Песни Пятой Эпохи-2: Море и Сердце

      Тигона швырнула доспехи и обувь в угол каюты, упала навзничь в гамак и зарылась лицом в старую холщовую ткань. Хотелось поплакать, но слезы не шли, только удушливый ком застрял в горле. Тигона чувствовала, что между ней и Аристой случилось что-то неправильное и ненужное, будто масляное пятно растворилось в чаше с водой и сделало всю воду в чаше жирной и горькой на вкус. Зачем, зачем она полезла к подруге с плотскими ласками? Филия и эрос так дурно сочетаются…       – Можешь пореветь немного, мне не помешаешь, – буркнул знакомый голос из-под досок каюты.       Тигона приподняла голову.       – Не хочу, – упрямо процедила она.       – Дело твое. Но лучше бы поревела. А то не уснешь. Знаю я вас, девок влюбленных. Голосите на весь корабль, потом не спите, в подушку плачете.       И вовсе они не влюбленные, зло подумала про себя Тигона. Она просто хотела поддержать подругу, обогреть, а она… она, оказывается, любит другую.       И почему тебя это беспокоит?       Потому что она любит врага, конечно!       Только поэтому?       – Эй, пастушка, – Евер вновь подал голос из нижнего отсека. – Можно тебя спросить?       – Ты же все равно спросишь, разрешу я или нет, – нехотя буркнула Тигона.       – И то правда. Так я о чем: что тебе в этой девице? Она же тебя сгубит в итоге! Взбалмошная, гордая, рисковая, тащит тебя ад знает куда! Ты с ней сколько раз уж чуть не погибла?       Сперва Тигона не хотела отвечать. Ей ведь, в общем-то, все равно, что думает Йафа о ней и об Аристе. Признал, что с ними «можно быть в одной лодке», и Птун с ним. Они же сами над ним потешались.       Но ответ сложился в голове так просто и ясно, что держать его в себе, промолчать, казалось почему-то неправильным и неискренним. А Тигона любила быть искренней.       – Понимаешь, до встречи с ней я ничем путным не была. И пастушка так себе, и невеста из-под палки, и воин из меня был никакой. А встретила ее тогда, в Стратегиконе – и как-то… Я с ней чудовищ убивала, Евер. Город спасла. Она будто… будто с ней я не просто я, а что-то еще, что-то большее, понимаешь?       Некоторое время внизу было тихо.       – Тревожно звучит.       – Почему?       – Так говорят те, кто посвятил себя богу. А она человек. И даже не самый надежный.       – То, что ты в людей не веришь, это твоя проблема!       Ком в горле отступил. Говорить то, во что Тигона искренне верила, было неожиданно легко.       – Ты, кстати, так и не сказал, от чего в Ир-Хамкар прятался! Почему не хотел нам помочь.       – Не твое это дело!       – Ну, так и не твое дело судить, кто надежный человек, а кто нет!       Тигона осеклась, испугавшись собственной резкости. Чего доброго, старик еще обидится и опять станет браниться.       Но Евер заговорил снова, и в его голосе не было слышно привычной каркающей злости.       – Не в том дело, что не хотел помочь. Просто оратор Теллуса… ему лучше не вмешиваться в чужие судьбы.       – Почему?       – Лихие вещи тогда происходят.       Старик замолчал, но у Тигоны было чувство, что он точно хотел сказать что-то еще.        ***       

Остров Моасс, храм Теллуса, 17 лет назад.

      Зал Памяти был идеально круглым и пустым. Стены без окон не пускали внутрь дневной свет. Гладкий мозаичный пол был присыпан ровным слоем песка. Количество песка почти не менялось изо дня в день и от года к году. По мере того, как время катилось все дальше, а новые воспоминания вытесняли старые в умах людей, нижние слои сами собой исчезали, а сверху ложились новые. Говорили, что мудрый оратор способен, подняв с пола одну песчинку, разглядеть в ней целую человеческую жизнь.       Но Баррад Дарафалл не собирался проверять эту теорию. Он пришел в зал за другим.       Молодой жрец ступил на середину зала. Длинным ногтем царапнул подушку пальца. Раскинул в стороны руки с раскрытыми вниз ладонями. Кровавые капли упали на песок.       – Владыка памяти, направь меня. Пошли мой образ в место, хранимое моей памятью. Пошли мой голос в место, хранимое моим сердцем. Кровью подтверждаю я обещание. Буду видеть и говорить, буду являться и слышать, но не буду касаться и вмешиваться, ибо то место принадлежит прошлому.       Когда он только прибыл в храм и дал обеты, ритуалы давались ему с трудом; только долгие молитвы и сложные жесты помогали должным образом сосредоточиться. Теперь же хватало нескольких коротких фраз. И, разумеется, подношения, согласно закону воздаяния.       Песок взметнулся с пола и окутал Дарафалла стремительным смерчем. Песчаный вихрь размыл очертания зала, скрыл от глаз каменные своды, створчатые двери, фрески на стенах. Когда песок опал, Баррад почувствовал на лице прохладу, почуял запах яблоневых цветов, увидел ровное зеркало воды в бассейне.       Он стоял в купальне дома Гракхов.       – Баррад! – Лисистрат бросился к нему из тени яблоневого сада. – Я думал, ты не явишься!       – Напрасно. Как она?       Ответом оратору стал жалобный женский крик, донесшийся из спальни. Крик был внезапный и сильный, сомневаться не приходилось: женщину настиг спазм мучительной, режущей боли.       – Она умирает, Баррад, – сказал Лисистрат с пугающей честностью.       Тиран Орифии держался совершенно спокойно, лицо его было непроницаемо, спина не согнулась. Только пустой, застывший взгляд выдавал грызущее его горе.       – Ее осмотрел каждый лекарь в полисе. Ни один не подсказал выхода. Этот недуг не послан природой, говорят они. Это кара богов.       – Есть ли надежда?       – Если пустить в ход нож, можно спасти ее или дитя. Если медлить, погибнут оба.       – Что же ты решил? – лицо Дарафалла, и так обычно бледное, стало белым, как орифийский камень.       Самый могущественный человек полиса схватился за волосы в бессильном отчаянии.       – Решил?! Баррад, можешь ли ты решить, какую половину сердца ты согласился бы себе отрезать? Я не в силах, я не желаю решать!       – Значит, уповаешь на чудо?        Лисистрат Гракх визгливо расхохотался.       – Чудо! Последний бедняк может уповать на чудо, но не повелитель Орифии! Слепой нищий может воззвать к жалости ораторов, и те вернут ему зрение! Но мне, патриоту отечества, отказано в молитве и в жалости!       – Не ты ли говорил, что не боишься гнева ораторов?       Дарафалл тут же пожалел, что сказал это. Слова, одновременно справедливые и жестокие, вырвались прежде, чем он успел их удержать. От ответа Лисистрата удержал новый крик в спальне и гомон измотанных служанок, день и ночь хлопотавших у постели госпожи.       – Что теперь говорить, – тусклым голосом ответил Лисистрат. – Ни один храм не хочет мне помочь. Срубил бы паре святош головы для острастки, но в городе и так ищут любой предлог восстать против меня. Ты моя последняя надежда.       Оратор, с печалью вглядывавшийся в тихие воды бассейна, удивленно поднял голову.       – Я?       – Ты говорил, что единственный не проклял меня, – лицо Лисистрата стало немного безумным, на нем смешались мольба и восторг. – Тебе подвластны великие силы, само время! Уверен, есть способ…       Лисистрат хотел по привычке обнять друга за плечи, но Дарафалл отступил на шаг.       – Ты не понимаешь, о чем просишь.       – Понимаю, и очень хорошо. Ты – то есть Теллус, – мог бы вернуть тело Эвриды к раннему сроку родов, когда еще было время… Или замедлить роды, пока мы не найдем решение. Или еще что-нибудь.       – Одумайся! Ты требуешь силу бога для личных желаний!       – А почему нет? Зачем богам их сила, как не для помощи людям? Они-то уже блаженны и бессмертны!       Лисистрат все наступал на Дарафалла; чтобы не столкнуться с ним, видение попятилось к бассейну и отступило прямо на поверхность воды.       – Даже если и так, – тихо сказал Дарафалл, – я не смею касаться и вмешиваться. Я знаю минувшее, могу являться тебе, однажды смогу видеть будущее – потому, что дал Теллусу клятву только смотреть и слушать! Я слежу за ходом времен, а не нарушаю его!       – Даже ради меня? Твоего лучшего друга? – глухо спросил Лисистрат.       Дарафалл молчал. Его лицо выражало горькое страдание.       – Даже ради нее? – Гракх махнул рукой в сторону спальни, где наконец-то наступило затишье. – Ты не уступил бы ее никому, кроме меня. Хочешь теперь уступить ее смерти?       – Ты просишь меня стать святотатцем, клятвопреступником!       – Ты станешь трусом и убийцей, если откажешься!       – Лисистрат?       Слабый голос из спальни. Мелодичный, даже в болезни.       – С кем ты говоришь?       – Я сейчас буду, радость моя, – голос Лисистрата дрогнул.       Тиран Орифии в упор взглянул на фигуру, замершую на водной глади. Он ничего больше не говорил. Вопрос читался по его глазам.       Баррад Дарафалл умоляюще развел руками.       – Я слуга моего бога, Лисистрат. Я не могу предать призвание.       Гракх кивнул, сжав зубы. По его щекам скатились две одинокие слезы. Он молча направился к дверям спальни.       – Лисистрат, я…       – Убирайся.       Бывший Мастер Щита исчез в спальне, закрыв за собою дверь.       Над бассейном рассыпались и сгинули белоснежные завихрения. Крупицы песка воспоминаний.              ***       Евер Йафа глотнул настоя и вытер кончики усов.       – Нет, – коротко ответил он.       В саду при святилище Теллуса шумели вековечные тисы. Здесь не было животных, не жужжали насекомые. Только деревья стояли вечно зеленые по милости бога.       Баррад Дарафалл с трудом подавил желание вскочить с колен.       – Ты ведь любимец Теллуса. Величайший из провидцев. Не нужно вмешиваться, просто укажи путь, как их спасти!       – Почему ты решил, что такой путь вообще существует?       – Ты мне сказал! Ты предрек, что род Гракхов приблизит смену эпох! Значит, род должен выжить!       Евер вздохнул с видимым недовольством. Единственный ученик слишком усердно запоминал все, что учитель говорил и делал. Включая слова, которые он сказал в священном трансе и не удержал в себе.       – Если такая судьба и ждала их, то боги распорядились иначе, и хорошо сделали. Смена времен всегда несет великие бедствия, и лишь богам дана власть над ходом эпох. Хорошо, что ныне весь мир останется в покое.       – Весь мир, кроме Гракхов.       Евер различил в голосе Баррада горечь, которая уже таила в себе первые семена злобы. Резким движением провидец пододвинул к ученику вторую пиалу с настоем из неувядающих трав.       – Пей и послушай. Я знаю, ты считаешь Гракха другом. А он себя мнит патриотом отечества. Но что он сделал на самом деле? Обратил оружие на соплеменников, предал доверие друзей, лишил людей свободы. Мудрено ли, что боги теперь карают его? И мудро ли будет мешать наказанию?       – Пусть даже Лисистрат преступен, – упрямо возразил Дарафалл, – при чем здесь женщина? Она принесла клятву, она хотела держать ответ перед народом! А ребенок? За что карать болью и смертью безвинное дитя?       – Их муки тоже урок преступнику и будущим поколениям.       – Они не строчка в книге, чтобы быть кому-то уроком!       Евер почти вздрогнул от этой вспышки ярости, вдруг охватившей ученика. Дарафалл вскочил на ноги, отшвырнув прочь глиняную пиалу. Она улетела в ствол тиса и раскололась на мелкие черепки.       – Мы говорим о людях! Живых людях! Или у богов нет справедливости, лишь детские капризы?       – Ты вздумал учить богов справедливости? – в голосе Евера зарокотал гнев.       – Ей хорошо бы научить всякого жестокосердного идиота, человек он или!…       Закончить Дарафалл не успел. С белым от гнева лицом, не вставая с места, Евер взмахнул правой рукой. Струи белого песка вырвались из тисовых зарослей, пронеслись мимо недвижного провидца и, повинуясь его жесту, ударили святотатца в лицо. Дарафалла сбило с ног, опрокинуло, закрутило. Песчаная туча протащила его пять-шесть шагов, затем рассеялась по ветру.       Евер наконец поднялся на ноги и приблизился к ученику. Перед ним на земле лежал глубокий старик. Желтая как воск кожа, хрупкие кости-прутья, запавшие глаза с бельмами катаракты. Баррада Дарафалла поразил грозный враг всех смертных – Время.        – Будь благодарен, – тихо, почти шепотом, сказал Евер Йафа. – Я удержал тебя от богохульства и кары куда худшей, чем мой мягкий укор. В другой раз не испытывай так терпение Теллуса. Понял меня?       Старик, роняя слюни, прохрипел нечто, что должно было значить подтверждение. Евер взмахнул левой рукой, и ласковое облако песка проплыло над истощенным телом. Когда оно сгинуло, Баррад Дарафалл лежал на земле, молодой как прежде, хватая воздух раскрытым ртом.       – Я знаю, тяжело порой смириться с волей богов. Но таков наш обет. Оставь мысли о помощи преступнику Гракху и его семье. Прояви мудрость, достойную оратора.       И преисполненный мудрости провидец удалился в глубину тисовой рощи.              ***       Визг дикой свиньи прервался тем противным свистящим звуком, с которым воздух выходит из перерезанного горла. Дарафалл отбросил нож, одним рывком затащил тушу животного на вязанку тисовых ветвей. Сухое дерево занялось от одной-единственной искры.       Он сам плохо понимал, что делает. Но он еще не сдался, не смирился. А иного способа помочь другу и при этом сохранить верность обетам он не видел.       Запах горелого жира поднялся вместе с дымом к ночному небу. Баррад преклонил колени на остром камне. Он собрал гекатомбу на той стороне острова, где среди пещер и поросших травою склонов еще водилась дикая живность. О скалы стучали волны.       Оратор закрыл глаза и протянул к небу руки.       – Я обращаюсь к моему господину, Теллусу, хозяину времени. Я обращаюсь ко всем богам Ладды. Я взываю к милосердию, взываю к справедливости, взываю к исполнению пророчеств. Услышьте мольбу моего сердца. Спасите Эвриду Гракх и ее дитя.       Трещали горящие ветви. Баррад ждал в молчании, склонив голову.       И тут нависшие над островом облака лопнули потоками воды. Ливень косыми хлесткими струями обрушился на остров Моасс. Гекатомба погасла в считанные мгновения. На вымокших дровах осталась лежать подпаленная кабанья туша.       Когда прогремел первый раскат грома, Баррад Дарафалл уже горько плакал, упав на колени перед своей непринятой жертвой.              ***       

Биссинское море, Дикая Гряда, сейчас

      Запястье Тамриз обожгла колючая боль, как если бы в руку ей вцепилась дикая кошка. Принцесса направила стервятника вниз и спешилась, как только когти птицы царапнули по голому камню.       Дикая Гряда могла показаться случайному путнику самым безрадостным местом на земле. Ничто не нарушало тоскливого однообразия темных морских вод, из которых вздымались здесь и там голые черные утесы, лоснящиеся от соли. Острые и затупленные, высокие и плоские, утесы усеивали море до самого горизонта.       К счастью, их внезапный привал пришелся на тихую погоду. При сильном ветре гряда становилась действительно Дикой и жадно жевала пойманные корабли своими каменными зубами. Не одно злосчастное судно, попав на высокую волну, было брошено на утес и расколото вдребезги.       Тамриз взглянула на руку. Браслет Динкинеша почернел, будто опаленный в слишком сильном огне. На запястье уже проступал красный след от ожога. Принцесса чуть тронула браслет пальцами, и застежка тут же рассыпалась трухой. Испорченный браслет упал с кисти и по влажным камням соскользнул в море.       – Логика велит думать, – Баррад Дарафалл посадил рядом своего грифа, – что дети заката нам больше не помощники.       Тамриз проводила взглядом утонувший браслет и кивнула. Место их стоянки выглядело унылым и пустынным. Их утес ничем не отличался от десятка других, торчавших из воды на все четыре стороны. Даже грифы приуныли и с голодной обидой косили глазами на эту водную пустыню.       Чуть поколебавшись, Тамриз выбрала место поровнее и села, скрестив ноги и закрыв глаза.       – Что задумала грозная Тамриз?       – Буду искать Аристу. Если Динкинеш не справился, найдем ее сами.       – У тебя не получится.       – Благодарю верного слугу за доверие, – процедила Тамриз, не открывая глаз.       – О доверии речи нет. Ты уже пыталась, принцесса. Тебе не хватает сил проникнуть в ее мысли по своей воле. Не хватило тогда и не хватит сейчас.       Тамриз закатила глаза и со злостью взглянула в лицо колдуна.       – Так сделай меня сильной, змей! Ты говорил, чудовище всегда чует себе подобных. Сделай же меня чудовищем! Наполни своими гнусными чарами! Ты можешь, не отпирайся!       – Могу, но ты не выживешь, принцесса.       Тамриз вскочила на ноги и ткнула пальцем в грудь чародея.       – Выживу, не сомневайся! Я уже связана с ней! Мне не хватает лишь могущества, чтобы учуять ее, сломить сопротивление, заставить открыться мне! Дай мне эту силу!       Тамриз видела, что Дарафалл поневоле впечатлен ее напором. Мысль о том, чтобы укрепить их с Аристой таинственную связь при помощи зловредных чар, наверняка приходила ему в голову. Молчал ли он об этом только потому, что опасался за жизнь госпожи? Едва ли. У колдуна всегда не три, так пять причин говорить или молчать, делать или бездействовать.       Тамриз убедилась в своих мыслях, как только Дарафалл дал ответ.       – Нет.       Сам по себе отказ был ожидаем, но что-то в этом «нет» не понравилось Тамриз. Таким тоном, как сказал это чародей, говорит человек на высоте положения. Таким тоном она сама говорила «твой царь бит», играя в тавлею.       Тамриз велела себе не выдавать тревоги и выглядеть грозно перед тем, кто обещал ей силы своей жизни.       – Смеешь перечить мне?       – Боюсь, тут некому покарать меня за непочтительность, – колдун с усмешкой показал вокруг себя, на пустынные скалы. – Я не дам тебе своих чар, пока не получу Сердце Хемена.       Лишь теперь Тамриз до конца поняла замысел колдуна. С самого начала их похода он желал не только Гракх, но и таинственное Сердце. Однако без Тамриз он не выбрался бы из Ямы и не покинул бы Камарганд, поэтому вынужден был повиноваться ее желаниям. Пока их погоня за Аристой не зашла в безнадежный тупик, колдун молчал и слушался, выжидая удобный момент. И вот дождался.       Их взгляды встретились. Она все поняла, а он понял, что она поняла.       – Если я откажусь, ты точно так же не получишь Аристу, как и я.       – Я готов искать ее подольше, – Дарафалл холодно улыбнулся. – У меня нет отца, которого можно похоронить.       Отец и владыка… Надежда спасти его тает с каждым часом, пока Ариста уходит от погони. Напоминание об этом подействовало на Тамриз, как пощечина. Боль и гнев оцарапали грудь.       Тамриз сделала по-кошачьи быстрое движение рукой. Повинуясь ее жесту, посох-клинок сам собою выпрыгнул из креплений на спине, приземлился ей в ладонь и оказался у горла Дарафалла.       – Сердце Хемена мертвому не пригодится, – процедила Тамриз. – Дай мне свои чары, или пойдешь на дно, к змеям и крабам!       Дарафалл сощурил единственный глаз. Каждый из них пытался сейчас разгадать блеф другого.       – Если утопишь меня, чары уж точно не получишь.       – Найти Гракх в одиночку проще, чем всплыть со дна Дикой Гряды. Я готова рискнуть. А ты?       Тамриз видела, как чародей заколебался. Если она прирежет его, возможно, черная магия его и воскресит. Но мало приятного в том, чтобы воскреснуть с тяжестью океана на груди. Кажется, она сделала сильный ход.       Дарафалл быстро перебрал в воздухе двумя пальцами. Будто бы тронул струну невидимой арфы.       Оба покрытых чешуей грифа тут же вспыхнули багровым пламенем. Злосчастные твари забились, завизжали, их чешуя разлетелась зловонной золой и алыми искрами. Через пару мгновений от их чудовищных воздушных скакунов остались обугленные останки. Чародейское пламя рассыпалось по ветру одинокими язычками и погасло.       Тамриз хотелось сорвать голос в диком крике ярости и неверия. Вместо этого она молча уставилась в лицо чародея, дыша так тяжело, будто в груди у нее тоже горело пламя. Дарафалл с улыбкой коснулся лезвия клинка двумя пальцами и отвел его в сторону.       – Можешь резать меня, принцесса, но заметь: больше на этом куске камня делать решительно нечего.       Вот и все. Теперь она не вольна даже покинуть скалу посреди моря. Единственный путь отсюда – это путь, по которому проведет ее Дарафалл.       – Обещаю, принцесса: когда Сердце будет у нас, я дам то, чего ты просишь.       Можно, конечно, вспороть его горло и добраться до кисета с волшебшными порошками. Но что это даст? Вернуться в Камарганд ни с чем бессмысленно. Куда ведут другие порошки, она не знает.       Тамриз опустила клинок.       – Ешь глину вечно, гиена. Веди меня, куда знаешь.       Дарафалл улыбнулся с мягким злорадством и протянул ей руку.