Песни Пятой Эпохи-2: Море и Сердце

      

Ладда, полис Орифия, 17 лет назад.

      Эврида проснулась внезапно, как от удара.       Холодный пот пропитал простыни; из нежных и теплых они давно стали липкими и комковатыми. От ночного ветерка скрипело приоткрытое окно. На стуле в углу похрапывала вымотавшаяся за день служанка. Но не скрип, не храп и не пот разбудили молодую женщину.       В комнате кто-то был.       – Кто тут?       Эврида не узнала собственный голос. За долгие дни, полные стонов и криков боли, он поломался, стал хриплым и грубым.       Вот, вот он, стоит в самом темном углу! Во тьме не разглядеть, но Эврида чувствовала чужое присутствие, как чувствуешь слишком пристальный взгляд, брошенный на тебя из толпы.       Мягкий шаг по мраморному полу. Стоящий в темноте приблизился к ней.       Эврида Гракх не была суеверной, но сейчас ее охватил такой ужас, что он отозвался новой болью во вздувшемся животе. Лисистрат по делам в гарнизоне. В такой час к ней не мог прийти друг или лекарь. А и пришел бы, не стал бы прятаться в тени! Нет, это дух смерти почуял ее слабость и явился сгубить ее и дитя!       Из темноты проступили контуры фигуры в черном, с невидимым лицом. Порыв ветра задул зыбкое пламя ночного светильника.       В памяти мгновенно всплыли все слышанные когда-то истории о тварях, что являются умирающим. У них всего один глаз и пасть с длинным языком. Они подходят к изголовью, через рот проникают языком тебе в кишки и вырывают из тела душу. Сейчас оно выйдет на свет, а Эврида даже бежать, даже встать будет не в силах. Она умрет, заходясь криком, который никто не услышит.       – Уходи, – прошептала Эврида, собирая остатки мужества. – Убирайся, именем богов. Или я криком подниму весь дом.       И тут тень подняла в примирительном жесте бледные руки и шагнула в полосу лунного света.       – Крик навредит тебе больше, чем мне.       Как ни велик был пережитый страх, Эврида невольно охнула от изумления.       – Баррад? Что ты здесь делаешь? – в голову закралось подозрение. – Я брежу?       – Нет.       – Значит, мертва?       – Еще нет.       Друг ее юности подошел и встал в ногах кровати. Ум Эвриды машинально отметил, что естественным жестом сейчас было бы сесть, но Дарафалл почему-то не садился.       – Я пришел спасти тебя.       Эврида горько усмехнулась и тут же охнула, подавляя болезненный спазм.       – Это невозможно. Лекари отчаялись, а боги нас не слышат. Мы с малюткой умрем, завтра ли, через день ли.       – Все возможно, если осмелиться.       – Что это значит?       Луна зашла за тучи, и темнота скрыла очертания Дарафалла.       – Виталофагия, – донесся из тьмы его шепот.       Фигура в черном развернулась и медленно, осторожно двинулась к спящей служанке. В правой руке тускло сверкнуло лезвие кинжала.       Даже измотанный болезнью, страхом и бессонными ночами, ум Эвриды Гракх соображал быстро. От догадки, которая пришла ей в голову, по телу прошла новая волна холодного пота.       – Баррад! Баррад, не смей! – яростно прошептала она.       Фигура остановилась.       – Что, по-твоему, ты сейчас делаешь?       – Спасаю тебя.       – Забрав чужое сердце? Она такой же человек, как я!       – Ни одна женщина никогда не будет такой же, как ты.       В прежние времена, на тропинке в сосновой роще, такой комплимент заставил бы Эвриду звонко расхохотаться, запрокинув голову. Но здесь и теперь, в колдовской час, в темной спальне умирающей женщины, даже лесть звучала жутко.       – Послушай меня. Эту женщину зовут Медилла. Ее муж служит в гарнизоне. У них две девочки, Телема и Пелопа. Медилла хочет в будущем году отдать Пелопу в обучение к музыкантам, говорит, у нее есть способности.       – Она лишь одна из многих.       – Она жена и мать, как и я. Клянусь волосами Мегиста, я не стану спасать ни себя, ни малютку убийством чьей-то матери! Если ты когда-нибудь любил меня, Баррад, отойди от нее сей же час!       Страстная речь измотала Эвриду, она откинулась на подушки, тяжело дыша. Она не смогла бы сейчас остановить Дарафалла, даже если бы захотела.       Прошло несколько мучительных мгновений. Служанка мирно сопела во сне, ведать не ведая, какая опасность ей угрожает.       Молодой оратор опустил кинжал и с тоской поглядел на Эвриду.       – Ты жестока до последнего. Ты не даешь мне даже совершить преступление ради тебя.       Эврида улыбнулась сквозь потекшие из глаз слезы.       – Страсть все еще делает тебя глупцом, Баррад Дарафалл. Ты не видишь, что речь не только обо мне.       И в этот миг ужасная, преступная, спасительная мысль вспыхнула в уме Эвриды Гракх. Такие мысли не рождаются в умах обычных, не знающих отчаяния людей. А если и рождаются, счастливцы только сплевывают да бормочут присловья против злых духов.       – Возьми мое, – прошептала Эврида.       В темноте по-прежнему не видно было лица, но женщина была уверена: Баррад сейчас уставился на нее во все глаза.       – Что?       – Ты слышал. Возьми мое сердце. Съешь его. Поглоти мою жизнь. А потом отдай ее моей малютке. Пусть она выживет.       Луна вышла из-за туч. В ее свете Эврида увидела, что Дарафалл бледен, а неподвижные глаза его лихорадочно блестят.       – Ты бредишь.       – Ты не заставишь меня жить убийцей. Только в моей жертве есть логика и справедливость. Я мать, и я имею право отдать свою жизнь ради ребенка.       – Я не желаю сейчас думать о логике!       – Так думай о чувствах! Баррад Дарафалл, который был мне другом, не стал бы, как разбойник, губить невинные жизни! Он принял бы добровольную жертву! Он спас бы ребенка любимой, когда она сама молит его об этом!       Лицо Дарафалла сделалось страшно. Его глаза потемнели, губы дрожали, с лица исчезли все краски. С зажатым в руке кинжалом он походил на мстительную тень из преисподней.       Эврида как могла бесстрашно взглянула на него и слабой рукой приспустила край покрывала, открывая грудь под тонкой ночной сорочкой.       Дух смерти – да, похоже, это все-таки был он – шагнул и встал подле нее.       – Мне страшно, – прошептала Эврида. – Говори со мной, хорошо?       Бледные пальцы, на ощупь шершавые как песок, дотронулись до ее груди, нащупывая биение сердца.       – Это мальчик или девочка?       – Думаю… девочка.       Бледные пальцы надорвали сорочку.       – Как ты назвала бы ее?       Эврида закрыла глаза.       Свист кинжала во мраке был едва слышен, как шорох падающих листьев по осени.              ***       Приближаясь к воротам дома в сопровождении сторожевого эскорта – в последнее время все больше стоило опасаться покушений – Лисистрат Гракх помедлил, замер, прислушался.       Сомнений не было: в доме среди ночи был страшный шум. Топали, причитали, вопили. Высокий женский голос взывал к богам.       А еще среди всего этого гама плакал ребенок.       Не помня себя, забыв об осторожности, тиран Орифии ворвался в ворота и пронесся по ступеням в дом. В спальне толпились служанки, повсюду были полотенца и тряпки, в тазу плескалась теплая вода.       Медилла качала на руках плачущего младенца.       Лисистрат замер в дверях, оторопевший и ошеломленный. Медилла увидела его и тут же бросилась на колени, не выпуская из рук хнычущий комок.       – Ох, господин, не губите, мы уж и сами не знаем, что думать! Черное это дело, господин, страшное, а я-то ни сном, ни духом…       Только теперь Лисистрат обратил внимание, что постель жены полностью закрыта покрывалом, и на белой ткани алеет большое безобразное пятно.       Не слушая лепет служанки, он подошел к постели, приподнял покрывало, взглянул. Не сказав ни слова, снова закрыл покрывалом тело.       Затем обернулся к плачущему комочку в руках Медиллы.       – Подайте.       Он взял малютку на руки. Та сразу притихла и с удивлением посмотрела в лицо тирана Орифии. Маленькие несмышлёные глазки озадаченно моргнули. С губ малышки текли темно-багровые капли чужой крови.       – Ариста, – вполголоса пробормотал Лисистрат.       Когда он поднял глаза на служанок, в его осанке и голосе уже была привычная жесткая властность.       – Немедленно найдите мне приличную кормилицу. Скажите, я обещаю ей щедрую награду. Любого, кто хоть слово обронит о том, что здесь видел, ждет смерть через отсечение головы. Если кто-то после нынешней ночи желает покинуть мой дом, убирайтесь сразу и из полиса, чтоб два раза не вставать. Все поняли?       Служанки стояли перед ним, бледные и перепуганные. Девочка на руках гукнула и потянулась ручками к бороде отца.       – Выполняйте.              ***       Евер Йафа шел через тисовую рощу, терзаемый дурным предчувствием.       Мертвых деревьев с каждым шагом попадалось все больше. Сухие, скорченные, с черными голыми стволами, в них будто выжгли изнутри всю влагу, все соки. Евер поспешил покинуть рощу. Ужасное предчувствие сжимало сердце при виде этого запустения.       Но когда провидец вышел к побережью, стало только хуже. Дикие животные, не смевшие заглядывать в священную рощу, охотно бродили и охотились на берегах острова Моасс. Многие вышли из своих нор и логовищ и в эту ночь.       Они жестоко за это поплатились.       Сперва Еверу попался труп обезьяны. Чахлые и ломкие кости под желтой кожей, глазницы пусты, пасть раззявлена в последнем крике страдания.       На отмели в набегающих волнах плескались останки чаек.       На обрыве над морем, у входа в пещерный грот, лежало высушенное досуха тело дикого кабана.       Евер Йафа думал, что давно разучился бояться, что Теллус очистил его душу от страхов и горестей простых смертных. У черного зева пещеры оратор познал всю глубину своего заблуждения.       Луна едва достигала глубин грота, но провидец все же различил темный силуэт Дарафалла. Ученик сидел в дальнем углу пещеры, сгорбившись в тени, укрытый плащом. Его очертания терялись во мраке, сливались с окружающей тьмой. Сиплое, усталое дыхание эхом шипело в ушах Евера.       – Баррад, – позвал оратор. – Зачем ты прячешься?       Фигура во мраке не двинулась с места.       – Раз ты пришел, учитель, то знаешь, что я сделал.       – Я не спрашивал, что ты сделал. Я спрашиваю, зачем ты прячешься. Или ты думаешь уйти от взора богов? Избегнуть их наказания?       Во тьме послышался щелчок пальцев, и красное пламя осветило дальний угол пещеры. Язык огня горел в пальцах Баррада Дарафалла, красные отсветы выхватили из темноты его лицо. Но даже багровым отблескам не по силам было скрыть темную кровь, замаравшую лицо и губы отступника.       – Боги давно уже карают меня, старик, – прошептал Дарафалл. – Они отняли у меня любимых. Толкнули на убийство.       – Ты обезумел от гордыни и гнева, – голос Евера был холоден. – Возомнил себя выше провидения Теллуса. И зачем?       – Потому что люблю, учитель.       – Глупец. Как может любить тот, чье сердце больше не бьется?       Несколько ударов сердца оба молчали.       – Ты ведь дал клятву, старик. Смотреть, но не вмешиваться. Грядущее неподвластно тебе.       – Твое колдовство противно богам. Убить тебя не вмешательство в грядущее. Это исцеление.       В гроте повисла тишина. Снаружи шумело море.       Они ударили одновременно. Чистый песок сорвался с пальцев Евера Йафы и белой стрелой полетел вперед. Красный огонь слетел с пальцев Баррада Дарафалла и ринулся к учителю смертоносным жалом.       Их чары уже столкнулись в центре грота, разметав по камням разноцветные искры, когда озноб ужаса сковал спину Евера Йафы.       Песок иссяк на полпути. Белый поток растаял в темноте, прервавшись, не достигнув цели.       Немыслимо. Немыслимо. Он действовал во имя Теллуса, во имя всех богов! Как могут они оставить его сейчас?       Обет невмешательства. Он все же преступил его. Неужели этой мерзости предначертано жить?       Все эти мысли пронеслись в голове Евера, прежде чем алое пламя ударило его в лицо.       Ослепший, с выжженными дотла глазами, с опаленными волосами, Евер Йафа закричал, неловко взмахнул руками, пошатнулся на краю обрыва.       Отступник встал, выпрямился, неслышной походкой приблизился к слепому учителю. Евер размахивал руками, молил, призывал – напрасно. Чудесный песок не слетал с его пальцев, Время не спешило ему на помощь. Теллус не простил своему слуге нарушения клятвы.       Дарафалл поднял руку, нацелив скрюченные пальцы в грудь бывшего наставника. Но в последний миг рука его дрогнула. В темных глазах мелькнула тень сожаления.       – Пусть боги спасут тебя, если захотят.       Коротким движением он толкнул учителя в грудь. Ослепший провидец с жалобным криком вывалился из грота и полетел вниз, в набегавшие волны.              ***       Когда перед глазами вновь возникла зеленая роща и лицо старого Йафы, Аристу едва не стошнило прямо на землю. Ощущение было такое, будто она с бешеной скоростью неслась куда-то по воздуху, а затем чья-то грубая рука схватила ее и зашвырнула с размаху назад, в ее собственное тело.       Но телесное недомогание не шло ни в какое сравнение с тем ужасом, которое испытывала девушка, только что заглянувшая в собственное прошлое. И в глазах прозревшего Евера она увидела точно такой же ужас.        – Так это ты, – прошептал провидец.       Ариста все еще сжимала его руку, не в силах пошевелиться.       – Ты дитя виталофагии. Погибель мира.       – Ариста, о чем это он? – подала голос Тигона, все это время ожидавшая в стороне.       Евер перевел застывший, безумный взгляд с одной девушки на другую. Его рука выскользнула из ладони Аристы.       – Ты та, кого я должен убить.