Here's looking at you kid

Вскоре Кузьмина доставили на остров Возрождения. Услышав, что ему вновь предстоит заняться Новой-6, он не удивился. Да и чему тут удивляться? На Юру было возложено материальное обеспечение лабораторий и контроль над работой — это Кузьмин тоже принял как должное. Попросив немного времени на размышления, он выдал список всего, что ему требуется: книг, оборудования, материалов и реактивов, животных для опытов и десяток лаборантов в помощь — их удалось завербовать из того числа, что уже работали в восстановленном комплексе над другим, менее значимым проектом. Кузьмин сказал, что ему потребуется три года, чтобы восстановить технологию и наладить производство. Юра в этом усомнился, но виду не подал. С одной стороны, Штайнер занимался этим газом двадцать с лишним лет и так не довёл до совершенства. С другой стороны, формула была известна, сохранившиеся наработки во многом помогли бы делу. Новой-6 можно заниматься вечно, а можно наделать яда за пару месяцев, но тогда есть риск, что это обернётся катастрофой или в самой лаборатории, или при транспортировке, или при применении. Юра решил, что пока за это дело ответственен он, торопиться не стоит. Торопиться некуда — Персей тоже не ждёт мгновенных результатов. А значит, следует в этом деле довериться Виктору — пусть работает, как считает нужным. Заявленные три года устраивали Персея в той степени, в какой они устраивали Юру. Самому Юре отчаянно не хватало образования и знаний, чтобы разобраться в газе, но и здесь он мог со временем восполнить пробел — стоило попросить Виктора обучить его. Был ещё один спорный и довольно сложный момент, который Юру здорово смущал. Кравченко в своё время дошёл до испытаний на людях — этим он занимался во время войны во Вьетнаме. Результаты его экспериментов ЦРУ уничтожило, а эти данные очень важны. Работу над газом нельзя считать завершённой, покуда досконально не изучено его влияние на человеческий организм. Информация нужна не только для расчётов дозировок, но и для лечения, если под действие газа попадут свои. Нужно знать точную концентрацию веществ, необходимых для быстрого и эффективного убийства, но притом не оставляющих ядовитого следа, не разрушающих инфраструктуру и как можно меньше отравляющих окружающую среду. Кузьмин на это сухо ответил, что сам экспериментов на людях не проводил — Кравченко никому этого не доверял, даже Штайнеру. Дело это крайне ответственное и тяжёлое: отбросив жалость и всё человеческое, методически убивать беззащитных, наблюдая и документируя их предсмертные муки. На острове Возрождения заниматься этим нельзя. Проблематично восполнять запас подопытных, плюс человеческий фактор: так или иначе расползутся зловещие слухи и тогда беды не миновать. Неудивительно, что даже Кравченко, в конце концов, предпочёл отстраниться от этой работы. Рано или поздно придётся и Юре этим заняться, ничего не поделаешь. Юра старался оставить моральный аспект за скобками, ведь дело есть дело. Но его пугали предстоящие трудности — где, как? Конечно, Персей предоставит ему возможность. Как и Америка, Советский Союз постоянно влезает в различные гражданские войны маленьких диких стран — простор велик, но всё же… Может, Персей доверит это тягостное дело кому-то другому? Как бы там ни было, пока этот вопрос можно отложить. Пока более насущным и куда более приятным был другой вопрос. Как мотивировать Виктора, чтобы он не отлынивал? Как и Штайнер, Кузьмин может теперь двадцать лет к ряду тянуть резину и вешать всем лапшу на уши, оправдываясь возникающими сложностями. В отличие от Штайнера, он не незаменим, но всё же альтернативы ему пока нет. У него в запасе есть три года вольготного житья — а стоило ему назвать другую цифру, и было бы больше — после которых он может просто развести руками и сказать, что не справился. Кузьмина не запугаешь угрозой пыток или смерти, не подкупишь деньгами и благами — ему ничего не нужно. Что Персей может дать ему в оплату настоящей усердной работы? Относительно комфортное существование в новой, вернее, в старой клетке — этого едва ли будет достаточно. Возможно, Виктору пришлась бы по душе сама деятельность Персея — защита родины от американской угрозы, от ЦРУ и, в конечном итоге, месть этим црушникам, которые Кузьмину более чем ненавистны. Да, это дело могло бы выгореть, но Юра не мог самовольно посвятить Виктора в детали, пока не был уверен в том, что Кузьмин не шпион. Здесь нельзя полагаться на собственные впечатления, на «дружбу» — ведь как Юра втёрся к нему в доверие, точно так же и Виктор мог всё это время незаметно втираться в доверие к нему. Следовало верить только фактам, а фактов, твёрдо говорящих о честности Виктора, не было. Пока приходилось ограничиваться мелочами. Юра со всеми удобствами устроил Кузьмина, в его распоряжении были собственные апартаменты отдельно от прочих рабочих и охраны. Все его уважали, он хорошо питался, ни в чём в пределах острова не был ограничен. Следовало дать ему понять, что он теперь здесь главный. Он всем распоряжается, а Юра — не в роли требовательного надзирателя, которым был Кравченко, а всего только терпеливый и уступчивый друг, который, к тому же, не слишком надоедает ему своим обществом. Так и есть, Юра не мог посвящать ему всё своё время. Персей поручал Юре и другие задания, не столь важные и длительные, но связанные с частыми разъездами: с установкой технического оборудования, всяческими проверками, сбором необходимой Персею информации и поддержкой его тайной агентурной сети по всему миру. Вместе с тем Юра не переставал учиться, между делом постигал новые для себя науки — всё кратко, конспективно, впопыхах, но иначе не получалось. Времени и сил пока на всё хватало, но голова уже шла кругом. Нужно было обо всём знать, всё помнить и всего опасаться, предусмотреть опасности, предотвратить угрозы, избежать ошибок и при всём этом выполнить порученное задание. Времени хватало на всё, кроме отдыха. Так выходило, что единственным отдыхом для него становились те дни, что он проводил на острове Возрождения. Стараясь обставить всё, будто это не инспекция, а дружеский визит, Юра приезжал туда раз или два в месяц, привозил Виктору подарки и делал вид, будто рад встрече, а вскоре это и впрямь стало так. Виктор тоже радовался его приездам. Виктор совсем оправился после тюрьмы. Он оставался всё таким же серьёзным, скрытным и сдержанным, но даже у него начали проскальзывать какие-то попытки пошутить и выказать доброжелательность. Оценить его состояние и настроение стало ещё сложнее: чтобы не пугать людей на острове, он стал носить респиратор, закрывающий большую часть лица. Это придавало ему угрюмый и таинственный вид, но на острове его, судя по всему, не только боялись, но и уважали. Виктору удалось насадить чёткую дисциплину, работа шла отлажено и быстро, не происходило никаких казусов и никто не жаловался. Приезжая, Юра ничего от него не требовал, Виктор всегда сам составлял программу на ближайшие сутки — так у них повелось, что Юра приезжал и уезжал утром. Кузьмин первым делом вёл его в лаборатории, вводил в курс дела, объяснял, чего удалось достигнуть. Деловая часть была содержательной, но краткой. Видно было, что больше Виктора увлекает дальнейшая культурная программа, которая каждый раз напоминала смешное и чуть нелепое, но трогательное первое свидание. Виктор всюду сам его водил: в столовую обедать, затем на осмотр территории, который, при благоприятной погоде, уводил дальше, превращался в долгую прогулку по песчаным барханам, поросшим сухой травой, по безжизненным тропам, петляющим вдоль глухо вздыхающего умирающего моря. Пейзажи были довольно грустные и однообразные, но и здесь были свои красоты, которые Виктор показывал, словно свои личные достижения. Юра первым просился обратно, хоть ясно было, что Виктору этого хочется гораздо больше. Хочется, чтобы шумели частые здесь пыльные бури — тогда можно надеяться, что Юре не удастся улететь и он задержится на ещё один день. Список развлечений был скуден: пострелять по мишеням, посидеть на бережку, покурить, оглядывая окрестности с крыши самого высокого здания. Всё вело и всё завершалось в комнатах Виктора. Снова карты, шахматы или же уроки химии. От такого беспорядочного образования мало толку, но Юра чувствовал, что Виктору приятно часами сидеть с ним рядом и с бесконечным терпением втолковывать азы, переходить от простого к сложному. Понять сложное Юра был не в состоянии, но, видимо, тем лучше. Виктор снимал респиратор, чтобы не мешал говорить, подсаживался поближе, клал руку на спинку Юриного стула, а спустя десяток минут уже приобнимал, осторожно и невесомо — уловки, достойные школьника. Юре не было неловко. Было лишь смешно, забавно и немного грустно, немного жалко, то ли его, то ли себя. Юра понимал, что опасаться ему нечего, что Виктор не сделает ничего, что способно напугать или оттолкнуть. Кузьмин был у него в руках. Благочестивая привязанность Виктора росла и крепла, но он никогда бы не перешёл границы — той самой, к которой они нечаянно подошли, когда скрывались в деревенском доме после вызволения Виктора из тюрьмы. Теперь Виктор всё больше Юру уважал, всё выше ценил его общество, и оттого только дальше отходил от вероломства и грубости, которые мог себе позволить с незнакомым и лишь внешне ему приглянувшимся человеком. «Мало что в жизни приносит столько удовольствия, как общение с тобой» — так Виктор сказал однажды. Вот и весь секрет. Хорошо это или плохо, но иной мотивации для усердной работы Юра ему предоставить не мог. Вот и предоставлял: пили чай, разбирались в химии, соприкасаясь рукавами. Пока Виктор рисовал развёрнутые структурные формулы, Юра незаметно для себя задрёмывал, приваливался к его плечу, надёжному и уютному, пахнущему чем-то праведным, рабочим и трудовым — соляркой, дымом, поездами. По усталому сознанию проскальзывала мысль: может, Виктор ему чего-то подмешивает, раз здесь к ночи Юру валит с ног, хотя в другие дни он всегда полон сил? Впрочем, нет, вряд ли… А даже если так, пускай. Непривычное, но такое славное чувство безопасности и покоя обволакивало, утешало, убаюкивало. Виктор поднимал его, отводил к своей койке в углу, укладывал, укрывал одеялом, но не совершал ни одного прикосновения сверх необходимого. И Юра спал, изредка, по привычке, просыпался, приоткрывал глаза и замечал, что всё верно: Виктор будет всю ночь сидеть за столом в жёлтом круге лампы, неспешно разбираться в своих химических выкладках, часто и долго посматривать на него, сторожить, как верный пёс. Лишь когда-то в детстве Юру заботила такая ерунда, как праздники. Тогда они вечно оказывались отравлены, испорчены роднёй, любой праздник превращающей в повод для пьянки. В своей сознательной, взрослой жизни Юра отмечал новый год как любую другую ночь — в одиночестве и приятной усталости полного забот и испытаний дня. Но на этот раз встретить новый, семьдесят седьмой, Юра решил на острове Возрождения. Решил, что это разумно: Виктор будет рад, будет благодарен, а вся его благодарность в итоге идёт на пользу делу. Услышав об этом, Виктор и впрямь обрадовался. Юра предупредил его заранее, чтобы не нарушить его планы, если таковые возникнут — вдруг у них на острове уже намечается какое-то общее празднование. Юра думал, что эта ночь будет обыкновенной, с химией и мирным сном, но приготовил подарок. Томик Чехова, хороший набор карандашей, коробку рассыпного индийского чая и самое главное — проигрыватель с десятком пластинок. В последний момент в голову пришла ещё одна неплохая идея: незадолго перед вылетом Юра разжился большой еловой веткой — в Аральском море ведь такого не достанешь. В дороге ветка растрепалась и перестала пахнуть, но всё же оставалась зелёным и колючим приветом из тех мест, где Виктор вырос. Кузьмин был даже более растроган и обескуражен, чем Юра рассчитывал. Как всегда сложно было судить, Виктор ещё упрямее, чем обычно, отворачивался и скрывал лицо, но и по потерявшему бесстрастность голосу было ясно: Юра не прогадал. Пусть по сути это была всего лишь жалкая попытка подкупить Кузьмина ненужным хламом, но Юра заработал ещё сотню очков в этом соревновании по приручению, которое уже и так выиграл. Со своей стороны Виктор не сделал почти ничего. Не было подарка, никаких украшений в его как и прежде полупустой и казенной берлоге, да и на всём острове ничто не говорило о далёком русском празднике. Полигон оставался изолированным от большой земли секретным объектом, на котором требовалось постоянно поддерживать железную дисциплину. Кому-то удалось переправить на остров вместе с корабельным грузом партию спиртного. Кузьмин прознал об этом, с непреклонной суровостью приказал всё уничтожить и был, конечно же, прав. Бутылка шампанского, которую Юра на всякий случай с собой прихватил, была единственной на всём острове. Из урока химии не вышло проку. К заветному вечеру у Виктора был настоящий новый год, едва ли ему нужный, но с ёлкой и с музыкой. Юра сам долго разбирался в устройстве проигрывателя, во множестве всяких ручек и кнопок. Виктор сидел рядом, немного растерянный, оглушённый всеми этими подарками, Юриным оживлением и гораздо более тёплой и ласковой, чем обычно, улыбкой. Шампанское пришлось пить всё из тех же гранёных стаканов. Зазвучала нежная, протяжная и жалобная мелодия — Юра выбрал старый романс Надежды Казанцевой из наивного послевоенного фильма, словно из не существовавшего детства в сибирской заснеженной глуши. Виктор наверняка смотрел этот фильм и слышал эту песню, что-то грустное и ностальгическое непременно должно всколыхнуться в его огрубевшей душе… Юра осторожно стукнул своим стаканом о его стакан и скромно пожелал счастья — все эти глупые ничтожные традиции, слова и ритуалы, значения в которых Юра никогда прежде не видел, смешно да и только. Незнакомый вкус обжёг рот. Юра никогда не пил. Вернее, пробовал, чтобы знать, каково это, и быть готовым ко всему, но не более того. Виктор опустил лицо. Он выглядел опечаленным. Наверное, это было чересчур — слишком слащавая песня и подделка когда-то знакомого праздника в его нынешней переломанной жизни бесправного пленника. Как бы там ни было, он заперт здесь. Как бы там ни было, все эти подарки, реверансы и улыбки — лишь подачки, бросаемые сквозь прутья решётки. Что бы Юра ещё ни сделал для того, чтобы его обрадовать, вернее, чтобы закрепить иллюзию душевной близости, это только закрепит обман, ведь всё это — игра. Понимает ли это Виктор? Всё это только задание, вербовка, удерживание объекта под контролем. Юра тихонько напомнил себе о важности своей миссии и допил странный сладкий напиток. И сам этот Юра — ненастоящий, всего лишь камуфляж, который прежний Клёст скинет, как только Виктор перестанет быть его приручаемым зверем и станет не нужен… Правда ли это? Не слишком ли он увлёкся, не перехитрил ли сам себя? А, чёрт с ним! Кашу маслом не испортишь. Юра решительно встал и протянул ему руку, приглашая танцевать. Виктор озадаченно промедлил несколько секунд, но потом так же молча поднялся. Умения танцевать не требовалось. В фильмах, которые Юра видел, люди просто топтались, обнявшись. Но Виктор с неожиданной сноровкой положил руку ему на талию, а другой поймал и отвёл чуть в сторону его ладонь, прижал к себе, повёл. Юре осталось только положить голову ему на плечо, благодушно вздохнуть, всему поддаться и обмякнуть в его таких надёжных и сильных, изнизанных сизой вязью тюремных татуировок руках. Юра чувствовал грудью тяжёлый стук его сердца, словно эхо всей его жизни, неизвестной, огромной, полной боли, горя и злобы, неволи, жестокости, которую Виктор терпел и которую применял сам... Но ведь сейчас он согрет, пусть обманным путём, но ему хорошо? Им обоим. Всё внутри мягко сжалось и покорилось, всё было прекрасно, хоть и жутковато немного. Его животная близость будоражила, как и в тот, первый раз, но уже не страшно было подступать к краю. Музыка плавно лилась, переливалось нежнейшее женское сопрано. Когда прозвучали последние слова куплета, Виктор вдруг дёрнулся и обнял его. На секунду Юра почувствовал, как до боли крепко его сжали и смяли смертоносные тигриные лапы. На одно ослепительное мгновение ощутил слишком близко всё его возбуждение, тяжесть и горящую болезненным синим пламенем кровь… Всего этого было умопомрачительного много, и если бы это длилось чуть дольше, Юра, наверное, не выдержал бы, вскрикнул, завозился, вырываясь. Но нет, ему ничто не грозило. Виктор всего лишь потянул его за волосы, оттягивая голову назад, и слегка встряхнул. После отпустил, без усилия оттолкнул и торопливо вышел из комнаты. Несколько секунд Юра простоял в замешательстве, приходя в себя. Ноги едва держали, и он поскорее сел, потёр лицо, которое, оказывается, ужасно горело. К пылающей красной коже было больно прикоснуться. Следовало успокоиться… Да, всё верно. Больше не нужно. Больших жертв от него не требуется. Большего он не должен, не хочет и не станет. Чёрт побери, о чём он вообще думал, когда пригласил Виктора на танец? Ни о чём. Этого не было в плане, это была непозволительно опасная импровизация. Вот идиот… Что ж, очень любезно со стороны Виктора избавить его от необходимости переступать через себя или сопротивляться — Юра теперь и сам не знал, что бы стал дальше делать. И то и другое было бы губительно для его задания. Сопротивление разрушило бы их душевную близость, а уступка была нарушением правила «не заводить привязанностей». Если Юра ему поддастся, то и сам выдаст ему рычаг влияния на себя, а это плохо. Юра не знал, чем это обернётся. По сути, переспать со своей жертвой, чтобы чего-то от неё добиться — это для разведчика небольшая цена. Но, объективно оценивая свои силы, Юра понимал, что у него пока мало опыта, чтобы выйти сухим и целым из подобной огненной воды. Виктор заставляет его испытывать романтические чувства — это неоспоримо, но лучше не акцентировать на этом собственное внимание. Голова должна оставаться холодной и ясной. Если завтра Персей скажет ему убить Кузьмина, Юра сделает это. Так зачем взваливать на себя излишнюю эмоциональную нагрузку? А кроме того, пока Виктор тайно влюблён в него — это одно, а если их отношения зайдут дальше — это другое. Больше пользы и меньше трат принесёт первый вариант. Так лучше. Пусть Виктор пребывает в заблуждении относительно своего благородства: он Юру не поторопит, ни к чему не принудит, даже не намекнёт ни на что. Ничего не случится, покуда Юра сам не выразит согласие и желание, пока сам не сделает первый шаг. А оно ему надо? Нет, к собственным чувствам лучше не прислушиваться. Они не играют никакой роли. Так Юра думал ещё долгие несколько месяцев. Он выполнял задания Персея, много времени проводил в разъездах и трудах и после возвращался на остров Возрождения, словно домой. Ведь другого дома у него и впрямь не было. Виктор был всё также безупречен, даже ещё более — даже прежних скромных объятий во время уроков химии себя не позволял. Работа над Новой-6 шла полным ходом. Насколько Юра мог судить, успехи действительно были разительными. Опыты на животных показывали хорошие результаты. Прошло чуть больше года с момента начала работы, когда Кузьмин попросил личной встречи с Персеем. Прежде они об этом не говорили, и Юра немного растерялся, но пожелание Виктора передал. На удивление просто Персей согласился и попросил Юру сопровождать его в этой поездке. Разве могло быть иначе? Юра уведомил его насчёт сохранявшихся подозрений. Всё ещё был риск, что Кузьмин — завербованный шпион ЦРУ. Но Персей ответил, что учёл этот риск. Юра и прежде догадывался, что доступная ему информация о Кузьмине не полная, что есть что-то ещё, что Персей посчитал нужным скрыть от него. С самого начала Виктор не мог быть просто способным учёным, у него явно была и какая-то иная значимость. Но если, по мнению Персея, Юре знать об этом не следовало, значит, так тому и быть. Возможно, это повредило бы делу. Кузьмин и Персей разговаривали наедине и очень долго. Юра в это время бродил по острову. Он уверял себя, что тревожиться не о чем. Он знал, что любое решение Персея будет верным. Если Персей сочтёт, что Виктор достоин доверия, значит и Юра это признает. Юрины методы вербовки были одобрены Персеем, значит и Виктор признает их верными, ведь не станет же он первым делом спорить и злиться на то, что с ним обошлись нечестно? И всё же, сердце было не на месте. Юра чувствовал, что где-то просчитался, где-то дал слабину, но он не мог сообразить, где именно. Не слишком ли он далеко зашёл в своих кознях? Или эта смутная тревога — всего лишь понимание, что сам он — пешка, в то время как Виктор может оказаться куда более значительной фигурой… Опасения оправдались. Юра не удостоился подробных объяснений и дальнейших инструкций. Всё, что Персей ему бросил, это: «Он наш человек», — и после паузы: «Он будет предан нашему делу, а ты…» — ничего не выражающий взгляд ледяных серых глаз: «Будь к нему добрее…» У Юры было неприятное чувство, будто он не справился с заданием. Провала не было, наоборот, успех: он так или иначе завербовал Кузьмина, склонил его к сотрудничеству. Персей счёл его достойным доверия, и теперь Виктор будет действовать самостоятельно, по своей воле и на благо общего дела. С Юры снимается ответственность, которая ему не по плечу — всё равно он ничего не понимает в проклятом газе. Виктор лучше знает, как ему работать, и ему не нужен досадный посредник между ним и Персеем, всё верно. По-хорошему Юре стоило бы устраниться и больше не попадаться Виктору на глаза, но ведь «будь добрее…» Это следует трактовать так, что Юра — не совсем пешка, а тоже фигура достаточно крупная. Да, не стоит умалять собственного значения. Он не менее важен для Персея и для дела. Он и Виктор на одной стороне и им следует остаться товарищами. Виктор привязался к нему, нельзя этого отрицать. А значит, нужно что-то сделать с этой связью: или деликатно разорвать её, дав Кузьмину понять, если он сам ещё не понял, что он был для Юры только заданием. Или же эту связь следует укрепить. Такой союзник будет Юре полезен, и именно к этому варианту нужно склониться, ведь так сказал Персей. Да и потом… Нет, прислушиваться к собственным чувствам по-прежнему не стоит. Они только спутают карты, Юра знал это, как знал и то, что, если всё-таки прислушается к своему сердцу, то найдёт там ответную привязанность к Виктору, ещё неизвестно, насколько большую — непозволительную и глупую роскошь, ведь любая привязанность рано или поздно повредит делу. Юра не стал откладывать в долгий ящик. Он отправился на остров Возрождения сразу, как всё обдумал, взвесил и сделал выводы. Конечно, его план может не сработать, ведь все его попытки предсказать поведение Виктора могут быть тщетны, но уж лучше так, чем совсем без плана. Как и всегда, Виктор приветливо встретил его, но в лаборатории не повёл. Не было ни обеда, ни прогулки, ни культурной программы, ни даже чая и сушек на столе. Все псевдо коварные планы рассыпались на глазах. Виктор был также спокоен, терпелив и осторожен, как и прежде — даже когда привёл Юру к себе и закрыл дверь на ключ, чего обычно не делал. И всё же в его руках Юра заметил лёгкую дрожь, когда он стягивал с головы респиратор. — Тебе, наверное, интересно, о чём был мой разговор с Персеем? Я сказал ему, что наша работа далеко продвинулась. Трёх лет не понадобилось, я уже всё сделал. Нужно перейти к следующему этапу, ты знаешь, к какому. У тебя не хватит компетенции, чтобы проводить опыты на людях. Я сам этим займусь. Чего-то подобного Юра ожидал, но для вида должен был быть огорошен. Он растерянно двинулся вглубь комнаты, к кровати, на ходу расстёгивая куртку. Нужно действовать согласно плану, раз уж решил, потому что иначе останется только топтаться на месте и мямлить. Он и так не знал, что сказать, что сделать в ответ на подобное великодушие и благородство. Да, конечно, здесь не благородство, а здравый смысл: если эксперименты будет проводить Виктор, он сделает это быстрее и лучше, с меньшими потерями. Но всё же зачем он берёт на себя эту тягостную обязанность, если не ради того, чтобы Юру от неё избавить? Перед Виктором ведь не стояло задачи выслужиться перед Персеем. Скорейшее доведение яда до совершенства не принесёт Кузьмину выгоды… Да, но зато принесёт ему относительную свободу, независимость и твёрдое положение. Но кто станет по доброй воле пытать и убивать других людей? Это должно быть противно здоровой психике. Нормальный человек не пойдёт на это, а если пойдёт, то только если на карте стоит что-то очень важное… Ждёт ли он от Юры благодарности? Если да, то какой? Единственное, что приходит на ум — отдаться ему. Ведь их тянет друг к другу, не раз между ними проскакивали искры — здесь нет ошибки, Виктор заинтересован в нём во всех смыслах, в том числе и в физическом. Вернее, ошибок здесь может быть миллион, ведь Юра в этой области нисколько не подкован. К своим двадцати четырём годам он так и не удосужился никого для себя найти, хотя бы потому, что не знал, кого искать. Оголтелые детские влюблённости растаяли вместе с позабытыми школьными обидами. Больше Юру никто и ничто не трогало, он был занят только делом Персея и порой даже испытывал некое горделивое удовлетворение от собственного одиночества. К сверстникам не тянуло — они всегда ассоциировались у него с одноклассниками, что были к нему жестоки. Иногда сталкиваясь с женщинами, которые проявляли к нему интерес, Юра мысленно сжимался и зачем-то притворялся невинным ребёнком, которым, быть может, ещё и был глубоко внутри… Поделом же ему будет, если теперь Виктор обругает его, вытолкает взашей и скажет, что вовсе не так дела делаются! Но, с другой стороны, именно его горячность и неопытность, идущая в довесок к молодости, должна быть Виктору симпатична. В конце концов, Юра отдаёт свою невинность и свежесть, свою первую, как ни крути, настоящую любовь — это должно чего-то да стоить. — Спасибо… Я бы с этим не справился, — дойдя до постели, Юра сел и продолжил одеревеневшими пальцами расстёгивать рубашку. В голове билось: «Как глупо, боже мой! А дальше что?» Но ведь он так и планировал… Да, только в план не входило, что его начнёт трясти и выворачивать наизнанку. Нет, нужно мыслить логически. Даже сейчас, нужно во всём давать себе отчёт, а не полагаться на нелепые эмоции. Отчего его трясёт? От сознания собственной низости в сравнении с добротой и бескорыстием Виктора? В чём бескорыстие? В том, что Юра лишь по собственной низости предполагает в нём корысть и похоть, когда на самом деле даже и теперь Виктор ни к чему его не принудит и не потребует никакой «платы». Ведь так? — Мало кто справится, Юра, — Виктор подошёл к нему близко, помедлив несколько секунд, погладил кончиками пальцев по щеке. Юра уронил глаза, почувствовав, что неотвратимо краснеет. Сняв рубашку, он не знал, что делать дальше, а холод уже касался кожи. И взгляд Виктора, казалось, тоже касался, скользил, словно кусочек льда, по плечу и шее. — Меня ведь не Юра зовут. И твой побег из тюрьмы был разыгран. Я всё подстроил, чтобы тебя обмануть… — как Юра ни старался себя остановить, подлые слова сами лезли изо рта. Сдавленный голос не был похож на собственный, а разум вовсю бил тревогу: не так! Не так нужно сказать, а иначе: сгладить углы, выставить всё в благоприятном для себя свете. А он говорит так, словно нарочно хочет Виктора разозлить и спровоцировать… — Я знаю, — Виктор сел рядом с ним, приобнял, но не как тогда, а легко, утешающее, — Это не важно. Я же вижу, какой ты на самом деле. — И какой же? — собственный голос прозвучал горько. Как бы там ни было, нужно действовать согласно плану. Расстёгивать свои штаны казалось неимоверно глупым, и Юра стал беспомощно цепляться за одежду Виктора. Стал жаться к нему, склоняться к его коленям, упираться лбом в его грудь, словно дикий котёнок, который мечтает быть впервые поглаженным. И получил — руки Виктора мягко заскользили по его коже, по спине и бокам. Это было настолько удивительно и пугающе-приятно, что от одного этого хотелось разорваться на части. — Ты очень хороший, — это было уже слишком. Услышав это, Юра окончательно упал на его колени и затрясся в каком-то приступе. Хороший! Что в нём хорошего? Только молодость, чистое тело, да ещё то, что он сумел обманом влезть Виктору в душу. Если бы Виктор знал, насколько он грязен и изломан, как он расчетлив и глуп, как отвратительно испорчен и ничего ещё в жизни не видел, как жалок и несчастен… — Ну подожди, что ты, не надо… — должно быть, это было непросто, но Виктор высвободился, — Побудь здесь. Или уходи, если не хочешь. Мне нужно закончить дела, — он поднялся и ушёл. Юра не раскрыл крепко зажмуренных глаз — из них могло что-то вылиться, только услышал, как закрылась дверь. А ведь сперва Виктор запер её, значит, на что-то рассчитывал. А теперь сбежал — вот насколько Юра опростохвостился в своём нелепейшем намерении! Было обидно, стыдно, смешно и ужасно. Все чувства, которые Юра никогда не принимал в расчёт, сейчас выходили из-под контроля и лезли, лезли, как поднимающееся тесто из кастрюли. Нужно ли было столько лет строить из себя невесть что, когда на самом деле он — такое жалкое недоразумение? Не стоило ему идти к Персею на службу, не стоило уезжать из родного города, не стоило переходить из второго класса в третий. Стоило провалиться под землю ещё тогда, в колючем диком малиннике, до всех его будущих провалов… Но это была только верхушка айсберга. Если бы он только презирал себя — это ещё ладно. Но из глаз подлейшим образом лезло и что-то ещё, горькое и вместе с тем сладкое, мучительное и даже сейчас притягательное, оскорблённое, униженное, но всё ещё гордое, требовательное… Как мог Виктор уйти? Неужели Юра ему настолько неприятен? Ведь были же эти моменты, был нелепый новый год, «зачем тебя я, милый мой, узнала?», были все эти взгляды Виктора и неуловимые знаки внимания. Виктор хотел его — так это называется, и Юра хотел, чтобы он хотел. Хотел и сейчас — хотел, чтобы Виктор вернулся и сделал это непонятное, грязное, болезненное и жуткое, что называется любовью, о чём все столько говорят, к чему все стремятся, по чём все сходят с ума. Неужели даже здесь Юра окажется обделён? Ну разумеется, у Виктора есть дела поважнее! Какое же это будет унижение, если Виктор предпочтёт переночевать где-нибудь в другом месте или вообще не спать и всю ночь работать над чёртовой химией, пока Юра здесь мучается и бесится в ожидании его и потребности раскрытия этой скверной тайны. Какая это будет гнусная комедия, если завтра Юра, так и быть, выйдет из этой комнаты и, пристыжённый и оплёванный, навсегда исчезнет отсюда. Отовсюду. Лучше ему умереть, чем быть таким глупым… Из глаз всё-таки выбралось солёное, обжегшее губы и прожёгшее подушку. Всё-таки надеясь, что Виктор вернётся, Юра разделся, улёгся в его постель и, казалось, целую вечность крутился и терзался, проклинал себя и боролся с желанием сбежать, но куда? Ему нужен был только Виктор. Пусть на пятнадцать лет старше, пусть обезображенный, но он оказывался единственным человеком на земле — таким добрым, как никто никогда не был. Таким добрым и понимающим, что считал Юру хорошим, несмотря на всё, что Юра сделал и испортил. Юра всё бы отдал за то, чтобы Виктор пришёл и утешил его, вернул всю его прежнюю жизнь, ведь прежняя жизнь казалась невозможной после этой ночи… Непонятным для себя образом Юра уснул. И проснулся, как чуткий разведчик, от первого звука, как только скрипнула дверь. В комнате было темно. Света не зажигали, а освещавший окно вечер давно померк. Виктор вернулся. Он двигался бесшумно, но иногда пол под его шагами поскрипывал. Юра не подавал вида, что проснулся, и почти не открывал глаз. Сквозь ресницы он разобрал, что Виктор разделся и сел на кровать с ним рядом. Как только это случилось, Юра подался, торопливо обнял, прижался к нему и повлёк к подушке, на слишком узкую для двоих крупных мужчин, да к тому же отчаянно скрипящую железную койку. После короткого тревожного сна он неясно соображал, но это казалось единственно верным, важным и необходимым. Прежде Юра опасался, что будет больно — не самой боли, но того, как её выдержит. Глупый коварный план предусматривал, что Юра не выкажет слабости, не проявит смятения ни перед чем. Но всё оказалось намного проще. Виктор был так бесконечно осторожен и нежен, что Юра даже не понял, что произошло. А может, он не понял, потому что перенервничал и слишком яркими, оглушающими и ослепляющими оказались впечатления от прикосновений. Может, Юра был слишком восприимчив к ласке, которой его нечасто баловали. Может, впервые в жизни с ним были по-настоящему ласковы — неудивительно, что весь он превратился в кусок живой материи, чувствительной и послушной, с которой можно было делать что угодно. Он заскулил с первым же движением, хоть был уверен, что выдержит любую боль, он знал методики, как терпеть, был научен, как не ломаться под пытками, и всё-таки заскулил — от боли, которая была наслаждением, концентрированным счастьем жить на грешной земле. И в ответ ему, в утешение, в оправдание, словно Виктор испугался этого звука, сразу прилетело и запуталось в волосах возле уха, упало в такт скрипу кровати: «Я люблю тебя, люблю тебя». Рвущиеся из горла стоны смешались с удивлением. Неужели Персей не сказал ему, что следует избегать привязанностей?

***

Так прошло три года. Быть может, лучшие три из всех, что отпущены. Юра продолжал работать на Персея, выполнять задания, расти над собой. И Виктор. Он появлялся в Юриной жизни не так уж часто, но именно им она была наполнена и ему отдана. Виктор был его любовником, Юра чувствовал, что Виктор его любит, и это было хорошо. По своей природе Виктор был сдержан, суров и жесток ко всему остальному миру, но к Юре он всегда был добр. Юре редко требовалась помощь, но он знал, что всегда и во всём сможет на Виктора положиться. Ради него, по одной его просьбе Виктор сделает что угодно. Это немного не вязалось с абсолютной преданностью делу Персея, Юра даже подозревал порой, что Персею отводится только второе место, в то время как первое — его. Иногда закрадывались подозрения и на собственный счёт. Улики были на лицо: своих свиданий с Виктором он ждал с замиранием сердца, с приятной тягучей тоской, с отчаянным желанием, которое туманило разум и заставляло его уступать нежным чувствам. Юре хотелось теперь как можно меньше знать о Нове-6 и о её испытаниях, из-за которых Виктор большую часть времени пропадал то ли в Анголе, то ли в Эфиопии. Юра мог себе позволить это малодушие, наверное, постыдное и эгоистичное, но зато не тяготящее его совесть. Насколько тяжело приходится Виктору, это другой вопрос, но Виктор всё выдержит, в этом Юра не сомневался. Он сам был гарантией прочности и верности Кузьмина делу Персея, а в этом плане Юра не сомневался в себе. Здесь его тайно продолжающаяся миссия идеально сочеталась с его собственными желаниями, и он сам уже не знал, что для него первостепенно. Юру устраивала его роль. Он понимал, что в целом она считается унизительной для мужского достоинства, но это не имело значения. Виктор уважал его и ценил, да Юре и не хотелось ничего иного. В руках Виктора он чувствовал себя центром вселенной, чувствовал себя драгоценностью, тысячекратно оберегаемой, бесценной и хрупкой. Вернее, в физическом плане он вовсе не был хрупким. Юрин позвоночник и прочие части тела каждый раз проходили неслабую проверку на прочность, но лишь в той степени, в какой ему самому это нравилось. Стоило издать один протестующий звук, и Виктор тут же ослаблял хватку и отпускал его. Даже дикая страсть, накрывающая его, когда они оставались одни, не лишала Виктора разума и осторожности. Редко, лишь раз или два Юра задумывался о том, не является ли его положение ложным. Быть может, естественнее, правильнее с природной точки зрения было бы избрать кого-то другого, сверстника или сверстницу, существо, равное ему в молодости? Юра мог бы себе позволить завести красивую, необременительную привязанность, которую легко можно разорвать при необходимости. Юра мог это сделать, ведь он ничем не был связан, Виктор сам ему сказал, что ни в чём его не ограничивает, и лишь об одном просит — чтобы Юра был честным с ним… Но нужно ли? Разве существует на земле кто-либо лучше, ещё добрее, нежнее к нему, чем Виктор? Даже если существует, бог с ним. Если встретится — Юра выслушает его доводы. А пока он не знал никого, кто мог бы стать ему дороже и ближе.