5
23 января 2023 г., 19:00
В западном Берлине сохранялось нарядное ощущение праздника, несмотря на пасмурный конец февраля. Одна из замеченных по дороге магазинных витрин до сих пор высвечивала лампочками грядущую цифру — тысяча девятьсот восемьдесят первый. Значит, со времён их Вьетнама прошло… Белл попытался сосредоточиться. То был шестьдесят восьмой? Значит, прошло двенадцать лет? Много это или мало? Если мало, то неудивительно, что его любовь ничуть не угасла. Если много… Чем он занимался все эти годы?
Ответ ускользал, брезжил, словно зыбкий круг солнца сквозь пелену облаков. Странно, но Белл не мог сказать с уверенностью, как провёл десять лет жизни. Как-то провёл, где-то работал, под какими-то крышами засыпал в тоске и тревоге, скитался, избегал воспоминаний и вместе с тем жил только ими. Кажется, в Америке это называют вьетнамским синдромом и взглядом на две тысячи ярдов — посттравматическое стрессовое расстройство, защитный механизм. Долгие годы организм пребывал в состоянии хронического стресса: ночные кошмары, панические атаки, депрессия, пристрастие к алкоголю. Неудивительно, что десять лет пролетели незаметно. А что было прежде? До Вьетнама? Нет, ничто в его предыдущей жизни не было ему дорого. Всё было лишь ненавистно и тягостно.
Такое слово как «родина» ничего для Белла не значило. Он ещё на позабытой заре туманной юности променял её на мировые угрюмые странствия без цели, без интереса, без желаний и сожалений. От чего он тогда бежал, он теперь не помнил, но так уж сложилось, что бежал всю жизнь. Этот побег и привёл его во Вьетнам в шестьдесят седьмом. Безразлично скользя по течению жизни и в какой-то момент оказавшись загнанным обстоятельствами в стремнину, Белл пошёл добровольцем в составе американской армии. Он ни на что не рассчитывал и милости от судьбы не ждал, но всё же во Вьетнаме ему крепко досталось. Это были самые тяжёлые в его жизни годы. Но в них крылись его самые светлые и счастливые дни… Там, во время базирования в лагере Гаскинс, он познакомился с Расселом Адлером. И влюбился, чёрт побери, с первого взгляда и на всю жизнь. Как девчонка, с первого взгляда и на весь пятый класс.
Белл уже не помнил, как при каких обстоятельствах они встретились. Многое потонуло в зыбком наркотическом мареве последующих горьких лет, но главное, чистое, кристаллизованное, выведенное нарезом по истасканному сердцу, осталось — сам образ Адлера, его голос, его лицо и улыбка, его руки и ощущение его близости. Словно в раю побывал. В таком случае вполне понятно, что после изгнания из рая уже ничто Белла не радовало.
Белл не помнил, как именно, но это было непросто — добиться внимания Адлера, завоевать его. Адлер стал его другом. Его любовником. Лучшим, что в жизни случалось. Адлер был звездой, шишкой из специального подразделения ЦРУ, проворачивающего свои дела во Вьетнаме. Адлер занимался расследованием советского вмешательства. Он руководил отрядом морпехов, но частенько они не справлялись своими силами. Во Вьетнаме всем приходилось несладко, и Адлеру тоже требовалась помощь — порой нужен был какой-нибудь сорвиголова для выполнения очередного самоубийственного задания. Белл был готов на всё ради одного его слова. Но Адлер не скупился и на другие благодарности.
Они долго воевали вместе. По меркам Вьетнама несколько месяцев — невероятный срок. Временами Беллу верилось, что Адлер испытывает к нему ответные чувства. Конечно не любовь, не привязанность — Адлер только использовал его и по своему усмотрению награждал за услуги, это было ясно как день и ничуть не скрывалось. Но всё же Адлер был ему признателен. Им было хорошо вместе, и после разлуки Адлер говорил, что скучал, — ему не было нужды врать, и потому Белл верил ему. Верил, что Адлеру по-своему дорога эта ни к чему не обязывающая, но такая приятная связь.
Адлер относился к Беллу как к своему приятелю, как к подчинённому, был немного резковат, не жалел и не щадил, посылал в самые безумные заварушки, но и сам лез в них не меньшей охотой. Адлер тоже был отважным и умелым бойцом, способным ради достижения цели перелопатить пол Юго-Восточной Азии. Белл любил его и за это — за его силу и смелость. Но главное, за его мужественную, горьковатую и трудную для восприятия красоту — не всякий разглядит, да и присматриваться опасно. За его человеческое великолепие, за самоуверенность и самообладание, за характер и повадки, за всё, чем Адлер являлся. За бархатный голос и выбеленные солнцем волосы, за его лицо и тело, по которому Белл форменно сходил с ума в те и без того сумасшедшие дни. Но главное — за его любовь. Вернее, за его страсть и нежность. В прежней, до Вьетнама, жизни, должно быть, бывало всякое — отношения с мужчинами и даже, наверное, разбитое сердце как первопричина побега. Но это ничего для Белла не значило.
Всё дорогое, всё изумительное и мучительное ему подарил Адлер — показал каково это, развратил, изкогтил, втоптал в грязь и вознёс на небеса, куда залетают только орлы. В постели с ним, вернее, при отсутствии постелей, где попало Белл чувствовал себя по-настоящему живым и счастливым. Он всего лишь влюбился — он обожал Адлера во всех проявлениях и был покорён, хотел спать с ним, хотел жить с ним, хотел всегда идти за ним следом.
Помнится, ещё во Вьетнаме, желая подать какую-то надежду, а вместе с тем получить ещё один рычаг управления, Адлер завёл разговор, что постарается пристроить Белла работать на ЦРУ на постоянной основе. Если дело выгорит, у них будет больше причин и случаев пересекаться. Этот метод действительно работал. Во Вьетнаме ничего не стоило сыграть в ящик, и Адлер вербовал людей в свой отряд прямо на ходу. Так произошло с Лоуренсом Симсом, молодым чернокожим парнем, который отлично зарекомендовал себя в бою, стал доверенным лицом Адлера и после испытательного срока был принят в отряд спецназначения. Не раз Адлер отправлял Белла на задания именно в паре с Симсом. Они вдвоём успели сработаться, но так и не подружились. Белл не имел ничего против Лоуренса, но его немного задевала дружба Симса с Адлером.
Белл не имел никакого права ревновать, завидовать или требовать у Адлера в чём-либо отчёта. Никто не виноват в том, что Симсу повезло больше — пойдя на службу в ЦРУ, он так и остался с Адлером. А Белл оказался за бортом. Сам он не горел желанием становиться наёмником и впутываться в шпионскую паутину, но ради Адлера он в любую паучью яму с удовольствием влез бы. Но из этого ничего не вышло. После, несколько месяцев спустя, уже не от исчезнувшего Адлера, а от кого-то из своего командования Белл узнал — он не прошёл проверку, сомнительные пробелы в прошлом и тёмное происхождение не позволили ему вступить в ряды ЦРУ. А значит, и Адлеру он оказался не нужен.
Дороги разошлись. Судьба увела Адлера куда-то в иные пределы, в другие страны. Белл ещё долго оставался во Вьетнаме, воевал, получал ранения, дрался, дерзил начальству, творил всякую чертовщину, всё больше сходил с ума, пил, пока его, после череды взысканий и даже срока в военной тюрьме, не вышвырнули из армии обратно в мирную жизнь, где ему тоже не нашлось места. И последние, сколько там? Десять? Двенадцать? Последние годы Белл провёл в одиночестве. Где-то работал, под какими-то крышами засыпал в тоске и тревоге, скитался по задворкам Старого Света, избегал воспоминаний и вместе с тем жил только ими… И через много-много лет твой голос вновь меня встревожил.
В западном Берлине Адлер разыскал его так просто, словно это ничего ему не стоило. Словно он мог это сделать в любой момент, в каком бы мировом закоулке Белл ни скрывался. Было бы прекрасно, если бы не было так грустно. Лишь до сердечной боли знакомый голос в трубке телефона-автомата: «Нам надо встретиться. Есть дело».
Белл готов был ввязаться в любую авантюру. Ему было нечего терять. Какие бы услуги Адлеру ни потребовались, Белл пошёл бы на всё, только бы увидеть драгоценного друга. Хотя бы увидеть — в назначенном месте, в пустом замусоренном переулке, под накрапывающим дождём, в неверном свете фонаря. Адлер вышел из тени. Удивительно, но он ничуть не изменился, не постарел ни на год. Точно то же лицо с вязью тонких шрамов. Лишь немного изменилась причёска, да другие солнечные очки. Белла всегда умиляла и немного бесила эта выпендрёжная привычка даже ночью прятать глаза за дымчатыми стёклами. Беллу очень нравились его глаза, но он лишь считанные разы смотрел в них. Адлер предпочитал скрывать глаза ото всех. Это была своего рода защита, и Белл уважал и не пересекал зеркальную границу.
В рыжей кожаной куртке, лоснящийся, как выхоленный лев, Адлер выглядел ещё лучше, чем в прожженном вьетнамском камуфляже. Он был истинно хорош грубоватой и мужественной красотой, он был элегантен от природы своих саванн, и, конечно, правильно делал, что в подобающей обстановке западного Берлина был чист, наряден, выбрит и за метр пах одеколоном. Белл еще не видел его таким. Белл не видел его много лет, но с первого же взгляда ясно почувствовал, что всё по-прежнему. Вся его безумная любовь при нём, весь он у ног Адлера. Сердце охватывает огнём, разум туманится страстью и нежностью, всё внутри блаженно сжимается в предвкушении… Нет, только в несчастной, невоплотимой мечте. Впрочем, старое соглашение должно быть в силе. Если Адлеру спустя столько лет что-то понадобилось, Белл всё ему отдаст и конечно не потребует платы. Но всё же надеяться ему никто не запретит.
Адлер изящно щёлкнул дорогой зажигалкой, закуривая. Каждое его движение было исполнено актёрства. Мысленно падая и даже не пытаясь стереть с физиономии очарованную улыбку, Белл любовался им. Но сигарета… До носа долетел дымок, и Белл поёжился. Его покоробило какое-то смутное болезненное воспоминание. Потребовалась секунда, чтобы переступить через неприятие и втолковать себе, даже эта неприятная сигарета Адлеру к лицу.
Переулками, тёмными дворами и проходными подъездами Адлер повёл его на конспиративную квартиру, располагающуюся на берлинских окраинах, в скрытом от посторонних глаз складском помещении, забитом аппаратурой, оружием и всем, что ЦРУ необходимо для секретных операций. Там ждали другие агенты: Лоуренс Симс, тоже ничуть не изменившийся, и ещё двое — грациозная дамочка из МИ-6 — Хелен Парк, и Азулай, тоже приятный зверюга, в прошлом из Моссада, ныне из ЦРУ. Судя по разговорам, были ещё трое других, сейчас отсутствующих — Алекс Мэйсон, Фрэнк Вудс и Джейсон Хадсон, все из ЦРУ.
Опережая вопрос Белла, Адлер сказал, что от своего руководства поручил одобрение привлечь к работе именно его в счёт вьетнамских заслуг, знания русского, криптографических талантов и прочего. Это была команда Адлера в его новом деле, очень важном, большом и трудном. В кратких формулировках он ввёл Белла в курс: они должны в кратчайшие сроки выследить и остановить Персея — террориста на службе у Советского Союза. Всё очень серьёзно и опасно. Есть основания полагать, что Персей готовит грандиозную атаку.
Адлер представил Белла присутствующим и дал немного времени, чтобы осмотреться. Забытые ощущения и странные, незнакомые, но такие приятные слова: «будь как дома», «не стесняйся», «как дела», «тебе не мешало бы отдохнуть, выглядишь уставшим…» Да, это уж точно. Белл не помнил, как он провёл последние недели — должно быть, не просыхал не меньше месяца и, судя по безбожно исколотым предплечьям, алкоголем не ограничивался. Он чувствовал себя вымотанным донельзя. Всё тело болело, тряслись руки и, кажется, колотило от повышенной температуры. Двигаться получалось с трудом, ноги едва держали, голова временами кружилась и от любого резкого движения темнело в глазах. Мысли тоже ворочались в пустой и звенящей голове словно замшелые булыжники. Но он не хотел показаться Адлеру бесполезным слабаком. Хотелось быть нужным, хотелось, уж конечно, не прежнего, но хотя бы похвалы и ласкового слова.
Тем более что Адлер и так был к нему внимателен и заботлив, даже теперь говорил с ним, подбадривал, хоть и высказывал тактичные опасения по поводу видимого нездоровья. Белл заверил его, что всё в порядке. Белл помнил правила этой игры. Деликатность Адлера это аванс, и идёт он вовсе не от его доброты и великодушия. Рассел лишь выдаёт задаток, который Белл должен оправдать. И он оправдает.
Белл перекинулся парой слов с другими агентами. Все относились к нему немного настороженно, но в целом дружески. Вряд ли будут время и причины подружиться, но эти люди производили на Белла приятное впечатление. Уже хотя бы потому, что все они были связаны с Адлером, много лет работали с ним, уважали и знали его. Такие славные ребята, умные, красивые, настоящие, они-то уж действительно на своём месте, они полны сил и решимости… Каков же будет Белл, если, придя на обсуждение задания, первым делом завалиться спать в углу?
Итак, причём тут Белл? Адлер напомнил ему, что впервые они столкнулись с Персеем во Вьетнаме в шестьдесят восьмом. Да, Белл без труда отыскал в памяти то задание, на которое Адлер отправил его вместе Симсом. Операция «Сломанная челюсть», попытка применить ядерное оружие против вьетконговцев. На аванпост, куда была доставлена боеголовка, напали. Именно Персей попытался её выкрасть. Конечно, не лично, а послав туда своих людей — их было много и они были хорошо вооружены.
Бой был безумный, много американцев там полегло, но всё кончилось благополучно. Враг был разбит и залит напалмом, бомбу удалось уберечь и от взрыва, и от попадания в советские лапы. Белл активно участвовал в этих событиях, и Адлер просил его как можно подробнее рассказать свою версию. Адлер и Симс тоже там присутствовали, но их воспоминания не были столь отчётливы. Беллу же и впрямь казалось, что это произошло буквально вчера.
Сам себе удивляясь, словно поймав какое-то вдохновение и даже глаза прикрыв, он мог описать всё до выстрела, до вьетнамского вопля, до последней царапины, которую получил в той заварушке. Он мог бы с ещё большей, обжигающей, душераздирающей яркостью описать и то, что было после, когда они вернулись в лагерь. Но зачем смущать Адлера перед его почтенными коллегами? Белл лишь не отказал себе в жалобном и призывном взгляде, брошенном на Адлера. Рассел потрепал его по плечу, но за зеркальными стёклами очков глаза Адлера остались непроницаемыми.
От приятных воспоминаний Белла отвлёк Симс. Он тоже что-то припомнил… Да, он прав. Они не сразу отправились на аванпост Паракорд. Сперва им пришлось отойти от основной группы и сделать вылазку — источник сообщил, что в небольшом вьетнамском городке неподалёку удалось напасть на след советского агента. Действовать нужно было молниеносно, и Белла с Симсом высадили в районе, который необходимо было прочесать. Была поддержка с воздуха, но им вдвоём пришлось пробиваться сквозь полчища врагов.
Белл принялся через охватывающую голову боль и тошноту соображать. Да, что-то такое было… Красная дверь, советский штаб, двое убитых русских — агенты Персея, как теперь ясно, идущие по следу американской ядерной бомбы. И главная и единственная улика — журнал связи, папка с документами на русском, которую Белл сам поднял со стола. Эту самую папку Адлер теперь подал ему. Странно, но за двенадцать лет папка тоже не претерпела изменений, не поблёкла. Даже кровавый отпечаток ладони на ней казался не таким уж старым и затёртым, как если бы прошли годы — отпечаток ладони советского военного, убитого Симсом десять лет назад… Адлер сказал, что некоторые документы из этой папки так и не удалось расшифровать.
— Может, у тебя получится?
Белл лишь беспомощно пожал плечами. Голова раскалывалась, сил совсем не было, но Адлер, подтолкнув, подвёл его к столу чуть в стороне, не снимая рук с его плеч, усадил, попросил тщательно изучить документы на предмет чего-то, что прежде могло быть упущено. Белл не понимал, чего от него ждут, но тяжёлая рука Адлера в кожаной тонкой перчатке, впутывалась в волосы, гладила и утешала, так что Беллу осталось только открыть папку и всмотреться в плывущие русские строки. Но он действительно знал русский. Понимал обозначения, видел сразу суть… Перегнувшись через его плечо и так восхитительно близко прижавшись, Адлер перевернул несколько страниц, указал на лист с зашифрованным сообщением.
— Пора за работу, Белл. Я в тебя верю, удачи, — он ласково дёрнул Белла за ухо и отошёл.
Белл стал пялиться в строчки. Сознание рассеивалось, неимоверно хотелось спать, глаза слипались, но он неверной рукой взял чистый лист и карандаш. Отчего-то он знал, как действовать — выписать повторяющиеся последовательности, искать закономерности, делать предположения, исключать наименее вероятные варианты. Удивительно, но дело заспорилось в его руках. Головоломка буквально сама ему поддавалась — она была непростой, но словно бы смутно знакомой, виденной когда-то. В его голове легко возникал образ мыслей того, кто создавал этот хитроумный шифр. Белл не столько отыскивал новое, сколько повторял уже когда-то пройденный путь. Он даже увлёкся, несмотря на усталость, слабость и боль.
На работу ушла пара часов, и он взломал код, которым шифровалось послание. Это были всего лишь указания к действию: какое требуется оборудование и куда доставить груз. Сами технические названия приборов ни о чём Беллу не говорили, но были адрес в восточном Берлине и имя ответственного лица и связного — Антон Волков. Вставая из-за стола, Белл чуть не упал. Хелен Парк оказалась рядом и поддержала его. Она заботливо приняла у него результаты работы, коротко глянула на листы и тут же похвалила. Щедро роняя осторожные, жалеющие и оберегающие прикосновения, она погладила его по голове. Она была так нежна и деликатна, была такой хрупкой, грациозной и такой доброй к нему, что Белл ощутил, как на глаза наворачиваются слёзы.
Её мелодичный голос произнёс, что Беллу нужно поспать. Она как будто бы строго окликнула Адлера. Рассел тоже был здесь. Движением не таким мягким, а довольно решительным и даже грубоватым он оторвал Белла от девушки и повёл куда-то, крепко держа.
— Ты как, Белл? Вижу, тебе нездоровится. Нам нельзя попусту терять время, но пока Парк разрабатывает расшифрованную тобой информацию, пара часов у нас есть. Тебе бы полежать, — в его сильных руках Беллу было ещё лучше, ещё спокойнее, вот только он уже едва переставлял ноги.
— Только с тобой, — если бы не накатывающая темнота обморока, Белл не произнёс бы этой дурацкой фразы. Он подавился своим смешком и запнулся, но Адлер вновь удержал его, дотащил до маленькой полутёмной комнаты.
Это убежище было, по сути, большим гаражом, но при необходимости здесь можно было скрываться неделями. Было и это подобие спальни для самых уставших: среди коробок, стеллажей и всякого хлама брошенный на пол в углу матрас. Сложно было представить, чтобы здесь действительно спал кто-нибудь из этих сиятельных и роскошных агентов, но Беллу было всё равно. Тусклая лампочка едва освещала помещение. Едва Адлер выпустил его из рук, Белл упал.
— У тебя хорошо получилось с именем. Ты молодец. У нас впереди ещё много работы, но ты поспи часик, я разбужу тебя, не волнуйся, я буду здесь, рядом, — опустившись на одно колено, Адлер помогал ему улечься, поддерживал под голову, укладывал, словно ребёнка. Терять сознание Беллу расхотелось. Всматриваясь в лицо Адлера, он вдруг испытал короткую вспышку тревоги. Отчего-то при этом тусклом освещении Рассел не показался ему красивым. Словно на миг с глаз спала пелена, словно само собой применилось заклятие разнаваждения, и он показался чудовищем, злым, уродливым и жестоким. По сердцу пробежал ледяной ветерок страха. Внутри, в глубине сознания вдруг вспыхнула искорка догадки…
— Вот смотрю на тебя, малыш… — Адлер потрепал его по щеке, и всё мгновенно вернулось на свои места. Всё прошло. Сердце, не успев ускорить бег, снова застучало медленно и счастливо. Снова Белл почувствовал, что полон и согрет, что получил столь желанную похвалу и больше ему ничего не требуется. Любовь и нежность заливали изнутри, едва видимое лицо Адлера казалось чудесным. Адлер сел рядом и, не снимая с ладони кожаной перчатки, ещё погладил Белла по щекам.
Это было так хорошо, что вновь хотелось заплакать. Тянуло перевернуться набок и кольцом, словно лисьим хвостом, обнять Адлера, окутать собой и прикоснуться к его таинственной жизни, к его прекрасному звёздному существованию, бывшему для Белла недоступно далёким… Адлер достал из кармана своей куртки футляр со шприцем и закатал на руке Белла рукав. Долгий, но безболезненный укол, чудесная минута его продолжающейся близости, и вот уже Белл уплывал и терялся в шёлковой мягкости наркотического сна.
***
Так прошло три недели в самом начале холодной весны. Череда далеко не самых простых дней, но, может быть, лучших из всех, что отпущены, ведь на их протяжении Белл был полон своей запутанной любовью. Жизнь завертелась для него безумной каруселью. События откладывалась в памяти яркими пятнами среди чёрных провалов обмороков: залитые дождями берлинские улицы, синие ночные леса советской глуши и военные базы, солнечные тропические перелески, подвалы под Москвой… Как когда-то во Вьетнаме, Адлер отправлял его задания, но теперь они были намного дольше, сложнее и были бы намного интереснее, если бы Белл трезво воспринимал реальность. Но мысли у него постоянно путались. Это не мешало делу. «Пора за работу», и он чётко выполнял приказы Адлера, Вудса, Парк или Лазаря — шёл за ними следом, стрелял и дрался, взламывал компьютеры, собирал улики, падал, ранился и обжигался, чтобы подняться и пойти дальше. Но мысли путались. Иногда возникали галлюцинации — на всех телеэкранах, которые Беллу попадались, он видел кадры кинохроник вьетнамской войны. Люди, за которыми он охотился, агенты и доверенные лица Персея — те, самые которых Адлер выслеживал и убивал один за одним, казались Беллу смутно знакомыми. Всё вокруг было странно. Бросаемые искоса взгляды и недомолвки товарищей, да и многие прямые улики говорили о том, что Белл как-то связан с этим таинственным советским Персеем. Все словно подозревали Белла в предательстве, прошлом или будущем, но зачем же тогда его взяли в команду? Но главное, Белл сам не мог быть в себе уверен. Стараясь рассуждать логически, он признавал: у него провалы в памяти, он не знает своего прошлого. И эти непонятные слова русского мафиози Волкова о том, что Персей заинтересован в нём, Белле, и назначил награду за него, живого или мёртвого… Адлер уклонялся от ответов на эти вопросы. Ему это было просто, немного ласки, и Белл обо всём забывал. Но вскоре сомнения вновь возникали и тревогой вгрызались в сердце. Что-то было не так. Непонятные шуточки и тяжёлое, убийственное внимание Мэйсона и Вудса — словно двое волков, ей-богу, что Белл им сделал? Как только он подходил к разговаривающим, разговоры смолкали или становились нейтральными. Никто не отказывал Беллу в маленькой беседе, но во всех лицах, стоило присмотреться, он чувствовал скрываемое напряжение и фальшь. Даже Хелен, казавшаяся такой милой и любезной, что-то таила. Это тяготило. Белл чувствовал себя чужим и потерянным. Хуже всего к нему относился Джейсон Хадсон. Этот матёрый црушник Беллу открыто не доверял, чуть ли не грубил и вообще отказывался воспринимать всерьёз — относился к нему как к провинившейся собаке или предмету мебели. Хадсон постоянно обвинял его в чём-то, чего Белл понять не мог. Адлер защищал его от Хадсона, порой это у них доходило до ругани. Беллу было приятно, что Адлер за него борется, но он не понимал, в чём виноват. Попытки самому поговорить с непроницаемым Хадсоном ни к чему не приводили. И даже сам Адлер чего-то не договаривал. Временами Белл то там, то здесь ловил его на маленькой лжи. Он не смел ни в чём Рассела обвинить, но чувствовал себя обманутым и несчастным. Порой Адлер, запершись, долго и напряжённо говорил с кем-то по телефону, а потом отмахивался от Белла нелепыми отговорками про невозвращённые библиотечные книги или неоплаченные счета. Такие же долгие разговоры за закрытыми дверями Адлер вёл с Парк. Иногда бывало иначе: сам Белл, не зная, куда податься, уныло слонялся по конспиративной квартире, забредал куда-то вне зоны видимости и присаживался отдохнуть или же приближался к выходу. В таком случае он очень скоро начинал чувствовать, как ему буравит спину пристальный и холодный взгляд. Адлер не давал ему скрыться и сразу шёл за ним. Белл говорил себе, что это паранойя, въевшаяся в душу привычка к одиночеству. Ему хотелось надеяться, что коллеги относятся к нему хорошо, хотелось верить, что всё в порядке. Эта утешительная слепая вера действительно накрывала его, когда Адлер был рядом. Иногда Адлер отправлялся на задания вместе с ним, и тогда всё было замечательно. Белл чувствовал, что Рассел доверяет ему, они действовали как напарники, и тут уж действительно нельзя было сплоховать. Но чем дольше Белл проводил времени без Адлера, тем заметнее рвалась его связь с обманчивой реальностью. Возвращаясь на конспиративную квартиру, весь израненный, искорёженный и смертельно уставший, Белл чувствовал, что вот-вот исчезнет. Что-то внутри подломится, и он просто перестанет существовать. Оттого он, преодолевая боль, только ускорял шаги, спешил и твердил себе, что скоро будет спасён и излечен — стоит только увидеть Адлера, услышать его голос, и всё вернётся на свои места. Физическое состояние Белла оставалось тяжёлым. Он шёл бы на поправку, если бы не постоянные новые травмы и увечья. Но всё же по возвращении на конспиративную квартиру Азулай угощал его азиатской едой в картонных коробках. Хелен проводила ему краткий медицинский осмотр, засыпала в его ладонь горсть таблеток и отправляла спать, но сон всегда был слишком короток. Безумная гонка за Персеем не оставляла времени на отдых. Наверное, если бы не уколы, которые Адлер постоянно ему делал, Белл бы не мог держаться на ногах. Но дело было не только в уколах. Ещё больше Белл нуждался в его прикосновениях, в этой очаровательной фразе, за которой всегда следовал прекрасный и острый приступ любви, согревающей сердце, дающей ему силы и радость, дающей смысл всему, что он делает. — Вот смотрю на тебя, малыш… — и орлиная прелесть Адлера расцветала на глазах, заслоняла собой целый мир, враждебный и чужой. Пока Белл не заснёт, он сидел рядом, поглаживал по лицу и иногда даже снимал перчатки. Его близость, тепло и солоновато-карамельный человеческий запах, едва различимый за одеколоном, но всё же ставший Беллу таким родным и милым — всё это было по-настоящему. Иногда Белл замечал, что и он устал. Очень редко, но порой Адлер терял бдительность. Первые недели он сохранял грозный и неприступный вид, но постепенно и его силы истощались. Он-то работал больше всех, он-то уж точно не отдыхал и пребывал в непрестанном напряжении и собранности. Следил за каждым своим словом и жестом, за безукоризненным видом — во всём он был идеален. Но даже гениям иногда нужно спать. А он этого не делал. Иногда его защитные чары ослабевали. Порой Белл замечал его ссутулившимся, грустно сидящим, уставившись в одну точку. Конечно никто бы от него не услышал ни слова жалобы, он не позволил бы себе ни единого признака слабости… Но Мэйсон и Вудс вечно держались парочкой. Парк и Азулай между делом ворковали. Симс тоже держался поближе к Азулаю, который производил впечатление оплота надёжности и доброты. Хадсон проносился по конспиративной квартире как злой дух и исчезал. И может быть лишь потому, что Беллу хотелось смотреть только на Адлера, он видел его одного. Всё время курящего, задумчивого, одинокого. Рассел не позволял себе облокотиться на стол или потереть рукой лицо, очки скрывали его глаза и его душу. Единственное, что его выдавало — он не мог держать спину прямо. Белл не решался спросить, но со щемящей в сердце нежностью задумывался — тяжело ли ему? Есть кто-то в этом мире, кого он любит и кто ему дорог? В такие секунды ему становилось жалко, то ли Адлера, то ли себя, то ли каждого, кто однажды будет вот так безответно влюблён. — Вот смотрю на тебя, малыш… — Адлер со сдерживаемым вздохом усаживался рядом с ним на матрас, закуривал и не спешил сделать усыпляющий укол и уйти. Белл был благодарен за эти минуты относительно ясного сознания, когда можно было чуть двинуть рукой, чтобы прикоснуться к его прохладной коже. Адлер был таким близким и в то же время совершенно неизвестным, недоступно далёким, словно до него ещё были световые годы трудного пути. И даже ещё не пройдя этих неисчислимых километров, Белл чувствовал, что любит его. Словно именно его всю жизнь искал. Но ведь так и было? В такие моменты, когда он оставался с Адлером наедине, если был не слишком сильно измотан, внутри загоралась страсть, похожая на тоску, то ли по прошлому, то ли по будущему. После того, как Белл особенно заметно отличался на заданиях, Адлер был к нему внимательнее и нежнее обычного. Белл помнил, что это всего лишь заслуженная награда — ровно столько, сколько Адлер считает нужным отмерить, и бессмысленно надеяться на большее. Но робко надеялся — каждый раз, когда ловил короткие мгновения близости с Адлером, когда любовался им и зачарованно прислушивался к волнению собственного сердца. К его прекрасной куртке, к его рукам и сигаретам, к его мужественной красоте — всё внутри Белла тянулось. Пусть этой любви была отдана всего пара недель. Пусть и любви никакой не было. Но даже не слыша его заклинаний. Даже вне его подавляющего воздействия. Вне контекста, вне западного Берлина, вне Вьетнама, в который с каждым днём Беллу верилось всё меньше, вне Персея и великой опасности для всего мира. Белл не знал никого, кто мог бы стать ему дороже и ближе.
