The Fighter

      Очень ранним утром пятницы Изуку подскочил от протяжного писка кардиомонитора.       Медленно, неохотно, сквозь судорожный шум быстрого дыхания и грохот крови в ушах до него дошёл звук ИВЛ, работающего на тумбочке. Сразу следом: он был в общей кровати, в Новом Орлеане, в квартире, что приютила их во Французском Квартале.       Он дышал, хватаясь за складки одеяла. Последний паззл встал на место: рука Каччана, холодная рука, была у него между лопаток. Неспешно выводила круги и спирали.       Закономерно, он успокаивался. Вслушивался в эти ощущения, в прикосновения пальцев, ставших слишком костистыми с течением времени. Реальность прорывалась в сознание деталями, крошечными штрихами. Никакого кардиомонитора в ней не было.       Внимание переключилось и рассеялось. Обострённое, хищно цеплялось за шорохи из-за спины, за шелест ветра, играющего с занавеской. За ровное и спокойное дыхание Каччана позади. Лёгкое шипение аппарата искусственной вентиляции, под которое они слишком привыкли спать.       Это пугало — то, как оно звучало колыбелью.       Каччан не задавал вопросов. Когда их взгляды пересеклись, в глазах у него уже было то понимание, какого не было у Изуку внутри. Он чувствовал, как тело Каччана прижималось к нему, как руки обнимали поперёк живота. Ледяная ладонь распласталась у него по груди, там, где суматошно сердце билось птицей, запертой в клетке.       Изуку было страшно, потому что эти кошмары… Он боялся потеряться среди них. Не осознать, что это были лишь сны, не отличить их от реальности. Поверить, что Кацуки умер, когда тот ещё был жив, или — или наоборот, похоронить раньше времени. Исчезнуть для него, когда он будет нуждаться в нём больше всего.       Сейчас, здесь, в их кровати, с Эйджиро, свернувшимся на самом краю, с ладонью Кацуки у себя напротив сердца и с его теплом позади, он чувствовал, что проснулся по-настоящему. Остатки сна липли к коже изнутри, но снаружи стирались под прикосновениями мягких рук.       Изуку прижался в ответ, доверился. Завёл руку назад и накрыл худое бедро Каччана — слишком, слишком. Кацуки ел мало, очень. Мало активничал, больше спал, хотя сон его оставался чутким. Бессонные ночи он коротал на галерее с телефоном или блокнотом. Писал что-то, но непонятно, были ли у его посланий адресаты.       Медленно и неизменно, огонь всей его жизни угасал — Изуку был тому свидетелем. Бесполезно было спрашивать, как Каччан себя чувствовал. Это и так было видно. В том, каким он становился тонким и хрупким, или как быстро он утомлялся, или как часто его скручивало от тошноты и болей.       Сейчас, водя по его телу руками, Изуку цеплялся пальцами за болезненно выпирающие углы тазовых костей, считал подушечками грани рёбер. Собирал слабые подрагивания мышц живота, превращавшегося во впадину, когда Кацуки лежал на спине.       В последнее время он слишком часто засыпал на плече у кого-то из них. Это было мило, конечно, но вряд ли о доверии. Скорее, о бессилии. Несколько раз он эксплуатировал Ямаду, если тот вдруг оказывался рядом. Несколько раз им приходилось звонить ему посреди ночи. Несколько раз он оставался с ночевой у них, только чтобы быть на подхвате.       Время шло. Кончалось. И силы.       Все возможности Каччана резко ограничились вновь. Петля на шее, наверное, была для него предпочтительнее.       Они не говорили больше о будущем — какой в этом был смысл? Всеми силами, они старались жить только тем, что происходило здесь и сейчас. Воспоминания откладывались в ящики, подготовленные специально для этого. Паковались так, чтобы не испортились, не размокли, не развеялись по ветру. Ложились на тетрадные листы урывками, какими-то яркими или пастельными вспышками.       Совсем свежим снимком отпечаталось: Каччан свернулся клубком в кресле напротив камина, который и камином-то не являлся на самом деле. Их безымянный кот пристроился на нём сверху, укрыл собой бок и свесил лапы.       Может, он чувствовал, что Каччан болел? Может, даже пытался его вылечить?       Никого больше кот не мял лапами, ни по кому не пел. Только для Каччана — только ему в щёку тыкался крепким лбом и мокрым носом. Его Кацуки в шутку звал сыном, хотя и относился так же трепетно. Эйджиро смотрел на них с такой тоской, что южное полуденное солнце не казалось больше таким ярким. Изуку видел это каждый раз, и каждый раз ему было жаль, будто он был виноват в этом.       Не сразу, но они смогли заметить, как сильно Каччан привязался к коту. Очень многое было в их взаимодействиях. В том, как Кацуки гладил его между ушей, как прижимался щекой к чёрному боку. Или тёрся о макушку носом. Или как тыкался между лопаток. Что-то о несказанном и не успетом. Что-то отчаянное. Много сожалений.       Иногда Каччан готовил для них что-то, не очень серьёзное. Что-то, что не требовало больших усилий или концентрации. Чаще просто сидел на краю стола, указывал и контролировал процесс, а Изуку и Эйджиро были его не самыми послушными пешками. Изуку нравилось это. Наполненные смехом, лёгкие дни — дни улыбок и шутливых перебранок, споров и кидания друг в друга едой.       Он любил их. Каждый из этих моментов. Но не мог отделаться от привкуса горечи, когда ел, и вовсе не в еде было дело. Не в том, что они пересолили или перепутали какие-то специи.       Изуку погружался глубже и глубже. Мысли путались и спотыкались в его голове, а в то же время что-то определённо было ему понятно.       Каччан уже потихоньку учил их жить без него. Справляться только вдвоём, будто это всегда так было. Двое, не трое.       Изуку был благодарен за честность. За то, что Каччан не скрывал от них ничего о своём состоянии. О том, что ему становилось хуже, и хуже, и хуже, и хуже, настолько фигово, что он практически перестал вставать.       Изуку был благодарен, да. Правда была горчайшей из пилюль, но Каччан доверял им её. Он верил, что они справятся, именно поэтому Изуку справлялся. Каччан надеялся на них.       Каждый вечер, ложась в постель и подставляя Каччану плечо или руку, он молился кому только мог, чтобы им дали чуть больше дней вместе, ещё чуть-чуть кислорода в лёгкие. Просил взять у него что-то, отдать ему, чтобы он мог задержаться.       Каччан мучился.       От болей и удушающей его беспомощности, от головокружений. От судорог и удушья, от кровавого кашля, нападающего участившимися приступами. Когда он отнимал руки ото рта, они дрожали. Уголки рта и подбородок были перепачканы красным, а между пальцами нитями растягивалась кровавая слюна с гнойными примесями.       Усталость поселилась в нём, как у себя дома. Засела в глазах, ощутимо потухших. Его засасывало. Он боролся, но борьба, наверное, делала хуже. Он об этом не говорил.       Когда они легли по-другому, двумя ложками, под пальцами у Изуку оказалась незаживающая дыра от катетера, который вытащили совсем недавно. Рана загноилась, воспаление пошло дальше и ушло вглубь. Ямада вычистил всё, как мог, но ткани всё равно не спешили затягиваться.       Кацуки умирал у них в руках. Ничего больше не было.       Они понимали. И в этот раз вынуждены были, ломаясь, корчась от боли, сдаться. Он сам разжимал им пальцы. Он хотел свободы, но им прежде всего. Не себе. Кому нужен был весь этот альтруизм?       Ямада заразился ими. Полностью.       — Ещё можно что-то сделать, — бессильно шептал он в тот день. А Изуку сидел у Кацуки за спиной, был его подушкой и обнимал, и держал, как ремни безопасности. Он видел, сколько боли было в глазах Ямады. Такой же, какая была в его собственных.       Каччан просто покачал головой и попросил оставить его в покое. Он был обессилен и измучен. Всё, чего он хотел — просто спать. Покоя. И меньшее, что они могли теперь для него сделать, дать ему это.       Когда их стало так много? Моментов, когда он стонал от боли или вонзался пальцами Изуку в колени, чтобы только перетерпеть как-то? Или когда не мог уснуть, хотя очень хотел, и Эйджиро гладил его по волосам в попытке усыпить.       Изуку же… был отстранённым. Потому что свою вот такую же боль уже пережил, в нём она теперь была другая. Она притворялась, что закончилась. Что он ничего не чувствовал. Но он знал: она просто затаилась, и в один день, тогда, когда он будет наиболее слабым, накинется. Жаждала, чтобы её наконец-то оценили на 10 из 10. Хотела ещё один дополнительный ноль.       Он больше ничего не хотел и не мог сделать. Теперь был здесь, водил пальцами вокруг пластыря под ключицей Кацуки. Поверх незаживающей, гноящейся раны. Берёг его, как мог, из последних сил. И от того, как Кацуки прижимался к нему острым хребтом и гребнями таза, от того, как подрагивали рёбра при дыхании и иногда натягивались мышцы, Изуку понимал — всё было так, как он чувствовал.       Конечно.       Эта история не имела хорошего конца, только открытый. Грустная, на вкус как плесень, скрипела на зубах, превращалась в песок на языке. Словно каменная крошка после взрыва, оседала во рту.       Всё вокруг горело и кричало, но сам Изуку не мог — в груди у него была раскуроченная дыра, вся красная, белая, чёрная. Он задыхался, и боль его была совсем не физическая.       Кацуки был тут, но как долго будет ещё?       Изуку думал об этом, но мысли его крутились вокруг перелёта в Японию и том, что Каччан, очевидно, навсегда останется в этом месте. Они не смогут оставить его одного.       Даже если с ним будут лучшие врачи, Изуку знал, что бесполезные они были предпочтительнее. Для него.       Он вжался в лохматые светлые волосы на макушке носом, скользнул ниже, между двумя задними мышцами шеи. Коснулся губами седьмого позвонка, заставив Кацуки поёжиться, зябко поведя плечами от щекотки.       От него пахло медикаментами и антисептиками. А ещё перцем, с которым он имел дело вчера вечером, когда готовил для них ужин по поваренной книге Орлеана, купленной в каком-то крошечном магазине-барахолке на задворках города.       Здесь он наконец-то попробовал гамбо, и жаренное мясо аллигаторов, и суп с раковыми шейками, и якамейн, и джамбалайю... Но даже один несчастный тощий по-бой не мог осилить до конца.       Казалось извращённо забавным то, что в запахе Каччана самого Каччана было уже слишком мало, как и в принципе здесь, в кольце обнимающих его рук. Изуку уже ощущал острую нехватку, и в то же время понимал — стоит сжать чуть крепче, и ставшее таким хрупким тело просто переломится в его руках.       Поэтому обнимал его, пока не ощутил, как Кацуки расправил его ладонь и принялся медленно чертить иероглифы, один за другим, складывая их в послание, которое не мог сказать вслух сейчас. Под свободной ладонью у Изуку билось его сердце, медленно и тяжело. Грудь поднималась будто бы неохотно, как если бы он себя заставлял. Словно это были последние мгновения.       Острый локоть больно ткнулся ему в живот под рёбрами. Изуку слабо засмеялся, делая вид, что смертельно ранен. Кацуки смешно фыркнул, маску затянуло с внутренней стороны белым пятном испарины, которое рассосалось почти тут же. Сквозь него проступили поджатые бледные губы. Длинный палец заскользил по коже снова, повторяя то, что уже писал.       Какое-то время Изуку просто прислушивался к себе. Следил за тем, как ледяная подушечка расчерчивала линии на внутренней стороне его ладони, проходя разом через все и задевая каждую, будто в этом тоже был какой-то смысл. Кацуки без него даже носки не надевал, а Изуку просто нравилось его искать.       Поэтому, когда он прочитал немое и невидимое, но настоящее, присыпанное тайной только для них двоих "приду первой листвой", для него открылось нечто совсем другое.       Порог, через который Каччану придётся переступить, был уже очень близко.       — Мне страшно, — прошептал Изуку. Он знал, что Кацуки и так это видел. Даже раздражённо закатывая глаза и беззвучно складывая губами формы слов, в которых без труда угадывалась ругань, Кацуки не пытался вырваться. В коконе его рук, он мелко дрожал, но дышал всё равно — упрямец, неизвестный миру.       Кацуки не ответил ему — этого и не нужно было. Они давно научились друг друга понимать без слов, а признание Изуку было всего лишь секундной слабостью. Ещё одним килограммом в тяжесть на плечах Кацуки, которую тот нёс с гордо вскинутой головой.       Обнимая его бережно и трепетно, Изуку прижался к тонкой коже у него за ухом. Поймал и накрыл губами еле заметный пульс, чтобы только показать, что был тут. Будто это Каччану, а не ему самому, нужно было напоминание.       Кацуки нащупал его ладонь и сплёл пальцы, а Изуку позволил. Поддался, когда Каччан вытянул их руки, свесив с кровати. Они были завершены так, в объятиях друг друга. И Эйджиро, обнимавший Изуку со спины и что-то бормочущий себе под нос во сне, был с ними тоже.       — Люби меня, — услышал Изуку уже на самой границе сна, там, где всё плохое не могло существовать. Кацуки сдержанно выдохнул, зашептал едва-едва слышно:       — Мне очень холодно.       И Изуку любил.

* * *

      Однажды Каччан рассказал ему про пляжную сцену. Что в сценарии к трагическим историям их писали намеренно, с определённой целью усилить привязку к персонажам. Она была нужна для того, чтобы показать, что, якобы, есть улучшение. Всё не так плохо, типа. Этакое проклятье лучшего дня.       Так вот.       Если бы Изуку писал книгу, он бы назвал это пляжной сценой.       Это был день накануне отлёта в Японию, до самолёта оставалось чуть меньше суток. Билеты уже лежали на столике в коридоре, готовые к тому, чтобы ими воспользовались. Но все понимали, что никто никуда не полетит. Не то чтобы сдать — даже просто посмотреть в сторону паспортов никто не мог.       С Пончартрейна дунуло холодным ветром, пробирающимся под одежду. Потянуло запахом тины и ила, зелёным и грязным, немного рыбным. Заканчивающийся день клонился уставшим солнцем к горизонту, утягивал в темноту всё, что случилось сегодня. Может быть, он дал бы что-нибудь новое завтра.       Они купили несколько небольших подушек и накидали их на камни — на них и сидели. Словно вновь на берегу Миссисипи, в один из первых дней после прилёта, Кацуки был у Изуку между ногами, в коконе тепла. Теперь, без прикрас, он был действительно, правда, на самом деле, маленький и слабый.       Изуку чуть зажал его между бёдер и почувствовал угловатости тела.       Это были дни, когда Каччан снова с ними говорил — немного, короткими фразами. Когда улыбался, не скрывая ни усталости, ни боли, ни горечи. Дни, когда всё готово было закончиться.       Изуку обнимал его поперёк груди, мягко гладил по закутанному в тёплую одежду телу — они не могли позволить ему замёрзнуть и заболеть. Он понимал, что Каччану уже и без того было больно, что и так болел, он страдал. Но даже этого понимания было недостаточно, чтобы решиться и сказать: "Давайте с этим кончать".       Каччан решил бороться. И пусть борьба его заканчивалась здесь, в их с Эйджиро руках, сражался он храбро и смело. Он выглядел так, будто уже сдался. Но в груди у него по-прежнему горело солнце, из последних сил грело и светило. Каждый вздох был результатом его борьбы.       Существовали такие битвы, в которых невозможно было выиграть. И отрубленную голову противника не поднять над собственной, не доказать силу. Эта была как раз такой, одной из них.       Что могли они противопоставить смерти?       Эйджиро сидел с Каччаном рядом. Взгляд его был направлен только вперёд, на воды, кажущиеся бескрайними. На волны, накатывающие и насаживающиеся на острые камни. У самых их ног, они пенились зеленоватыми пузырями, шипели, растворяясь.       Где-то неподалёку бренчала заблудившаяся алюминиевая банка. Справа, по длинному мосту, соединяющему Новый Орлеан и Слайделл, проезжали машины. Сзади стояла шевроле Ямады, из которой едва слышно доносились звуки музыки и отголоски разговоров.       Было тихо. И почему-то спокойно.       Тут, с этой стороны Орлеана, противоположной той, откуда пришла много лет назад Катрина, почти уничтожившая город, Изуку чувствовал себя так, будто готов был встретить беду лицом к лицу. Будто больше ему не было страшно.       Ему казалось, что внутри него была решимость отпустить Каччана, даже если сейчас он решит просто уйти в эту холодную, вонючую воду.       Но он понимал, что нет, всё было не так. Даже когда Каччан чуть-чуть напрягался, чтобы покашлять или посмотреть на парящих над ними птиц, кольцо рук Изуку каждый раз сжималось вокруг его груди туже, не давая никуда уйти.       Они молчали уже долго, а если и хотели что-то сказать, не знали, с чего начать. В молчании этом головы были переполнены мыслями, явно не самыми радужными. Изуку видел, что не был в этой своей наполненности один. По хмурому виду Эйджиро и отсутствию попыток вырваться из тесных объятий со стороны Кацуки понимал это.       Кокон тишины лопнул, стоило Кацуки пихнуть Эйджиро в бок голенью. Изуку удивлённо вскинул брови, сразу следом встретился с поражённым взглядом Эйджиро. А когда тот понял, что это был не он, Кацуки повторил.       — Что такое? — Эйджиро перехватил его ногу за лодыжку и сжал выступающие косточки и тонкие жилы кольцом жёстких пальцев. Без сопротивлений, он потянул за неё и положил к себе на колени, а Кацуки расслабленно откинулся Изуку на грудь спиной.       Течение воздуха в маске наверняка было сильным, но он был упрямее.       — Прекращайте себя так вести.       Голос его был, как разорванный парус — совсем бесполезный, слабый и нестабильный. Полотно хлопало от того, с какой силой ветер драл его. Подхватив слабый шелест голоса, он унёс его и покатил над озером.       Эйджиро поджал губы и повернулся к большой воде. Взгляд бесформенно скользнул по торчащим в небо острыми гниющими шпилями палкам и брёвнам, сваям и какому-то строительному мусору. В себе, он был наглухо закрыт. А Изуку видел, каким напуганным на самом деле он был. Бесполезность всех возможных действий была понятна им обоим, им всем.       Эйджиро немного приподнял плечи. Закрылся ещё больше.       — Тебе лучше не разговаривать, — только и сказал вместо всего прочего.       Кацуки неожиданно моментально вспыхнул. Его низкое рычание остро и опасно просочилось сквозь маленькие отверстия в маске:       — А тебе лучше не затыкать меня, — угрозой.       Изуку такого совершенно не ожидал. Руки его обвились вокруг упрямо поднимающейся груди Каччана крепче, почти в панике. Но Кацуки, судя по всему, не был против. С шумным выдохом, снова на него откинулся, а взгляд, которым прожигал повернувшегося к ним опять Эйджиро, пылал от ярости.       Эйджиро какое-то время молчал, удивлённый не меньше, больше напряжённый. Ждал чего-то. Смотрел в глаза Кацуки, будто что-то искал в них. А затем подсел ближе и закинул обе его ноги на свои, укрыл своим пледом. Только тогда Кацуки начал расслабляться.       Изуку скользнул по краю капюшона Кацуки пальцами, мягко зарываясь под него в его волосы, чуть влажные от пота. Он часто был теперь мокрый, и дело не было в жаре, усиливающейся по мере того, как весна обретала силу, расцветая.       — Что ты имеешь в виду, Каччан?       Кацуки просто сам по себе сбивался во всём. Процессы в его теле шли не так, как надо: он практически не переваривал пищу, и питательные элементы больше не поступали в его тело через капельницы. В подключичке больше не было смысла, а вены и так были сожжены, все попрятались.       Он окончательно отказался от любого рода лечения, и это было ожидаемо. Какой был смысл в том, чтобы тратить деньги, учитывая, что никакой положительной динамики им это не давало, да? Так он думал.       Наказывал себя за что-то или нет, Изуку не знал, а если бы и спросил, вряд ли бы получил чёткий ответ. В Кацуки было столько камней, подводных и ещё более незаметных, что пройти его было невозможно. Даже зная этого человека столько лет, они не были уверены, что изучили его хотя бы наполовину.       Он был дремучим лесом в самую-самую тёмную ночь, как те, во времена которых злые духи вырезали населения деревень, но не совались в города — там в них никто не верил. В такие ночи хищники вылезали из нор, чтобы устроить великую охоту. В такие ночи проливалась кровь рекой.       Такой ночью был Кацуки.       Сплетя их с Изуку пальцы, он запрокинул голову, чтобы увидеть лицо. Затылок вжимался теперь не в плечо, а в ключицу, а Изуку смотрел на маску. На пластик, укрывающий его рот и нос, на ремешки, тянущиеся через влажные скулы, на чёлку, лезущую в глаза и липнущую ко лбу.       Глаза Каччана были уставшие, но сегодня почему-то горели. Были насыщенными и упрямыми. Как будто все эти дни он копил крупицы жизни, а сейчас использовал. Как будто он прятал собственный страх перед тем, что невозможно было отвернуть.       Его пальцы в хватке пальцев Изуку мелко подрагивали. Изуку понимал.       — Вы как будто уснули, — несколько дней молчания сделали с голосом Каччана странную штуку — он казался пустой трубкой, искажающей любые звуки. Был как трубчатые птичьи косточки, лёгкие, созданные для полёта. — Я знаю, — прорезалось лезвием сквозь шероховатую поверхность. — Поэтому не надо.       — Чего не надо? — Эйджиро даже не посмотрел на их руки, когда Кацуки взял его в свою и переплёл их пальцы тоже. Так, он держал их обоих. Оба они были с ним. А он снова их связывал.       — Бояться.       — Кацуки…       — Вы обещали.       Что-то произошло в этот момент. Словно где-то что-то хрустнуло, лопнуло, переломилось пополам, а может, в нескольких местах сразу. Эйджиро резко выдохнул и запрокинул голову, подставляя лицо как будто не последним лучам солнца, а небу сразу — чтобы упало и раздавило его всего полностью.       Он был тем, кто боялся больше всех — его страх, его отчаяние и нежелание мириться с такой реальностью даже спустя столько времени было Изуку тоже отлично знакомо. Потому что он бы тоже показал это, если бы не выбрал для себя положение более устойчивое, запрещающее ему вот это всё. Снова.       Между ними царило нечто похожее на утопический сюжет, в котором ничего плохого не было. Прежде всего, на первых местах, оставалась любовь, понимание, всепрощение, участие и поддержка во всём, что бы ни случилось.       Но мир, в котором они существовали, внешний и реальный, был другим. Он был жестоким и безжалостным. Ему было плевать на слёзы и боль, на переломанные кости, пронзающие кожу и органы. Он был тем, кто наступил бы на тебя, если бы ты упал, и ещё бы пнул за то, что упал ему прямо под ноги. Ты был бы виноват.       Там, где был только страх, и где была только боль, для поддержи и понимания не хватало места. В бурном течении плохих мыслей о том, что нужно подставить кому-то плечо, забыть было просто. С подобным они никогда не сталкивались, и в этом была проблема. Основная загвоздка.       Реальность всегда была здесь, а они прятались от неё за стенами собственного выдуманного мира, в котором всё было розовым, пушистым и мягким. И не было ни одного острого угла, резкого спуска, жёстких стен или камней, о которые можно порезаться. А можно разбить голову так, чтобы мозги застряли меж острых сколов.       Со всех сторон, она стучалась к ним, а когда ей никто так и не открыл, ворвалась внутрь их скорлупы с ноги. Уничтожила безопасную обёртку идеального мира, в котором им было хорошо.       Кацуки был реалистом больше, чем все они. Именно его попытка уйти доказывала это. Но они не отпустили его, а он позволил им диктовать правила, а себе — играть в соответствии с ними.       Теперь, когда пришло время наконец-то вернуться из этого парка аттракционов в скучный, серьёзный, серый город, где никакого веселья и волшебства не было, а были только строгие места для того, чтобы перейти дорогу, и бесконечные ограничения, правила и законы, они больше не могли бежать от этого. Мир требовал их к себе на ковёр, а неизбежное уже стояло на пороге с ремнём на изготовку.       Их зажало в тесном углу. Так крепко, что дышать было сложно. Вот каким был их разбившийся корабль. Выход из сказки — прямо по коридору, не смейте проделывать в стенах дыры.       Вы всё равно не сможете бегать вечно.       Под руками Изуку появилась сдавленная дрожь. Поражённый, он перевёл на Каччана взгляд и увидел слёзы у него на лице. Бледные губы были поджаты, будто он пытался сдержать эти эмоции при себе. Но они были сильнее, и он, хватая ртом воздух, захрипел:       — Вы обещали мне, Эйджиро. Обещали, что будете сильными и сможете отпустить. Что справитесь с этим. Что я могу оставить вас, — а они не могли не слушать.       Изуку видел, как больно ему было. Чувствовал, как он дрожал и хватался за них, как сжимались его рёбра и пальцы, которыми он держался за их руки. Он был слабый и разбитый, в его теле не было больше ни капли силы. Он оставался слишком сильным очень долгое время, а сейчас, когда маска, приросшая к мясу, крошилась, она падала вместе с кусками плоти им прямо под ноги. Сгнившая.       Эйджиро моментально подобрался ближе и обнял лицо Кацуки ладонями. Заглядывая ему в глаза, гладил щёки и шептал что-то, пока пальцы Каччана сжимались вокруг его запястий, а сам он хрипло дышал и сдавленно, очень тяжело всхлипывал. Изуку весь сжался тоже. Обвился вокруг него и вжался ему в висок носом, сдерживая свою собственную боль внутри:       — Каччан, пожалуйста… — просил шёпотом.       — Как я могу уйти… — глотая слоги, Кацуки заговорил снова, и несмотря на то, как сильно Изуку соскучился по его голосу за все эти дни молчания, он предпочёл бы, чтобы Каччан молчал и сейчас. — К-как я могу уйти, видя, что вы не можете?       Кацуки резко шлёпнул ладонью по груди, замер, распластав её по грудной клетке. Звук получился глухой и слабый, но эхо его билось о стенки черепа Изуку изнутри, загнанное, точно в ловушку.       Кацуки хрипло выдохнул.       — Мне так больно каждый день. Вы просили меня держаться, и я держался, для вас. Я надеялся, что смогу хотя бы уйти без этой тупорылой боли, чтобы её наконец-то со мной не было. Так… так как я могу?       Он смотрел на них с такой мольбой. Красные глаза блестели от слёз, опухшие, воспалённые. Под ними набухли мешки и углубились тени, — и даже так, чёрт возьми, даже так Изуку любил его безбожно. Не существовало ничего, что заставило бы разлюбить.       Он понимал, о чём говорил Кацуки. Потому что Айзава описывал им, что примерно с ним будет происходить без лечения. О том, насколько злым был этот рак, и о том, какую боль он испытывал. Как она будет проявляться. Говорил о том, что Кацуки многое будет забывать. О том, что не сможет есть. Что даже малейшая несерьёзная царапина будет гнить, пока не прожрёт мясо до кости.       Потому что он не мог быть сильным вечно. Не мог постоянно побеждать.       В нём была надежда, но она умерла, как умирал он. И то, что он отказался от лечения, было лишь знаком того, что он хотел принадлежать до последнего им, а не врачам. Провести все свои минуты с ними, а не в палате интенсивной терапии, где ему определённо было бы легче.       — Малыш, — зашептал Эйджиро быстро, стирая слёзы с его щёк, — стой, послушай-       Кацуки бессильно фыркнул и прижал ладонь к его рту, грубо затыкая.       — Эйджиро, — более жёстко заговорил вновь, — вы мне дали обещание. А я прошу вас только сдержать его. Дайте мне уйти, умоляю, — его голос скатился в шёпот, стал едва ли громче шелеста волн. — Я не хочу ничего чувствовать. Мне очень больно. Я так, — он резко вдохнул, сбиваясь, — чертовски… сильно… устал…       Он никогда не запрещал им плакать. Наоборот, всегда был тем, кто позволял им это. Кто поддерживал их, кто был рядом, чтобы успокоить или хотя бы просто дать возможность выговориться. Всегда был тем, кто держал за руку и гладил по спине, давал выплеснуть всю боль, что копилась внутри.       Но в нём самом её было настолько много, что выходила она комьями и снова застревала. И он вынужден был выскабливать её металлическими лопатами, раня внутренности и оставляя шрамы, которым не суждено уже было когда-то зажить.       Поэтому теперь Изуку был тем, кто держал за руку — его. Кто гладил по голове сквозь капюшон, а мог бы по волосам, если бы тогда Каччан не замерзал. В их с Эйджиро руках, Кацуки успокаивался, собирался снова по кусочкам. Смотрел прямо Эйджиро в глаза, потому что Эйджиро был тем, кто отдалился от них за эти пару дней.       Он переживал всё сам с собой, чтобы не провоцировать слом Кацуки, который прямо сейчас был разбитым. Было ли в этом какое-то особое значение?       Они были его рычагом давления. Делали его, бесконечно сильного и упрямого, слабым, нуждающимся, таким уязвимым. И если бы не они, он освободился бы от собственного тела уже давным-давно, ведь с ним не было бы людей, ради которых он стал бы так долго сражаться.       Изуку прекрасно знал это. Ему было горько от того, что они были предатели, не оправдали ожиданий и не сдержали обещания. А вместе с тем понимал, что быть слишком сильными тоже не вариант. Оно всё копилось в них, они терпели. И пусть Кацуки не просил держать свои страхи и переживания при себе, они всё равно молчали. Хотя вербально то и дело сдавали себя с потрохами.       Изуку было стыдно за то, что ещё ничего не случилось, а они с Эйджиро уже подвели его.       Поэтому он улыбнулся, кажется, впервые за последние несколько дней, несмотря на то, что дрожащие губы не слушались. Ему хотелось плакать. Но в голове у него был запрет, который отменял слёзы сейчас, при Каччане.       Он понимал, что поступал неправильно, наступал на одни и те же грабли снова. Опять игнорировал просьбы и уговор быть честным. Но прямо сейчас по-другому просто не мог.       Он не хотел, чтобы Кацуки винил себя за то, что они стали такими. Они не винили его, не винили и рак. Это просто случилось, ничьей вины в этом не было. Злиться было не на кого, поэтому они злились на себя. На вселенную. На что-то такое эфемерное, что не имело тела.       Когда Эйджиро поднял на Изуку взгляд и взял его за руку, ресницы его тоже были мокрые. Между ними разлилась тишина, звучащая плеском Пончартрейна и редкими всхлипываниями. Кацуки держался свободной рукой за ротоносовую маску, как будто так ему было легче дышать, а Изуку выводил по его груди круги, растирая и успокаивая тёплой ладонью.       Эйджиро просто смотрел на него, их маленького бойца, такого испуганного и родного. И это был момент, когда наконец-то видел. В реальном мире. Не сквозь призму всего надуманного и сочинённого, ошибочно принятого.       О, что за момент это был… Изуку подумал о том, что, если бы это была книга, он бы описал его как переломный. Момент "до" и "после", тот самый, похожий на острие ножа, что проходил через привычную картину мира, чтобы надрезать её и показать другую — ту, что под ней. Настоящую.       — О чём ты думаешь? — голос Эйджиро прозвучал не громче ветра, перебирающего верхушки тростника.       Казалось, Каччан не собирался отвечать. После приступа кашля его плечи были приподняты практически враждебно, он словно пытался спрятаться. Но, медленно, начал расслабляться. Оставался всё таким же маленьким, а вдобавок к этому стал ещё и обособленным, будто никого больше в этом мире не существовало. Будто он был последним, кто оставался на этом берегу в городе, очередном, где они никогда не были и не думали, что будут.       Ветер трепал его чёлку и одежду, дёргал капюшон.       Он подставлял ему лицо.       Наконец, он поднял голову и посмотрел Эйджиро в глаза. Весь его вид был о том, как ему было нехорошо. Он был слаб и постоянно хотел спать. И даже если никто ему не мешал, из кровати, с дивана или из кресла, он упрямо вставал, затем — сползал, снова и снова. Из объятий — никогда.       Он хмыкнул. Напряжение рассыпалось на камни брызгами, когда он ответил:       — О том, что мы никогда не целовались в лодке под дождём.       Изуку чувствовал, как медленно поднималась и опадала его грудь — как нестабильно и дрожаще у него это получалось. Боль была вплетена в каждое сокращение мышц, в то, как Кацуки удерживал маску равнодушия на трещащих от боли костях.       Он закрывался, потому что понимал, что причинил боль тем, кого любил. Но Изуку был эгоистом и не собирался давать ему возможностей это сделать. Он вжался во влажный висок губами, а в ответ тонкие вены слабо бились под кожей. О неё он потёрся кончиком носа.       От Каччана пахло болезнью и — таблетки, таблетки, таблетки — тем, что ассоциировалось с ней.       А ещё кровью. Металлический привкус был на языке, будто просачивался сквозь кожу.       Эйджиро дёрнул уголком губ, призрачно улыбнулся и сел рядом с ними так, чтобы прижаться к плечу Изуку спиной. Так он был к Кацуки ближе, практически чувствовал его боком. Нежно, он поцеловал костяшки его пальцев и сунул замок их ладоней в карман своей ветровки.       Озеро с темнеющим над ним небом было похоже на край Земли.       — Я тоже часто об этом думаю, — более легко отозвался Эйджиро и откинул голову, чтобы прижаться к плечу Изуку затылком. Изуку зарылся в его волосы рукой, накрыл лоб пальцами и прижал к себе ближе, чтобы поцеловать в переносицу.       — Неужели? — Изуку дразнился и хитро щурил глаза. А внутри ему было больно и плохо, но он решил сконцентрироваться сейчас на других вещах. На том, например, что Каччан был здесь, с ними. Что они смогли воплотить его мечту до того, как он ушёл.       Ему было жаль, что они сделали это не раньше.       Эйджиро тихо рассмеялся и притянул Каччана к себе ближе извлечённой из кармана рукой. От этого Изуку стало сидеть неудобно — он заворчал, пересаживаясь по-другому. Чтобы ничто не упиралось ему в зад или не давило спереди как-то неравномерно. Эйджиро посмотрел на него сверкающими от странного веселья глазами.       — Честно!       — О чём? — Каччан звучал всё так же хрипло и болезненно, с налётом, который всегда был после слёз. Тот самый, что драл горло и тянул его.       Эйджиро издал глубокий звук горлом. Делал вид, что всерьёз задумался. А затем принялся перечислять:       — Мы уже не дети, но всё ещё ни разу не не прокатались на лошадях. Не научились вращать хула хупы и жонглировать кольцами. Не изрисовали стены в нашей квартире. Не научились танцевать вальс втроём. Не съездили в тот самый парк аттракционов… Вы там были? Нет? Я нет. — Он вдруг щёлкнул пальцами. — Кстати говоря, я слышал, там есть одна такая горка… Типа, очень высокая и стоит под углом 90°. Ты как будто свободно летишь! Кошмар, вот туда я бы не хотел…       Изуку засмеялся.       — Но ты же только что сказал…       — Нет, я хочу куда угодно, только не на американские горки в японском парке ужасных аттракционов.       Кацуки слабо ухмыльнулся и откинул голову Изуку на грудь, а чуть склонив, прижался виском к плечу Эйджиро. Их двоих Изуку заключил в объятия, обвил обеими руками. И наконец-то стало тепло — сидеть вот тут и смотреть на город, объединивший их в лучшем из смыслов. Даже несмотря на то, что ветер сегодня был очень холодным.       Зима боролась за себя даже здесь, на юге. У воды её борьба ощущалась особенно.       — Чего ты хочешь прямо сейчас? — Изуку мягко потёрся о затылок Каччана щекой. Тот в ответ негромко замычал, покачал ступнёй в поношенном кеде с красными шнурками. По краю подошвы тянулись всякие кривые надписи, сделанные рукой Эйджиро, так же, как на втором кеде.       — Кофе, — сказал Кацуки спустя несколько минут раздумий, — американо без сахара. Потанцевать в темноте. Напиться вусмерть. Пробежаться. Покурить.       Это были самые обычные вещи, которые делали все люди их возраста, плюс-минус. Ни для кого подобное не было проблемой, но для Кацуки — было. Он никогда не был шибко инициативным, хотя ему нравилось исследовать места. Иногда он мог сорваться незапланированно и отправиться в горы или искать какие-то деревушки. Сколько заброшенных он излазил? А сколько вымирающих?       Несколько раз они отправлялись в поездки по ближайшим префектурам на автомобиле. Просто так. И каждый раз инициатором был он, хотя любознательности больше было в Изуку, а жажды приключений в Эйджиро. Он просто любил это. Искал что-то. Его постоянно куда-то тянуло.       Углубившись в изучение истории Орлеана, Изуку совсем не был удивлён тому, что сюда его тянуло тоже. Орлеан всегда был главным в мире мистики. Здесь занимались тёмной магией, почитали вуду, привороты и сглазы. Даже не зная этого всего, только оказавшись на территории города, можно было ощутить особую атмосферу. Это и свобода.       Впервые открыв в Орлеане глаза, легко можно было погрузиться в чувство того, что небо тут было выше, а воздуха больше. Всё здесь было свободным и естественным. Люди попадались разные, но большинство было настроено позитивно и открыто.       Каччан жил по режиму, который составлял себе сам. Рано вставал, выходил на пробежки и в целом вёл довольно активный образ жизни, особенно когда занялся моделингом вплотную. Там не было времени на то, чтобы отсиживаться. Стандарты были жёсткими, в них нужно было как-то вписываться.       Сам же он, когда исполнял роль фотографа, брал абсолютно любые типажи фигуры, не задумываясь. Он считал, что каждый человек красив, и что стандарты давно пора было менять. Он умел видеть сильные стороны людей и скрывать, укреплять слабые, его подсказки действительно помогали.       Бывали дни, когда ему было лень. Он заставлял себя, пока Изуку не утягивал его в кровать и не удерживал там (с) собой. Тогда, наверное, Каччан и научился отдыхать. Может, ему даже нравилось это, хотя он никогда не признался бы.       А когда они узнали о раке, и у него появились запреты на бег и повышенные физические нагрузки, он понял, насколько ему всего этого не хватало. Вся его жизнь раньше состояла из движения. Он пытался компенсировать отсутствие активности дополнительными занятиями, изучал йогу и тайцзи. Но всё было не то, и он ушёл в работу с головой, чтобы ни о чём не думать в том числе.       И вроде бы ему это помогало. Он чувствовал себя внутри не так плохо.       Но сейчас, когда они говорили об этом, Изуку видел, как сильно ему не хватало многих вещей. Что запретов было слишком много, вплоть до еды — он не мог переваривать жёсткую пищу. А если и ел, ему приходилось очень тщательно пережёвывать. И даже это не имело значения, потому как она зачастую выходила обратно.       Они готовили для него супы-пюре, каши и всякие коктейли с содержанием всех необходимых витаминов. Растирали мясо практически в порошок. Добавляли специи, маскируя отвратительный вкус. Видели, как он страдал, но не могли помочь.       Он показывал себя сильным человеком — таким и был, правда. Не позволял себе ни жаловаться, ни расклеиваться. Было в этом что-то трагичное. В том, как он держался, не давая себе ни секунды на то, чтобы передохнуть, всячески избегал остановок.       Сейчас, когда он уже физически не выдерживал подъёмов по лестницам, не мог перебежать дорогу или хотя бы просто быстрым шагом пройти пару метров, да и в принципе не ходил, всё обострялось и играло новыми, совсем не яркими красками. Сейчас чёрного с красным было в разы больше, чем раньше, и больше, чем остальных в целом.       Они вместе — и Кацуки, и Изуку — выбрали положение людей, которых словно не касалась надвигающаяся трагедия. Один старался быть таким кремнем, чтобы не делать больно тем, кого оставит тут. Второй же делал всё, чтобы не провоцировать его. Чтобы не быть слабее, мол, смотри, я такой же сильный, я тебя достоин.       Изуку всегда тянулся к нему больше, чем к кому-либо ещё. А Кацуки держал его за руку при любом удобном случае, дарил нежные прикосновения, смотрел в глаза и целовал в уголок губ — он знал об этом.       Он много раз говорил: "Тебе не нужно делать этого", — но Изуку делал. Он не знал, как иначе. Боялся, что, если даст себе слабину, расклеится тут же весь и потянет за собой в пучины того, кто уже и так не мог сопротивляться силе любого притяжения.       Эйджиро смотрел на него. Едва поймав его взгляд, Изуку почувствовал, что этот момент был особенным. Это был момент, когда они были на самом пороге, готовые… к чему угодно.       — Я бросил, — признался Эйджиро, но рукой всё равно зарылся в карман и вытащил оттуда пачку, уже давно открытую и всю смятую, с тремя сигаретами и зажигалкой, — но, думаю… самое время.       Изуку не мог видеть, но практически был уверен: лицо Кацуки было удивлённым. Они не давали ему многого после того, как его медицинская карта начала толстеть. Но что им было теперь терять? Когда он и так страдал, мучился и больше не молчал об этом, а молил их, чтобы они спасли его не от смерти, но от боли? От этих самых страданий, что рвали его на куски изнутри?       Здесь и сейчас, теперь, они были готовы просто позволить ему всё, чего он только захотел бы.       — Ты, — Кацуки стиснул пальцы Изуку крепче, неуверенный, взволнованный. — Ты уверен?       Эйджиро пожал плечами и ухмыльнулся уголком рта. Выждав несколько ускоренных ударов сердца, Кацуки наконец протянул руку и подцепил сигарету пальцами.       Свою Изуку пока брать не стал. Он подумал, что она пригодится ему потом, позже, когда его мир будет трещать по швам. Тлеть так же, как кончик сигареты. Отпустив руку Эйджиро, он обвил обе вокруг туловища Каччана, такого крошечного, боже, такого хилого. Прижался к макушке щекой и затих.       Кацуки закурил — впервые, наверное, за это время грудь под ладями Изуку была так глубоко наполнена. Лежащая у него на животе маска ловила последние блики уходящего дня. Её Изуку прижал к своему лицу. Как будто так он мог почувствовать, как себя ощущал Кацуки. Как будто таким образом был связан с ним намного сильнее, делил с ним кислород — особенный, такой, который был только у него.       У них — теперь.       Ветер уносил небольшие облака дыма с собой, срывая их с губ Каччана сразу. Он казался одновременно и чертовски молодым, и безбожно старым. Потрёпанным жизнью, получившим все уроки, какие только успел. Что-то он принёс в этот мир, вложил семенами в умы и сердца близких. Научил кого-то чему-то, оставил после себя наследие. Стал частью истории, многих жизней. Был мудрым.       Изуку не мог отрицать того, с каким теплом смотрел Эйджиро на него. Со светлой печалью в глазах, потому что понимал, как и они: это всё. Толку они будут запрещать что-то теперь? Если Каччан хотел выкурить одну последнюю сигарету до того, как уйдёт, это была честь — дать ему её.       Свою Эйджиро тоже сберёг.       Кацуки не докурил. Сигарета медленно тлела между его пальцев. Пепел постепенно кренился, пока не разлетелся красными искрами. Но даже затушив окурок о камни, Каччан не спешил надевать маску.       Он был расслаблен в руках Изуку, спокоен и тих. Теперь ему не нужно было больше ничего. Он был там, где хотел, с теми, с кем хотел. Это был самый лучший момент, чтобы просто наслаждаться им.       Эйджиро слабо улыбнулся и потёр подушечкой пальца его скулу. Только тогда Изуку увидел, что Кацуки снова плакал. Он не всхлипывал, слёзы просто текли по его щекам, и если честно — если честно, как же красиво это было.       Изуку мог бы залюбоваться им. Мог бы часами смотреть и не отводить глаз. Мог бы жадно разбирать по миллиметрам выражение его абсолютно спокойного лица. Только боль его делала больно и Изуку тоже.       — Всё хорошо, — он прижал Каччана к себе практически на автомате, поражённый сам не понимая чем конкретно. Эйджиро стирал слёзы у него с лица и мягко гладил щёки. Его прикосновения были нежные и аккуратные — в нём не было страха, злости или отвращения в ответ на то, что Кацуки ослушался всех рекомендаций. Ими Айзава мучил их каждый день с самого утра в общем чате, где они были все впятером с Ямадой.       Кацуки качнул головой. Сам вытер лицо с характерной ему грубой небрежностью, затянул ремешок маски потуже и вдохнул глубже. Медленно, кусок за куском, он снова взял себя под контроль. Снова был собой, даже если не полностью.       — Всё не хорошо, — прошептал он, опаляя маску словами с той стороны. Какое-то время он молчал, восстанавливая все свои ритмы один за другим. И только после заговорил снова — с надрывом в этот раз. — Всё не хорошо, но мы ничего с этим не сделаем.       На губах Эйджиро появилась печальная улыбка, ведь он понимал. Им всем оставалось только смирение. Они сделали не всё, что хотели, но всё, что могли. Они пытались. У них не получилось. Такое случалось.       — Мы можем быть вместе до последнего момента, — Эйджиро сплёл с Каччаном пальцы, а тот сжал их в ответ. Несмотря ни на что или на всё сразу, Кацуки не хотел игнорировать и отталкивать его.       Эйджиро нуждался в нём и поддерживал его, а Кацуки любил их обоих до невозможного и больше. Это Изуку повторял про себя сейчас, мысленно прощаясь с ним, готовясь навсегда отпустить. Он чувствовал это — то, как затягивалась петля на горле.       — Вы будете?       — Конечно.       Кацуки негромко хмыкнул и прислонился к подбородку Изуку сбоку затылком, так, чтобы напомнить: с ним он был тоже. От него не откажется тоже. Будет биться за него тоже — и дальше. Маленький жест, чтобы Изуку не молчал там, не вздумал отгораживаться от них.       Изуку подумал о том, что выбрал хорошее положение позади. Тут его лица не было видно, он как будто заранее спрятался. Выбрал путь наименьшего сопротивления, лишь бы не показывать им чего-то — себя? То, что было у него внутри так глубоко, куда он сам боялся заглянуть?       — Я вряд ли это пойму, — Каччан сдавленно засмеялся. Его плечи подрагивали, даже когда звук затих, и Изуку склонил голову, чтобы потереться об одно щекой.       — Ты будешь знать, — пообещал он, касаясь шеи губами в нежнейшем из поцелуев. — Мы просто уложим тебя спать.       — Точно, — Кацуки повернул голову к нему. На губах у него была улыбка, которую Изуку любил. Тёплая, не широкая, искренняя.       В сгущающихся мартовских сумерках его лицо было уже не так легко рассмотреть — от этого Изуку малодушно стало полегче. Он чувствовал себя предателем, трусом и слабаком, но с оставшейся тяжестью тела Каччана на его собственном ему было спокойнее.       Перевернувшись на бок, Каччан свернулся у него в руках со всем доверием, что в нём было. Изуку слабо засмеялся и помог ему, поправил подушки и плед. Подтянул рюкзак с баллоном ближе, чтобы не натягивать трубку. Ему было жутко от мысли, что Каччан мог задохнуться по пути в место, которое они теперь звали домом.       Эйджиро пристроился у Изуку сзади, так, чтобы обнимать со спины. С ним там, позади, Изуку было намного спокойнее. Он ощущал себя защищённым, ему было тепло. О нём заботились. Он любил это.       Каччан подтянул к себе колени ближе. Весь, он умещался под небольшим, сложенным пополам пледом. Изуку обхватил ладонью его голень. Прохладная кожа под его пальцами согреваться начала не сразу.       — Когда я был подростком, часто хотел умереть. Терпеть мамашу было невыносимо, а уж мужиков её… Старик помогал мне, а потом его… — Каччан глухо хмыкнул сквозь маску. — Сейчас же всё не так. Если бы я только знал.       — Он гордится тобой, — прошептал ему в волосы Изуку. Он почувствовал, как слегка округлилась щека Каччана. Увидел его улыбку, стоило только заглянуть ему в лицо. Красные глаза того были устремлены на воды, в почти полностью окунувшихся в глубокий вечер сумерках ставшими чёрными. Мир перед ними был весь такой — неизвестный и без видимых границ, с бесконечно сгущающейся темнотой.       На том берегу горели огни Орлеана, выцеловывая небо. Карнавал совсем истлел. Больше шумно по ночам не было.       Им пора было возвращаться.       — Расскажи, о чём думаешь ты, — Кацуки сложил руки под щекой у него на груди. Как будто лежал в уютной постели, где было мягко и тепло, а не на жёстких камнях холодной набережной, где они никогда не были.       Поражённый внезапной просьбой, Изуку не сразу нашёлся, что ответить. В нём было много всего. И чувств, и мыслей, и "мы должны", "нам нужно". Всего всякого. А потом нужное само всплыло в голове. Самое необходимое.       — Я не хочу… — он бессильно опустил голову и прикрыл глаза, сводя плечи впереди так, будто обнажал гораздо больше, чем уязвимые места между лопаток, к которым Эйджиро прижимался грудью. — Я не хочу, чтобы это было всего лишь пляжной сценой.       Признание — перед самим собой в первую очередь — кольнуло болью в самый центр груди. Никто из них не мог поделиться с Кацуки своим временем, не мог отдать лёгкие — они просто не подходили. А даже если бы подошли (и они отдали бы их не задумываясь, отдали бы всё, что только можно, только бы это помогло), он не справился бы, потому что кровь его тоже была отравлена.       Но Кацуки всё это не нужно было. Все свои желания он уже высказал и написал, реально отправил им целый список всего в чат и закрепил в самом верху. Он взял с них обещания.       Кацуки понимал, о чём он говорил. Поэтому только потёрся о грудь щекой, показывая, что поддерживал. Поощряя говорить ещё. Под ухом у него голос Изуку формировался бесформенным гомоном, но сплетался с битом сердца. Каччану нравилось слушать.       Изуку наблюдал за ним с лёгкой тенью улыбки. Эйджиро потёрся кончиком носа у него за ухом. Тёплое дыхание согревало кожу.       — Что ты имеешь в виду?       Вместе, они наблюдали за тем, как Каччан поднял голову. Как огни Орлеана превращались в дорогу на воде, прямо поверх волн, унёсших столько жизней. Казалось символичным то, что теперь они будто пытались забрать и его тоже.       Он фыркнул.       — Я ведь объяснял, что это.       — Да? — Эйджиро усмехнулся. — Ну, наверное, в тот момент я был занят мыслями о том, как хотел бы тебя тр-       Кацуки занёс кулак. Так резко, что, если бы всерьёз намеревался ударить, у него бы это получилось. Эйджиро рассмеялся, а Изуку перехватил руку Каччана за запястье, осторожно опустил обратно и прижал к своей груди.       — Прости, Изуку, — Эйджиро ласково поцеловал его в шею и обнял крепче. — Почему ты думаешь об этом? Что в них такого?       Изуку откинулся на него чуть сильнее.       — Это такие сцены в фильмах и книгах после каких-то тяжёлых событий, когда всё вроде становится лучше. Жизнь налаживается, всё плохое остаётся позади. Можно передохнуть, подышать и немного расслабиться. Всё же вроде закончилось, правда?       Кацуки тоже медленно опустился обратно. Лёжа у Изуку на груди, смотрел внимательно, чутко слушал. Что-то странное было в воздухе. Что-то горькое и сухое, совсем не похожее на озеро. Взгляд красных глаз был наполнен отчаянным спокойствием, пронзительным откровением человека, точно знающего, о чём шла речь.       Не было места для страха. Он спешил сказать всё, что хотел, прежде, чем больше не сможет говорить. Но сейчас выбирал слушать. Это для него было важным тоже.       Изуку дёрнул уголком губ, давая себе улыбнуться. Пусть получилось слабо, он гордился и этим. Прятаться в темноте было удобно — вряд ли Каччан видел застывшие в уголках глаз слёзы. А ещё мысли теперь не крутились только вокруг смерти и того, что завтра утром всё будет уже другим. Ему казалось, он и правда был готов.       — А потом одним махом всё это хорошее обрывается, — закончил он всё ещё ровно и размеренно. — Такой приём используется, чтобы показать контраст. Вызвать мощный отклик у аудитории, которая не была готова к подобному.       — Многим такое не нравится, — хрипло ответил Эйджиро. А когда Изуку посмотрел на него, то увидел, насколько он был ранен болью, которой не было больше места внутри его крепкого горячего тела.       — Зато никого не оставит равнодушным, — Каччан мягко прижался к ключице Изуку скулой, находя покой в его руках. — Оно должно вызвать эмоции. Для этого и было создано.       Изуку вдруг осознал, что холоднее стало больше, чем было до этого. Так странно. Между Слайделлом и Орлеаном было всего минут 40 по мосту на автомобиле, но почему-то здесь было более студёно. Слайделл в целом был не таким гостеприимным, более серым.       Хотя, может, дело было в глазах смотрящих.       Высказав страхи, Изуку чувствовал себя легче. Правда. Облачённые словами, его мысли больше не тяготили голову. Не набивали её до отказала, не пульсировали гнилой водой, пока вытекали. Им просто не дали сгнить там.       Впервые за вечер он смог вздохнуть спокойно.       Они молчали, говорить было больше нечего. Это казалось странным — они жили вместе столько лет, успели накопить и обиды, и море невысказанного, и обещаний, которых хотели дать. Но сейчас всё это казалось неважным. Времени в этом месте словно не существовало.       Убаюканный теплом, шелестом волн и усталостью, Кацуки заснул прямо тут. Изуку поднял его на руки максимально осторожно. То, насколько лёгким он был, даже закутанный во всю эту одежду и пледы, отозвалось в нём болью. Ямада помог уложить его в машине, уже прогретой — специально для них. Улыбка, которую он подарил Изуку, была вымученно-печальной.       Ямада выглядел серо и выжато. Трагедия была и его тоже. И ему тоже ничего не нужно было говорить. Изуку понимал всё и так.       Ямада был другом, но прежде всего — врачом. Много чего знал, видел и изучал, и их ситуация не была для него новой. Но явно новым для него было то, что Кацуки, при всём этом, не был один. Вся эта любовь между ними, и глупые, почти по-детски наивные поступки, как свадьба, например, или куклы вуду. Но он наслаждался, наблюдая за ними. Потому что для них эти вещи были важными, а он просто напитывался свободой с ними рядом. Ощущением "здесь и сейчас".       Кажется, Каччан научил ещё кое-кого кое-чему, хех.       И если у Изуку могли быть только догадки и предчувствия, Ямада как опытный человек, варящийся в этом бульоне слёз, крови, смертей и болезней, подтвердил каждую из них.       Темнота сгустилась окончательно. Пока Эйджиро и Ямада собирали подушки в свете фар и фонариков телефонов, грузили их в багажник и переговаривались на самой границе слышимости, Изуку смотрел на лицо Кацуки, и смотрел, и смотрел, и смотрел, и ему казалось, отведи он взгляд, Кацуки тут же перестанет дышать.       Это было жестоко, заставлять его мучиться столько. Жестоко было со стороны Кацуки оставаться оптимистичным и говорить "всё хорошо, сегодня не больно", выкашливая кровь и скрывая это от них, чтобы не возвращать в реальность, где он медленно погибал. Жестоко было оставаться с большей частью боли и страха наедине.       Они были на самой границе между тем, что он у них был, и тем, что больше его у них не будет. Всего мгновение. Вспышка. И Изуку… если честно, хотел прыгнуть. Освободить Каччана от страданий, освободить себя и Эйджиро от страха. Боль они смогут пережить, даже если она станет ими полностью.       Пройдёт время, не важно, даже если она отнимет у них десятки лет, но придёт момент, когда она станет не такой невыносимой. Они смогут выпрямить спины и посмотреть в небо с лёгким сердцем, чтобы обратиться к тому, кто будет их ждать там.       В тишине машины было слышно, как тяжело Кацуки дышал. Каждый сип и натужный хрип оседал у Изуку внутри, не под кожей или в костях, намного глубже.       Может, скуренная сигарета давала о себе знать, а может, она не имела вообще никакого значения. Вряд ли было сейчас что-то, что могло сделать ему хуже.       И когда слёзы всё же побежали по щекам, обжигая кожу, Изуку не стал себя останавливать. Голова Кацуки лежала у него на коленях, пальцы несильно сжимали складки на его мягких штанах, будто так он за него держался. Изуку осторожно спустил капюшон с его головы и зарылся в смявшиеся волосы пальцами. А от этого ему самому стало только хуже.       Он не мог представить, как это — не касаться Кацуки. Не мог представить, каково просыпаться без него в постели, танцевать на кухне или греться в объятиях. Каково не получать от него больше сообщений и звонков, когда он был в компании кого-то, кроме них с Эйджиро, и ныл, чтобы забрали его или что он скучал без них там.       Изуку не мог представить их жизнь без него, без новых блюд от него. Без фото с бэкстейджа, без скомканных голосовых и редких постов в твиттере, когда он вспоминал пароль и что у него вообще был профиль там. Без спонтанных путешествий по окрестностям, с исследованием заброшенных территорий, покрытых пылью и трещинами. Без случайных фото лиц и мест.       Без внезапных Изуку, фокус на меня! и Эй, Красный, сюда!, за которыми следовали щелчки камеры. Без хаотичных снимков-воспоминаний, которыми была завешана их комната и которыми были забиты папки в его ноутбуке, с которого он снял пароль несколько дней назад.       Изуку не мог. Он не был уверен, что в тот момент, когда Кацуки умрёт, они останутся. Что их сердца не остановятся вслед за его сердцем.       Он не хотел встречать этот момент. Не хотел пускать смерть на порог, но от него уже ничего не зависело. Никогда не зависело. Это было как пойти на операцию, которую ужасно боишься, но понимаешь, что нужно, иначе болеть будет дальше, пока не прикончит. Он хотел, чтобы болело.       — Тебе нужно отпустить его, — голос Ямады был низкий и тихий. Он смотрел не через зеркало заднего вида, а напрямую, повернувшись на светофоре, пока горел красный. Они ждали зелёный.       Изуку думал: не надо, не загорайся, не забирай его у меня. Перед глазами у него всё плыло, плясало пятнами. Он понимал, что это было нужно для него в первую очередь, ведь умирающие уходят несмотря ни на что, независимо от того, отпускал ты их или нет.       У него было такое ощущение, будто из него выдирали огромный кусок мяса вместе с костями, и всё без анестезии. Вроде её вкололи, всадили в сердце, но она не хотела действовать. А потом и вовсе оказалось, что это не анестезия была, а стимулятор, чтобы точно всё почувствовал. Чтобы не пропустил ни крупицы боли.       Изуку рвало в куски и мясо, и он разваливался прямо здесь, в светлом салоне машины Ямады, с Эйджиро на переднем сидении, что держал его за руку, и Кацуки, лежащим у него на коленях — умирающим. И больше всего Изуку хотел сейчас даже не того, чтобы Каччан был с ними как можно дольше.       Он хотел просто услышать от него ещё что-нибудь. Ободрение или признание, глупую шутку или грубую подколку, не важно. Просто что-то.       Но Кацуки спал, а смерть прорастала сквозь его тело острыми шипами и перьями, оставляя его прекрасным для них. Чтобы они помнили его сильным и несломленным. Чтобы знали, что она могла забрать его, но не могла ничего сделать с тем, что он чувствовал к ним.       Они ехали по длинному мосту, соединяющему два таких разных города. Последнее сообщение в телефоне от Кацуки гласило: "Оставь слёзы приливу, Изуку".       А он смотрел в окно, будто что-то там видел, и не мог перестать молиться, чтобы эта дорога, несущая их через чёрное бездонное озеро, никогда не кончалась.