Lucid dream

            Давайте признаем, для кого-то было бы мечтой оказаться посреди леса, в полном одиночестве и без малейшего представления, как оттуда выбираться. Для кого-то, вроде Уэнсдей Аддамс. По всем законам ее собственного жанра, не хватало лишь густого тумана, слегка искрящегося от лунного света. К месту так же были бы зловещие завывания, доносящиеся из непролазной чащи, но это уже вкусовщина. Девушка медленно ступала вперед по мокрой листве, замечая, как неприятно скользит подошва массивных ботинок. На ней та же одежда, что и на вечеринке, разве только волосы имеют привычный вид, — две дьявольски-черные косы болтаются по бокам от каждого движения. Глаза внимательно изучают темные силуэты деревьев, пытаясь сообразить, видела ли она их раньше.       Конечно, видела! Уэнсдей, это де-ревь-я! — Дурья твоя голова, — досадно буркнула кареглазая девушка. Она ненавидела проявления своего внутреннего голоса, который то и дело пытался подколоть ее или задеть неприятной мыслью. Порой, казалось, что в ней живет две личности. Между собой они не уживаются, но разгребать то, что натворила или наговорила одна из них, все равно, приходится. Итак, вернемся к сути вопроса.       Уэнсдей ничего не понимала. Здесь, рядом с толстым и высоким дубом, протоптанная дорога вела в неизвестность. Этот лес вокруг Невермора, должно быть, как и любой другой — сплошная, беспросветная листва. Она намеревалась остановиться, упереть лопатки в мокрую дубовую кору, дабы дать себе время на размышления. Хотела предположить, в какой стороне школа, и даже начала вспоминать базовые навыки ориентирования, пока не мотнула головой. Резко, вызывающе, в какой-то степени. Кажется, пришло осознание… — Что я вообще здесь делаю? — шепотом, так, будто боялась кого-то спугнуть. — Думаю, ждешь меня! — с правой стороны, выскочив из-за дерева, словно кролик, показалось лицо Торпа. Он рассмеялся, заметив, как карие глаза девушки вновь округлились от его присутствия. Спина выпрямилась до невозможности, пухлые женские губы плотно сжаты, похоже, до боли. Что ж, она испугалась. Но не настолько, чтобы дернуться.       Неужели это очередной сон? Нет, пожалуйста. Ей так хотелось провалиться в сновидения, где она, подобно юному детективу, разгребает какие-нибудь грязные секреты округи. Возможно, ей хотелось наблюдать за собой со стороны, как она вела бы бой с монстром-Тайлером. Но не Ксавьера… Не его лицо, на котором застыла глупая усмешка. — Еще раз сделаешь так, и, я клянусь, тебя ждут пытки, — сурово. Холодно. Без лишних эмоций. — На твоем месте, я бы не рисковал. Вдруг мне понравится? — похабную улыбку захотелось стереть с мужского лица за несколько секунд. Кулаком, если можно.       Наконец, она отлипла от мокрой коры дерева, чувствуя неприятную волну холода, накрывающую ее спину. Едва заметно Аддамс морщится, но парень уже начинает благородно стягивать с себя пиджак. — Мне это не нужно, — серьезно говорит девушка, хватая его запястья, как только они оказываются на уровне ее макушки. — Мне нужны ответы. Зачем ты здесь?       На каком-то потерянном сайте Уэнсдей вычитала: «В осознанных снах, если говоришь людям о том, что ты спишь, они начинают либо плакать, либо смеяться, либо угрожать. Начинают бежать за тобой, улыбаться жутко». И подобных комментариев было множество, отличались они лишь степенью ужаса. Но она любит ужасы. — Ты хотела меня видеть, — Ксавьер пожимает плечами. Отвечает уверенно, так, словно она сама позвала его в неопределенную точку леса несколько часов назад. — Я не хотела, — наотрез отказывается Уэнсдей, мотая головой в разные стороны. Кончики пальцев слегка дрогнули, но ее лицо оставалось таким же непоколебимым. — Я знаю, что это сон.       Она смотрит в зеленые глаза напротив с вызовом, с особой дерзостью. Фраза, в целом, прозвучала так, как и: «Я знаю, кто ты, Ксавьер». А он, в свою очередь, молчит. Молчит долго, мучительно, заставляет сомневаться. И только через полторы минуты раздается приглушенный смех. Он льется из его уст. Опять. — Хорошо, Уэнсдей. Давай назовем это так, — он отводит глаза в сторону, потирает ладони, словно в приступе от холода. — Тут недалеко моя студия. Ты спрашивала, как продвигается творчество. Не хочешь зайти, посмотреть? — Ты рассчитываешь, что я попрошу тебя нарисовать меня, как одну из своих француженок? — саркастично роняет Аддамс, забывая о том, что они обсуждали мгновение назад. — Пожалуйста, больше не шокируй меня так, — на секунду Ксавьер стал серьезен. И тут непонятно, что именно он имеет в виду: то, что Уэнсдей цитирует «Титаник» или то, что он мог бы нарисовать ее с натуры? — Я рассчитываю согреться. А ты можешь узнать ответ на свой вопрос.             И, что ж, предложение оказаться в этом убитом сарайчике еще никогда не было таким заманчивым. Теперь, накинув на свои плечи фиолетово-черный пиджак, Торп ступал немного впереди, служил этаким маяком для Аддамс. Карие глаза периодически смертельно впивались ему в затылок, рассчитывая на то, что он почувствует. Почувствует, не выдержит, повернется и вывалит ей всю правду о том, что с ней происходит в последние дни. Но он не оборачивался, только искоса бросал взгляды в сторону спутницы.       Чем дальше в лес, тем больше все вокруг приобретало золотые оттенки. Все указывало на рассвет, только вот солнца не видно. Темноволосая девушка на секунду задумалась: почему Ксавьер выбрал такое место для своей студии? Нет, безусловно, парень сам как-то поведал ей, что может творить там, поскольку директор соизволила выделить школьному художнику отдельное пространство. Забавно и, одновременно, загадочно только то, что это место находится так далеко от чужих глаз. При большом желании, найти дорогу к мастерской удастся не каждому. Он сам, наверняка, первое время забывал, в какой момент стоит свернуть налево, а где пробежаться направо. Идеальное логово для социопата, бесспорно.       Уэнсдей уверена, своеобразная студия способна многое рассказать о своеобразном художнике. Хотелось выведать каждый темный секрет личности Торпа, ведь, согласитесь, тот, чей отец — медиум, далеко не белый лист. На нем есть особенные вкрапления темных цветов, каждое из которых оставлено интригующим жизненным событием. Интересно, а после расставания с Бьянкой на его холсте образовались новые черные дыры? Или же он спокойно это перенес?       Они вошли внутрь. Ксавьер плотно закрыл за собой дверь, едва ли не запер на воображаемый засов. Как будто хотел, чтобы им не помешали. А это, признаться, напрягало. Аддамс принялась осматривать холсты, коими увешан едва ли не каждый квадратный метр убитого сарая. Все по-старому: монстр-Тайлер, редкие зарисовки пейзажей и одна большая картина, посвященная ей. Торп аккуратно прошел к табурету, искрящемуся от разнообразия цветных пятен на нем. Через мгновение присел, все еще потирая ладони от холода. Она умерла, что не ощущает его? Что ж, не так ей представлялся Ад. — Вот мои новые работы, — украдкой бросил парень, указательным пальцем тыкая в сторону двери. Девушка взглянула на разрисованные листы через плечо, сканируя каждое изображение. Ничего, что бы могло помочь ей: зарисовки школьных башен, аккуратно выведенные листочки черной орхидеи, безликие люди в квадратном… пятиугольном дворике. Ей хотелось было закатить глаза, разъяренно топнуть ногой, подобно маленькому ребенку, как вдруг взор зацепил нечто знакомое. Огромная луна, какой-то намек на чудное темное озеро, а неподалеку, где-то у берега, сидят двое — парень и девушка. Только вот у девушки есть значительное отличие — две дьявольски-черные косы.       Она смотрит на него. Так, что, кажется, через секунду вцепится своими черными ноготками в большие зеленые глаза, исцарапает лицо до неузнаваемости, оставляя умирать от потери крови. Торп нервно усмехается, из-за чего губы складываются в изломанную линию. И как, блять, это понимать? — Это мы. Тем вечером, когда ты повел меня за теплицы, — звучит как феноменальное утверждение. Ни намека на сомнения. — Да, — кивая, честно признается он. — Я решил, что это должно где-то сохраниться, кроме нашей памяти.             Какой он, все-таки… сентиментальный. — Как это должно помочь мне? Как это отвечает на мои вопросы, Ксавьер? — возмущение накатывает не по-детски. Действительно, она в шаге оттого, чтобы самой не приняться бегать за ним, угрожать или жутко улыбаться.       А он смеется. Смеется неприятно, неискренне. Так, словно насмехается. И выглядит это далеко не жутко, от этого становится мерзко. — Вот что, Уэнсдей, — он неожиданно встает, давая очередной шанс подметить их существенную разницу в росте. Подходит ближе, аккуратно беря девичьи ладони в свои. Большим пальцем он медленно поглаживает тыльную сторону ее руки, смотрит на худые пальцы порядка сорока пяти секунд. — Сейчас девять утра, двадцать семь минут. В два часа дня приходи в мое общежитие, постучи дважды. Мы сможем поговорить обо всем, и, думаю, ты обретешь спокойствие.

***

            Комната. Ее комната. Которую она делит с Энид. За окном светло, но не настолько, чтоб их витраж заливался солнечным светом. Вещь покоится на столе. Не сказать, что он спит, скорее, просто отдыхает. Аддамс едва ли не подрывается с кровати, хватая небольшие настольные часы. Девять часов, двадцать семь минут… — Какого хуя? — мягко, вкрадчиво и полушепотом. Так, чтобы не разбудить спящую Энид и не потревожить Вещь. Но это получается слабо.       Вещь вскакивает, всем видом показывая, как испугался. Он привык к тому, что хозяйка встает не раньше полудня, поэтому, сами понимаете, иной реакции ждать не следовало. Спрыгивает со стола, медленно взбираясь на кровать. Пара движений пальцами, и уже хочется взвыть. — Да, он снова мне снился, — шепчет Уэнсдей, украдкой поглядывая на соседку. Да, они, вроде как, подружились, но не настолько, чтоб рассказывать друг другу свои сны. — И в этот раз я сказала, что знаю, это сон. А он передал мне послание. Разве можно передать послание во сне?       Вопрос больше риторический, конечно. Но Вещь умнее любого полноценного человека. Он указал ей на компьютер Энид, все еще стоящий за рабочим столом Уэнсдей. После своих поисков она забыла поставить «волшебную коробку» на законное место. Что ж, надеемся, Синклер не будет против очередного поиска информации ради благой цели.             «Возможным объяснением сна, породившем такой сюжет, является неспособность окружающих до конца понять смысл всего сказанного вами, понять вас»       Она искала несколько часов. Даже застала пробуждение соседки, коротко ответив, что «Да, я пользуюсь твоим компьютером. Снова. Мне это нужно». Блондинка только пожала плечами, собирая все необходимое для похода на завтрак. А Аддамс ломала голову… Даже Богом забытые форумы больше не пришли ей на помощь. Ничего, кроме треклятых сонников. Там, к сожалению, не было подробной инструкции, стоит ли приходить в гости наяву к человеку, который пригласил тебя во сне.       И как это будет? Она заявится в мужское общежитие, дважды постучит в плотную дубовую дверь, а затем нелепо улыбнется и сообщит, что он пригласил ее во сне? Уэнсдей сходит с ума. И в который раз убеждается, что это не так весело, как она представляла. Вещь отговаривал. Отговаривал настолько, насколько это было возможным. Однако стоит напомнить, что эта девочка слишком одержима тайнами, загадками и прочей мистической белибердой.

***

            Два часа дня. Она стоит возле необходимой двери, нервно перебирая пальцы за спиной. Вещь остался в коридоре, будет присматривать и, на случай громких криков, прибежит на помощь. Он несколько раз махал хозяйке, побуждая ту поскорее пройти внутрь комнаты. Парни, что шастали по коридорам, многозначительно оглядывались, перешептывались, а после заливались тихим смехом. Должно быть, такую реакцию вызывала не сама Уэнсдей Аддамс. Такую реакцию вызывала Уэнсдей Аддамс, стоящая возле комнаты Ксавьера Торпа. Она и сама понимала всю иронию картины: парень, влюбленный в нее, многократно ею униженный, наконец, перестал предпринимать открытые попытки завоевать внимание мрачной девочки, а теперь она, такая неуверенная, стоит напротив его временного жилья, не в силах постучать дважды.       Желание развернуться и уйти подальше от этих стен росло как будто на стероидах. Становилось все больше в своем обличии, наседало на ее хрупкие плечи и вторило: «Это только плод твоего воображения». Торп, наверняка, посмотрит на нее, как на полоумную, как он делает всегда. Ее мистический шарм определенно привлекал, но порой становилось трудно. Становилось страшно, становилось неприятно. «Я был на твоей стороне. С первого дня. Я буквально спас тебе жизнь!», — неустанно распинался Ксавьер, стоило им встретиться в библиотеке студенческого общества. Даже несмотря на эти детали, она подозревала его в убийствах, подозревала в том, что он был тем зловещим монстром, скрывающемся в густой листве. Она буквально засадила его за решетку! Конечно, потом пришла его спасать, когда злополучные видения решили раскрыть все карты. Но это не отменяет того факта…       Вещь больно шлепнул по женской ноге. И когда он успел подобраться так близко? Уэнсдей шикнула, выразительно махнула рукой в сторону, требуя уйти. Что ж, выглядеть полоумной в глазах современного общества ей не впервой. Поэтому, занося свой маленький кулачок, она стучит в плотную дубовую дверь. Дважды. Но ей не спешат открывать. Десять секунд, пятнадцать, двадцать четыре… Это могло стать шансом на ее спасение. Она могла набраться смелости и, развернувшись, скрыться из его жизни навсегда, но, похоже, жизнь планировала не так. Дверь комнаты открывается, в проеме виднеется худое вытянутое лицо Торпа, казалось, совершенно не удивленного ее появлением. — Уэнсдей, — кивает, как бы приветствуя. — Ксавьер, — она отвечает тем же. Парень незамедлительно приглашает войти внутрь, оглядывая коридор. Народу стало значительно меньше, должно быть, все отправились слушать прощальные речи перед каникулами. И, знали бы вы, как ликовал Вещь, когда плотная дверь закрылась, скрывая за собой силуэт хозяйки.             Внутри все совершенно не изменилось. Еще с прошлого раза, когда она проникла в его комнату за доказательствами. Прятаться под его кроватью, к сожалению, было не так увлекательно, как сейчас рассматривать пустующую кровать соседа, завешанные рисунками стены, небольшой беспорядок на рабочем столе. Торп прошел как раз к нему, усаживаясь в удобное компьютерное кресло. Очевидно, гораздо удобнее, нежели его табурет в студии. Аддамс предпочла присесть на край его кровати, но по-прежнему не выронив и слова. Что ей вообще сказать?       Ксавьер тоже был немногословен. Предложил ей какой-то шоколадный батончик, отчего девушка живо отказалась. А затем просто рассматривал ее. Школьная форма в этот день была для всех под своеобразным запретом, ведь в последний день перед каникулами хотелось дать себе толику свободы. Уэнсдей не стала исключением. Ее широкая черная кофта, длиной практически до колен, напоминала этакий сарафан, исполненный лучшим дизайнером. Неизменные черные косы становились ее авторским аксессуаром, из тех, что подойдут на каждый день. Карие глаза уставились в дощечки пола, не желая заиметь зрительный контакт с парнем напротив. Она, в целом, не желала о чем-то говорить, поскольку ее бросало от «Он примет меня за сумасшедшую» до «Да и какая разница?».       Ксавьер многозначительно кашлянул. Надеялся, что такой жест разговорит загадочную девушку, но та лишь одарила его своим кротким взглядом. Честно, сцена такая нелепая… Как тогда, когда она позвала его на танцы. Должно быть, чувства в ней бушевали схожие. Если это вообще возможно. — Итак, Уэнсдей, — он вопросительно смотрит на нее. Так, будто собирался вытянуть каждую буковку немого вопроса. — Ты мне снился, — резко выпалила она. Лучше рубить с головы, чем с плеча. — И во сне сказал прийти к тебе сегодня, в два часа дня, постучать дважды. Я понятия не имею, зачем пришла. Очевидно, зря трачу твое время. Прошу меня простить.       Она встает, резко и неожиданно, так, что Торп теряется. Он подскакивает автоматически, хватая тонкое женское запястье в немой просьбе остаться. Смотрит на нее с десяток секунд, прежде чем аккуратно тянет темноволосую к кровати. Чтоб она села обратно, извращенцы! Аддамс покорно возвращается к прежнему положению, в предвкушении дальнейшего развития сюжета. Она готова подчиняться только в том случае, если поимеет от этого выгоду.       Ксавьера терзают сомнения. Это заметно по тому, как его зеленые глаза метаются из угла в угол, как ладони устало потирают лицо, как он нервно закусывает нижнюю губу, прежде чем набраться смелости заговорить. — Сперва, чтоб хоть немного убавить твое желание подвергнуть меня жестоким пыткам после моего рассказа, я хочу объясниться, — все начинается как в дешевой криминалистике. А это ей совсем не нравится. Тонкие брови моментально сдвигаются к переносице, девичьи губы сжаты, но уже без болезненных ощущений. — После всех этих событий, что пережил Невермор после твоего появления, мы все пострадали, — под «мы» он, наверняка, имеет в виду студентов. Что ж, она слышала эту байку миллион раз. Послушает и в миллион первый. — Непосредственно ты принимала главное участие во всех этих событиях. И, конечно, всем известно, что непоколебимая Уэнсдей Аддамс не нуждается в чьей-то помощи и поддержке, но я посчитал иначе.             Что…? — Я научился этому еще в десять лет, когда мне поистине не хватало отцовского внимания. Винсент Торп — известный медиум, твой брат обожает его программы, — он усмехается, вероятно, из-за нервов. — И я все свое детство мог наблюдать его только с экрана телевизора. А потом, когда немного начал практиковать свои силы, понял, что могу… Я могу… — Ты можешь создавать чьи-то сны, — отрешенно, но в точку. Браво, Уэнсдей! Ксавьер виновато кивает. — Вернее, даже не чьи-то. Я создаю свой собственный сон, но он остается в памяти у двух человек. И, несмотря на то, что отец всегда говорил: «Видениям нельзя доверять», когда я воображал себе идеальный выходной с папой, он путал сны и реальность. И искренне верил, что все так и было.       Многозначительное молчание. Она не знает, что может ответить на этот выпад. Как ей себя повести, о чем спросить в первую очередь. Аддамс впервые за всю свою жизнь оказывается в таком ступоре. — Зачем ты делал это со мной? — Ты громче всех кричала о том, что тебе не нужна чья-то помощь, — пожав плечами, Торп откинулся к спинке компьютерного кресла. — Я решил, что бесполезно кидаться к тебе с базовыми: «Держись», «Поправляйся». Мне захотелось отвлечь тебя от всего пиздеца, что внезапно пришел в твою жизнь.       Он говорит искренне, не врет и ничего не утаивает. Но, давайте честно, от этого ситуация не становится менее жуткой. — Да, по сути, я вторгся в твои личные границы, нарушил триллион и одно правило по общению с самой Уэнсдей Аддамс, но… Ты была близка с Тайлером. Ты была близка с Уимс. Ты была близка с Юджином. Во всей этой истории пострадал Вещь. Пилигрим, который желал убить твоего предка, вонзил в тебя стрелу, а до этого ты буквально вернулась с того света. Тебе, как никому другому, нужно было отвлечься…       И, по сути, он прав. Аддамс не хочет этого признавать, но благодаря проделкам Ксавьера она практически не вспоминала всего того, что обрушилось на ее хрупкие плечи. Да, она готова обложить его трехэтажными возмущениями о том, как сильно он заставил ее сомневаться в собственном здоровом разуме. Да, ей хочется прервать этот спокойный диалог громким заявлением, выразительно хлопнуть дверью и скрыться средь школьных колонн. Да, ей хочется больше никогда не разговаривать с Торпом, забыть его имя и все хорошее, что он делал для нее. Ведь все хорошие дела наказуемы. Но, с другой стороны, она впечатлена. Впечатлена куда больше, чем от ожившего паучка на ботанике. Куда больше, чем от выразительной картины, где она играет на виолончели. Эти навыки заслуживают уважения. — Уже обдумываешь, как будешь пытать меня? — голос Торпа возвращает ее в реальность. На его лице теплится усмешка, из разряда, что ему абсолютно не совестно сознаваться в своих трюках. Но зеленые глаза, рассматривающие каждый дюйм женского лица, говорят о другом. Ему искренне страшно. Страшно, должно быть, потерять ту тонкую нить их связи, коей наградила судьба.       Уэнсдей смотрит на него. Долго, мучительно долго, так, что все внутренние органы Ксавьера пустились в пляс. Что-то среднее между Танго и Ча-ча-ча. Кончики пальцев неестественно подрагивают, воздух в легких критически необходим. Он не хотел, чтобы все это раскрылось. Он хотел подарить ей те короткие дни спокойствия, в которых она не нуждалась. — Поговорим об этом в следующий раз. Мне нужно время подумать, заслужил ты гильотину или простое повешение.