвести языком безо всякого труда. Их можно было обхватить пальцами.       Кацуки двинулся вперёд, слабо выгибаясь. Изуку затрепетал от его трепета. В ответ.       Всё внизу, когда Эйджиро наконец вытянул пальцы, было мокрым и хлюпало. И смазки, и слюны было так много, что они текли по его бёдрам. Но так Эйджиро мог, наконец, без проблем в него войти — первый же толчок забрал у Изуку возможность дышать.       Запрокинув голову, он зажмурился до белых пятен. На второй толчок весь выгнулся, а на третий из его горла вырвался низкий протяжный стон.       Наконец-то, наконец-то.       Медленно, Эйджиро набирал темп. Они много раз проделывали подобное раньше, в такой расстановке, но. Стоило ему толкнуться сильнее, бёдра Изуку по инерции тоже сдвинулись. К такому нельзя было быть готовым. Каждый раз это ощущалось взрывом под кожей, зудящим жаром в венах.       Хриплый, низкий стон Кацуки он не услышал — ощутил собственной грудью. А когда звук достиг ушей, заскулил и обессиленно навалился сильнее. Он даже не заметил, что закрыл глаза. А когда понял, поспешил открыть и тут же провалился в самую горячую из своих подростковых фантазий.       Каччан под ним лежал разбитый и нуждающийся. Его глаза были плотно закрыты, между бровями пролегли морщинки, а рот чувственно приоткрылся. По нему Изуку пробежал языком, но поцеловать себя не дал. Волосы Каччана липли к коже, под которой разлилось нежно-розовое тепло, жар, даже. Это было тем, что Изуку хотел запомнить навсегда.       Если бы он только мог, точно сделал бы скрин и спрятал в самую секретную папку.       Под медленным темпом Эйджиро он опустился на локти и зарылся ладонями во влажные волосы Кацуки, забрал чёлку назад. Красные глаза приоткрылись, переполненные грехом и желанием, и вряд ли было что-то на свете красивее того, как Каччан смотрел на него сейчас.       Как он нуждался в них двоих, и как даже не вздумал попросить помедленнее или передышку. Полностью, он принадлежал им двоим, и отдавался им. Тянулся к ним, несмотря на то, что его самого к земле тянул дурацкий баллон с кислородом.       Изуку любил его.       Изуку боготворил его.       Изуку готов был на всё ради него.       — Возьмите меня, — прошептал Кацуки бессильно. Эйджиро шумно выдохнул. А в следующее мгновение двинул тазом вперёд, вгоняя член до самого конца, и оба — Изуку и Кацуки — застонали в голос.       С этого момента он больше не останавливался. Толкался так сильно и властно, так дико — Изуку двигался тоже, и Кацуки елозил по смятым простыням под ним, хватался за них, за него. Кожа его была мокрой, руки соскальзывали, оставляя красные полосы от ногтей там, где скоблили по ней.       Было жарко, жарко, жарко — а ещё дико. Изуку чувствовал себя пьяным и шальным, голова не соображала, а сам он только и мог, что стонать. Зажатый между двумя любимыми людьми, отдавался им полностью, всецело.       Кацуки двигался навстречу сам, насаживался до конца. Мышцы у него под кожей перекатывались, а небольшая лужа предсемени на животе растеклась по бокам густыми кляксами. Изуку не видел мира, но видел его — и не мог отвести глаз. Постоянно сбивался и глотал звуки, а все они всё равно складывались в формы их имён.       Эйджиро обнял его поперёк туловища одной рукой, другой упёрся в постель рядом с Кацуки. Тот повернул голову и прижался губами к ней, оставляя на коже смазанный поцелуй. Не прекращая двигать бёдрами так, чтобы трахать Изуку в сильном и глубоком ритме, Эйджиро навалился на него сильнее. Так он мог наконец-то поцеловать Каччана.       А Изуку был там, между ними, с выгнутой поясницей, с членом Эйджиро глубоко внутри и собственным так же глубоко в Кацуки. Тугие мышцы сжимались и пульсировали вокруг него, где-то на самой грани. И Изуку было видно, о, прекрасно, как губы его мужей, боже, сливались в самых сладких поцелуях. Самых жадных и отчаянных.       Он прижался к тонкой ключице Каччана губами, зажал зубами и обвёл языком, слизывая соль с горячей мокрой кожи. В ответ ему Кацуки задрожал сильнее, выгнулся в пояснице, стиснулся крепче. Сумасшествие замаячило где-то на периферии.       Изуку захлёбывался в удовольствии. В порыве, он упёрся Эйджиро в грудь лопатками и надавил. Послушно, Эйджиро выпрямился, дал ему место — наконец-то Изуку смог приподняться. Расставив ноги пошире, он жадно смотрел на то, как колени Кацуки раздвинулись ещё сильнее. Так, ему открывался прекрасный вид на сочащийся член и то, как сам он в нём исчезал под силой толчков Эйджиро.       Изуку отчаянно заскулил.       — Подожди, стой, — Изуку сжал загорелое и крепкое бедро Эйджиро, вынуждая остановиться. Чтобы собрать мысли в кучу, понадобилось время, но он уложился в несколько оглушительных ударов сердца. — Я хочу... х-хочу сам.       Эйджиро насмешливо фыркнул и прижался к его шее сзади губами, без проблем передавая контроль. Кацуки провёл ладонью по его поджавшемуся животу, собирая перекаты мышц и жар тела. Изуку поймал взгляд его томных глаз и начал двигаться.       Громкий стон Кацуки прозвучал открыто, слишком отчаянно. Эйджиро сзади простонал низко и бархатисто, чувственно. Изуку глотал их звуки, упивался прикосновениями, жадными цепкими пальцами, от которых по коже рассыпались синяки и неглубокие царапины. Чёлка липла к лицу — в неё пальцы Эйджиро зарылись, её зачесали назад.       Изуку отпустил себя полностью. Притянул Каччана к себе за бёдра ближе, вошёл до самого упора и взял постоянный, сильный темп. Сорвать с его пересушенных губ целую серию восхитительно сладких вскриков было так хорошо. Изуку отчаянно нуждался в добавке.       Это было настоящее сумасшествие. Каждый раз, занимаясь с ними двумя сексом, он терял себя. Ему становилось до того хорошо от того, как Кацуки принимал его. От того, как замечательно и идеально Эйджиро наполнял сзади, чутко касаясь пальцами уязвимых мест. А он просто отдавался этому чувству, дикому, всё нарастающему и затягивающему в глубину головокружения — им. Только чтобы они помогли ему найтись в их руках, дрожащим и остро нуждающимся в том, чтобы они любили его.       Он был желанным и правильным здесь, в одной постели с ними, в кольцах их рук. Отчаянно и жадно трахал Каччана в одном из самых идеальных ритмов, вырывая из его горла стоны и путанные мольбы. Любил его. Любил вкус его пота и слёз, бегущих по лицу — сцеловывал горячие капли.       Ему было душно, и жарко, и так горячо. Но ладони Каччана оставались ледяными, прижимались к его горлу кольцом. Он мог сжать пальцы крепче, отобрать жизнь, забрать её с собой. И это казалось Изуку самым главным — он был готов отдать ему всё.       Кацуки был на грани. Его вдохи и выдохи начали замирать. Глаза затянуло слезами, а губы дрожали.       Тогда Изуку надавил подушечками пальцев ему в мягкое местечко между рёбрами, скользнул выше и прижал основание ладони к центру грудины. Пальцы Каччана обвились вокруг его запястья, сцепились дрожащей хваткой.       Изуку смотрел сверху, но не пытался подавить. Ведь именно он был тем, кто стоял перед этим человеком на коленях. И он бы молился ему, он бы вознёс руки к небесам и боялся бы посмотреть в глаза. Но вместо этого лишь прошептал:       — Не забывай дышать, любовь моя, — и Кацуки дышал. А Изуку контролировал его дыхание и смотрел в тёмные, сотканные из ночи, лавы и звёзд глаза, прикованные только к нему одному.       — Изуку, — дрожаще выдохнул Кацуки, — Изуку, поцелуй меня...       И Изуку подчинился.       Целовал его глубоко и жадно, и мокро, и порочно. Брал языком податливо открытый для него рот, трахал в него, позволяя кусаться в ответ. Выпивал жаркие выдохи, сбитые стоны, рваные слова, складывающиеся в неразбериху молитв. Изуку узнал в скомканных звуках собственное имя, имя Эйджиро и ругань, и ему это нравилось.       Нравилось, каким Каччан был чувствительным и отзывчивым. Нравилось, что сначала он всегда отталкивал, а потом поглощал, и был ненасытным. Даже сейчас, задыхаясь, он не давал Изуку передышки, требовал ещё.       Он был с ними. И для Изуку это было абсолютно всем.       Кончая, Кацуки был освобождённым.       — Блять, — Эйджиро обвил Изуку обеими руками поперёк груди и живота, ткнулся носом в плечо, а смотрел только на Каччана, — какой же горячий! Чёрт возьми...       Кацуки затрепетал, когда Изуку вышел из него и поспешил заполнить пальцем, чтобы ему не было слишком пусто. В шумных выдохах было так много бессилия, Изуку хотелось его успокоить и наполнить заново. Но едва он оправился сам, и его мозги немного прояснились, Эйдиро взял дело в свои руки.       Изуку не мог сдержать рвущихся из него стонов и вскриков. Эйджиро брал его дико и голодно, как настоящий зверь — теперь, когда Изуку был хорошо растянут и довёл Кацуки до оргазма, он сам был на грани. Никому из них не нужно было больше сдерживаться.       Даже когда Кацуки, приподнявшись на локте, поцеловал его, Изуку продолжал громко и сладко стонать ему в рот, пока Эйджиро вбивался в него, без конца стимулируя простату. А потом Эйджиро обвил его поперёк живота руками и потянул на себя, выпрямляя, заставляя подняться на колени. И от этого положения Изуку перестал видеть вообще хоть что-то.       В голове у него стучало пульсом, а он слышал только шумное дыхание Эйджиро в шею, чувствовал его поцелуи и укусы, жгущие кожу. Горячие ладони, всегда мягкие и чуткие, жёстко давили на грудь и на низ живота, притягивали его ещё ближе. Эйджиро был жадным, наверное, наиболее из них троих. И Изуку был счастлив дать то, что он так хотел.       Хриплый вскрик соскользнул с языка, когда он кончал, стоило Эйджиро провести сжатым кулаком по его члену несколько раз. Широко открытым ртом он пытался хватать воздух, но его не хватало. Под кожей горело пламенем. А когда он открыл глаза — увидел рот Каччана напротив собственного члена. Ему показалось, что он и вовсе умер. В крепкой хватке, он забился, готовый кончить снова.       Кацуки ухмыльнулся уголком губ. Глаза его были почти чёрные-чёрные, бездонные. Сверкали — смотря в них, Изуку чувствовал, как лишался души. Мягкий розовый язык скользнул по головке его члена, собирая семя, и что-то внутри у Изуку оборвалось.       Тяжёлый горячий выдох обжёг заднюю сторону шеи. Он прижался к груди Эйджиро спиной и замер так, напротив выпрямившегося и застывшего будто бы в нерешительности Кацуки. Трубка обвилась вокруг его горла и груди, но делала это красиво. Впервые, наверное, Изуку не боялся её так сильно.       Пальцы Эйджиро скользнули по губам Кацуки, а тот послушно открыл рот и пустил их внутрь. Член Изуку дёрнулся в ответ на это, зрелище обожгло сильнее пламени. Эйджиро задышал тяжелее — внутри Изуку он был всё ещё твёрдый и горячий. Медленно, он двинул ладонь вперёд, погружая пальцы в готовый для него рот.       Изуку нервно сглотнул. В его собственном было суше, чем в пустыне. Глаза Каччана, расслабленно прикрытые, грешные и туманные, смотрели всё равно цепко. На него. Он втягивал щёки, плотно обнимая пальцы Эйджиро, а взгляд его всё равно оставался прикованным к Изуку.       Мышцы у него под подбородком при каждом движении напрягались снова и снова — Изуку знал, что он ласкал подушечки языком, водил между. Знал, как. Потому что с ним он тоже делал так.       Он смотрел и смотрел, и не мог отвести взгляда от слюны, собирающейся тонким кольцом вокруг двух мягких пальцев там, где губы Кацуки соприкасались с ними. Острый кадык в объятиях мягких сосцевидных мышц подрагивал, когда он сглатывал.       Эйджиро протяжно застонал Изуку в шею. Руки его дрожали, бёдра крепко вжимались Изуку в зад. Тогда Изуку повернулся к нему лицом и мазнул по уголку рта губами.       — Двигайся, — прошептал ласково. Эйджиро прижал его крепче к себе второй рукой, но взгляда с покрасневших губ Кацуки не отвёл — смотрел абсолютно дико, вожделея этот рот на себе, на своём рту, на члене, на коже.       — Тебе будет больно, — прохрипел Эйджиро ему в кожу и потёрся самым кончиком. Дрожащее дыхание щекотало кожу и шевелило короткие волоски на загривке. Изуку поджал губы.       — Но и хорошо тоже. Сделай это, Эйджи, — он коснулся горячего мокрого виска губами, сжал пальцами мясистое бедро. — Сделай мне хорошо.       Эйджиро поднял его лицо, чтобы поцеловать. И снова начал двигаться.       Изуку было больно, а вместе с тем какое-то ненормальное удовольствие наполняло его с головы до ног. Эйджиро старался двигаться так, чтобы не задевать простату, но в таком положении это было сложно. Его член был большой и тяжёлый, прикосновение было неизбежным. Но Изуку от него не бежал.       Всё это, что происходило между ними, стало грязным и похотливым, отчаянным, полностью обнажённым, будто они пользовались друг другом. Но Изуку — Изуку едва мог сконцентрироваться на том, чтобы хотя бы просто отвечать. Он слышал, как мокро рот Каччана хлюпал вокруг пальцев, как от этого сбивалось дыхание Эйджиро и темп, с которым он догонял свой оргазм.       Когда он кончил, Изуку был снова практически возбуждён. Вместе, они завалились в постель в попытке отдышаться и прийти в себя, хотя бы немного остыть. А он смотрел на то, как Кацуки облизывался, утирая пальцами слюну с подбородка и уголков рта. Так, словно его ничто на свете не волновало. Наблюдать за ним, расслабленным после секса, было приятно.       Изуку зарылся пальцами в светлые в волосы и притянул Каччана к себе для поцелуя. На вкус тот был солёный и слегка горьковатый — этой ночью такими были они все, одинаковыми. Только металлический привкус принадлежал лишь одному из них, и почему-то это заставило его отстраниться.       Было очевидно, что Каччан чувствовал себя не очень хорошо. Он был бледный. А стоило румянцу стечь с его лица, обнажить бледность кожи, которой не помогал даже лёгкий загар, усталость стала заметна больше.       — Ты в порядке? — Изуку осторожно провёл ладонью по прохладной щеке. В ответ ему Каччан только кивнул и потёрся о руку, но недомогания скрывать не стал. Лохматая чёлка липла ко лбу небрежно, придавая диковатый вид. Ни Кацуки, ни Изуку не стали её поправлять. Изуку нравилось видеть его таким.       Эйджиро просунул руку ему под бок и обвил поперёк живота. Упершись в кровать локтем, перегнулся через плечо, а второй рукой зарылся в волосы Кацуки и притянул его ближе.       Их рты прижались друг к другу над плечом Изуку, а он снова был тем, кто оказался зажатым между ними. И, если честно, ему это нравилось. Наблюдать с первого места, быть в коконе их тел. Чувствовать сердца с обеих сторон и то, как собственное подстраивалось под общий бит.       Он не мог и не собирался отрицать того, какими горячими они были. Не мог и не собирался отрицать того, что хотел, чтобы так было всегда.       Привкус последней такой ночи осел на языке горечью иного рода.       Изуку нежно улыбнулся, поглаживая их руки и любуясь своими мальчиками. Тем, как они друг друга касались. Какими неспешными и ненавязчивыми были их поцелуи.       Когда они отстранились друг от друга, в глазах Эйджиро горело столько нерастраченного тепла. Казалось, никогда оно не кончится. Сквозило в прикосновениях пальцев к лицу, в том, как губы его прижались к плечу Изуку, как насмешливо он на него посмотрел.       Но ещё там, на дне чёрных зрачков, была тревога. Она, которую Изуку чувствовал в себе. Которую Каччан вызывал в них.       Эйджиро поджал губы. Тонкая морщинка пролегла между его бровей.       — Выглядишь неважно… — подушечкой пальца он обвёл линию рта Каччана, погладил уголок губ. Они были бледные, слегка отдавали серым. После яркого контрастного цвета казались безжизненными, а на вкус оставались медными. Целовать его всё равно было приятно.       Кацуки фыркнул. Качнув головой, отстранился и упал в мягкие подушки спиной.       — Всё в порядке, — ответил Кацуки, и голос у него был глухой и слабый, но упрямый. Он ещё не до конца восстановил дыхание, и ему было трудно, но он не собирался сдаваться и распадаться на кусочки сейчас.       Изуку наблюдал за ним. За тем, как он закопошился, медленно распутывая трубку негнущимися пальцами — золото кольца блеснуло в полутьме. Места в кровати было много, а своим удобным местом он всё равно выбрал бок Изуку — прильнул к нему, свернулся доверчиво. Просунув руку ему под голову, Изуку обнял его и поцеловал в макушку.       А внутри ему было бесконечно, чёрт возьми, тревожно. Жар сошёл, становилось холодно, а вместе с тем его наполняло и наполняло страхом — и страх этот креп. Кацуки был слишком активным в последние дни. Больше, чем обычно. Будто старался успеть как можно больше, стал ненасытным.       И даже то, что он продел колено между его ног, чтобы быть к нему ещё ближе и зажать член бедром, говорило в пользу его мыслей. Говорило всё об отчаянии человека, которому предстояло уйти.       Изуку поцеловал его в спинку носа. Свободной ладонью зачесал чёлку назад, бережно огладил расслабленное лицо. Почувствовал давление его руки у себя на бедре и прижался ближе сам.       — Может, тебе лучше отдохнуть..? Мы ведь можем продолжить утром.       Но Каччан только отмахнулся.       — Пройдёт, — а лицо его было, словно маска — ни одной эмоции, даже глаза стали пустыми. Он закрывался в себе, но попытался это скрыть. Скользнул костяшками по животу Изуку под пупком вниз, обвил ствол и надавил на головку подушечкой большого, размазывая смазку и остатки семени. — Хочу тебе отсосать.       Даже не дал ответить. Изуку не успел среагировать, как Каччан соскользнул вниз. Волосы его щекотали кожу груди и живота, всё ниже и ниже. Крепкий лоб вжался в низ живота, кончик носа коснулся ствола у основания. Голос его прозвучал хрипло:       — Возьми его снова, как будешь готов, Красный, — и Изуку почувствовал давление маленьких мягких ладоней на животе.       А даже если он и был против, Кацуки никогда не нужно было его разрешение.