Here's looking at you kid

Белл стал приходить в себя. Он не знал, сколько прошло времени, где он и что с ним, но потолок, который он видел над собой, казался ему светлым и милым. И весь этот новый мир ощущался дружественным к нему, ласковым и тёплым — особенно когда в окно просторной одиночной палаты заглядывало солнце. Несколько раз, разлепляя веки, Белл замечал на столике в углу стоящие в стакане странные розовые ветви. Белл не сразу припомнил название — саксаул. И как только припомнил, в голове начала привычным путём выстраиваться цепочка — значит, апрель, значит, пустыня, значит, кто-то им дорожит, раз в даже пустыне где-то находит хотя бы такие цветы. Белл почти постоянно спал. Его не могли растормошить ни уколы, ни капельницы, ни перевязки. Иногда он сквозь сон замечал присутствие врачей и порой ещё одного человека — кого-то высокого и тёмного. Тот подолгу сидел рядом, гладил Белла по голове, касался пальцев лежащей поверх одеяла руки. Белл чувствовал себя в безопасности, и оттого предпочитал не покидать уютной и целительной колыбели сна и блаженного неведения. Кошмары ему не снились — наверное, от лекарств, он видел только спокойные, долгие, беспредметные сны. Он поправлялся. Даже во сне и блаженном неведении Белл чувствовал, как организм приходит в норму. Боль ещё таилась в отдалённых уголках тела, но отовсюду её упорно изгоняли медицина, чистота и уход. О нём заботятся, его берегут — всё больше утверждаясь в этом чувстве, Белл был рад наконец открыть глаза. И ещё более рад, что его зрение почти восстановилось. Но он не торопился себя выдавать. Не так часто ему в жизни предоставлялась возможность отдохнуть, и он хотел воспользоваться ей по максимуму. От врачей и от того человека, что навещал его, Белл таился, но, оставаясь один, начинал вертеться, оглядывался и, насколько позволяла капельница, совершал крохотные, в несколько шагов, прогулки по своей палате. Желанный путь вёл до окна. А там пустынный берег, какие-то ангары и постройки, но главное, над ними и повсюду — широкое синие море. Белл узнал его — Аральское. И как только узнал, боль вернулась, прошлась нарезом по затянувшемуся — напоминанием об Адлере. Что с ним? Но Белл не дал тревоге разбередить сердце. Всё с этим псом в порядке. Ведь он просил Персея не причинять ему вреда. Но к состоянию безмятежности было уже не вернуться. Когда тот тёмный человек снова пришёл, Белл встретил его несмелой улыбкой. Маленькое расследование было уже проведено. Память Белла теперь функционировала относительно чётко, и он припомнил, что Персей упоминал о Кузьмине, который хотел заполучить Адлера. Белл коротко расспросил одну из медсестёр, что делала ему перевязки, — та, тревожно вздохнув, подтвердила, что Виктор Кузьмин у них тут главный на острове. На острове Возрождения. На секретном биохимическом полигоне — это удалось частью выудить из памяти, частью выспросить. С желаниями Кузьмина Персей считался, а значит, этот Кузьмин фигура важная. Если он достоин уважения Персея, то Белл и тем более сочтёт его своим товарищем… Теперь Белл впервые ясно взглянул на него. Сразу пугал и настораживал слепой белый глаз, перечёркнутый шрамом. Под ним лицо Кузьмина было скрыто респиратором. Открыты были только увитые сизыми татуировками предплечья — было в них что-то грозное, громоздкое и мощное, как поднятом забрале плотных чёрных доспех. От его решительных движений и внушительной фигуры веяло опасностью и силой, жестоким и беспощадным ураганом, сметающим всё на своём пути. Но в то же время здесь и сейчас он был тих и осторожен. Белл понимал, что бояться нечего, и всё же немного растерялся. Видимо, у него с этим человеком в прошлом было что-то общее, что-то важное… — Здравствуй, Виктор, — Белл решил, что будет верным, если первым пойдёт на контакт и покажет своё расположение. Видимо, Кузьмин усмехнулся под маской. Усаживаясь на стул рядом с постелью, он едва слышно зафыркал. Мало что в нём могло выдать его настрой — один только правый глаз, живой, голубой и внимательный, которого ему явно хватало, чтобы видеть больше, чем большинство людей видят двумя. — Привет, Юра. Это не твоё настоящее имя, но я раньше тебя так называл. Если ты не против… Я рад, что тебе лучше, — он взял Юрину ладонь в свои забитые перстнями пальцы и чуть пожал. Его прикосновение было теплым, сухим и твёрдым, казалось, подушечки совсем не чувствительны и жестки как дерево. Белл на пожатие не ответил, и Кузьмин, ещё немного подержав его руку и пощупав запястье, положил её обратно на покрывало. Белл примирительно пожал плечами. Пусть называет как угодно. Белл уже вспомнил своё первое, настоящее имя из болот и лесов, но и теперь оно ему не нравилось. Да и это неловкое американское «Белл» — разве подходит ему? Если всерьёз задаться этим вопросом и попросить у сердца ответа, оно тут же спешило предоставить грустную догадку — больше всего его трогало, больше всего завораживало и звало, когда Адлер обращался к нему с этим английским словом «kid». Ребёнок, парнишка, малыш, если обратиться к словарю. Адлер, наверное, вкладывал в своё обращение значение снисходительности и лёгкого пренебрежения. Но Белл слышал в этом слове особую ласку, признак близости… — Что с Адлером? Где он? — Белл не стал откладывать. Если Виктор друг ему, зачем скрывать от него то, что действительно беспокоит? Виктор коротко кашлянул и отвёл взгляд. Видимо, он ждал этого вопроса и всё-таки был им задет. — С ним всё в порядке. Он здесь, неподалёку, в другом корпусе. Мы его подлатали, хоть он того не стоит. Персей передал мне твою просьбу. И я знаю, что они с тобой сделали. Этот… — Виктор на силу удержался от крепкого слова, — Адлер сам всё растрепал. Не под пытками, нет. Его скорее пытать надо, чтобы он заткнулся хоть на минуту… — даже на невидимом лице Виктора как будто проступило горькое выражение, — Значит, ты действительно веришь, будто Адлер — твой приятель? Что ж, это не так, и мы все это знаем. Я ничего ему не сделаю без твоего ведома. Да, я и пальцем его не трону, но если бы ты знал, чего мне это стоит… Белл хотел было спросить «чего?», но вовремя сдержался и обошёлся коротким вздохом. Не стоит сейчас акцентировать внимание на Адлере. Как не стоит просить с ним встречи. Конечно, необходимо самому убедиться, что с Расселом всё хорошо, но так же можно и положиться на слово того, кто, похоже, является Беллу другом… — Ты меня совсем не помнишь? — хрипловатый голос Виктора прозвучал печально, но без упрёка. — Нет. Я помню Персея и что-то из своей прежней жизни, но только обрывки. Что-то из детства, из армии, — Белл опустил глаза, надеясь, что не будет выглядеть виноватым. Ведь в чём он виноват? — Мы с тобой были друзьями? — Да, — на этом слове Виктор дёрнулся, словно хотел совершить какое-то движение, но остановил себя. Он помолчал минуту, встал, сложив руки на груди, прошёлся до окна, снова вернулся к стулу. Нельзя было сказать, что он волнуется, но он зачем-то тянул время. — Что ж, ладно. Наверное, не стоит на тебя сразу всё вываливать, но я не смогу притворяться. Сейчас для тебя это прозвучит дико. Я не хочу тебя пугать и не стану торопить, я не сделаю тебе ничего плохого. Ты можешь полностью мне доверять. Я хочу быть честным с тобой, хочу, чтобы ты понимал суть, почему я здесь и почему так к тебе отношусь. Ты мне очень дорог, Юра. Мы были намного больше, чем друзьями… Ладно, не буду тебя смущать, — видимо, сам смутившись, Виктор поспешно поднялся, легко погладил Белла по голове. А затем, отведя руку, замер, помедлил секунду, и снова погладил, на этот раз обведя контур лица. Он ушёл. Белл остался сидеть, чувствуя жжение на месте его прикосновения. Понять эти слова можно только одним образом. Белл сразу их понял, но только несколько секунд спустя начал заливаться краской. Вот это да. И этот опасный зверь был его любовником? И насколько всё было серьёзно? Белл понятия не имел, и оттого только перевёл дух и невесело усмехнулся. Но если такой человек просит о доверии, значит, ему действительно стоит довериться. Ничего иного Беллу не остаётся. Да и что иное может быть? Он дома, он там, где должен сейчас находиться, на своей стороне, и этот жуткий Виктор, похоже, к нему привязан. А что сам Белл к нему испытывал? Сейчас внутри не было абсолютно ничего. Только лёгкая опаска, связанная с тем, что скрывается под этим его намордником… Но мысли сами собой перескочили на Адлера. Адлер — вот кого Белл любил и явственно чувствовал это даже сейчас. Стоило нарисовать в голове его образ, и на сердце теплело. Неужели настолько действенным оказался проклятый фокус с промывкой мозгов? Нет… Как ни грустно, но Белл теперь понимал, что дело не в этом. За последние несколько дней и ночей он всё обдумал. Вернее, это был вопрос из тех, над которыми следует биться годами, размышлять по мере взросления и личностного развития, в череде сменяющихся лет и декораций — Белл понимал и это, но всё же спешил с выводом. Сама постановка вопроса уже сейчас говорила о его важности. Дело в самом Адлере. Пусть Адлер злодей и обманщик, пусть не сделал ничего, за что его стоило бы полюбить. Но ведь любят не за что-то. Не за какие-то услуги и подарки, иначе бы сейчас в сердце что-то осталось к этому Виктору, который, слава богу, ничего не требует. А Адлер… Он требовал так много и ещё больше отобрал. Беллу стоит ненавидеть его. Но едва ли удастся. Что-то в нём есть такое, что покорило раз и навсегда, и этого не отменить. Белл хотел его увидеть так сильно, что тянуло в окно выскочить. Белл чувствовал, что ему самому необходимо убедиться, что с Адлером всё в порядке, что он не страдает. Белл хотел утешить его и подбодрить, уверить, что не бросит его. Это казалось первостепенным. Его волновал и радовал тот факт, что Адлер где-то совсем рядом, быть может, в соседнем здании. Адлер теперь надеется на него и, наверное, хоть и тайком от своей гордости, но молит судьбу, чтобы она и Белл в её лице не побоялись за него вступиться. Вот теперь они с Адлером действительно связаны. Теперь Адлер зависит от него в той же степени, в какой Белл зависел прежде. Может, это всё-таки желание отомстить? Нет… Белл не хотел ему зла. Но иллюзорная власть над Адлером всё же льстила несчастному самолюбию. Впрочем, у Белла здесь никакой власти нет. Его власть лишь в том, как долго он сумеет испытывать терпение Кузьмина. Но, с другой стороны, Виктор просил о доверии, и главная благодарность, какую Белл мог ему оказать, это быть с ним честным… На следующий день Белл впервые вышел из своей палаты. Виктор был рядом, на расстоянии метра, готовый в любой момент подхватить, поддержать и отшвырнуть с дороги любое препятствие. Около него Белл действительно чувствовал себя в безопасности, хоть и замечал, с каким ужасом и почтением все прочие расступаются перед Кузьминым. Вопрос о том, что же такого Белл сделал, чтобы так ловко и надёжно приручить этого зверя, вставал в голове, но ответ приходил сам собой: а что Адлер сделал? Чёртов Адлер. Белла так и тянуло заговорить о нём, попроситься к нему, но это было бы недальновидно, нагло и жестоко по отношению к Виктору. Виктор выводил его на прогулки, с каждым днём всё более длительные. В хорошую погоду они обходили остров, бродили по территории, Виктор всё показывал и объяснял назначение построек. Иногда в закатный час они выходили посидеть на берегу. Виктор курил и упорно предлагал ему, но Белл отворачивался и прикрывал нос чашкой от термоса с чаем. Едва только Виктор услышал о том, что Беллу не нравится сигаретный дым, и это прекратилось. По всему острову вышел внезапный запрет, дозволяющий курение только в строго отведённых местах. Виктор был сдержан и немногословен. Стоило кому-то постороннему вклиниться и обратиться к нему, или просто неудачно попасться ему под ноги, и он тут же свирепел и становился страшен. Он не произносил ни одного лишнего слова, не терял величественного спокойствия, но от его фигуры веяло такой убийственной силой, таким ледяным гневом, что невозможно было не струхнуть. Но как только он снова поворачивался к Беллу, он непостижимым образом смягчался. Так и Белл оказывался в зоне отчуждения. Он мог перекинуться парой слов с попавшимся служащим или часовым, но все встречные спешили испариться. То ли он сам в прежней жизни был извергом, то ли Кузьмин всех поголовно застращал. Виктор ни в чём его не ограничивал, и всё же без его молчаливого конвоя Белл на улицу почти не выходил. Белл не то что бы опасался, но что-то подсказывало ему, что так и будет: случайно или не случайно он окажется возле здания, где содержится Адлер. Виктор непременно об этом узнает, и тогда… Что тогда? Как-то раз Виктор принёс ему ворох газет, скопом доставленных с большой земли — советских, американских и даже английских. Белл с интересом прочёл о том, что происходит в мире, о том, как Америка всеми силами переводит стрелки, а СССР воинственно взывает к справедливости. В поражённых и уничтоженных американской агрессией европейских странах активно зашевелились коммунистические движения. Во многих городах шли демонстрации и протесты, а кое-где уже совершился бескровный — по словам просоветских газет, и праведный переворот. Все шло так, как Персей и планировал. Адлер при помощи Белла нарушил его агентурную сеть, но у Персея имелась про запас другая. Но всё это Белла не очень трогало. Вернее, трогало, конечно, ведь дело Персея было его делом. Как только он придёт в норму, он снова возьмётся за работу, отправится, куда Персей скажет, и будет доказывать, что не зря был прощён. Светлое и честное будущее, которого они хотели для своей страны, для всего мира стало на шаг ближе. Стал, наконец, явственно виден результат работы, надежды, веры и жертв многих благородных, отважных и вместе с тем простых и понятных людей… Белл хотел так думать, но глупо было себя обманывать. Адлер — вот что его сейчас беспокоило. Белл думал о чём угодно, пытался читать, садился за вычислительную машину или брался разгадывать шифр, но очень скоро мысли перескакивали на Адлера. Сердце по нему тосковало с каждым днём всё острее. Хотелось его увидеть — до того сильно, что ночами казалось, будто простыня горит, и в груди было маятно. Он находился где-то рядом, но Белл не мог ни слова ему сказать. Это всерьёз мучило. Белл всё собирался, но никак не находил решимости заговорить об этом с Виктором — что будет, если Кузьмин разозлится? Быть может, он столь добр, лишь пока Белл играет по его правилам. Самовольная же или тайная попытка увидеться с Адлером не только грозит расправой над Расселом, но и потерей доверия, которое ему оказывает Виктор. А здесь уже рукой подать до предательства: или Белл на стороне Персея, или на стороне ЦРУ. Миндальничание с Адлером и так держит его в шаге от пропасти, он ведь он столько всего натворил… Товарищи понимают и берегут его психику, но если он станет у них за спиной любезничать с врагом, это будет действительно предательством и подлостью с его стороны. Свою сторону Белл уже выбрал — он за Персея, и никак иначе. Так прошла почти неделя. На ее исходе Виктор забрал его из лазарета и привел в одно из зданий на краю острова, в административный и жилой блок. Белл уже знал, что там находится кабинет Виктора. Там было место только для начальства. Возможно, подразумевалось, что и Беллу придётся там жить, с ним вместе. От этой мысли по спине пробегал зыбкий холодок. Виктор не был Беллу неприятен, его доброта вкупе с покоряющейся свирепостью подкупали. Сразу открывшись, он больше ничем не выдавал своих чувств, не делал ничего, что могло бы Белла покоробить, смутить или напугать. Он был словно огромная немецкая овчарка, с которой не страшно оставить младенца наедине. Единственное, что Белл ощущал, это его взгляд, всегда слишком долгий и тихий, чтобы быть ничего не значащим. Но неловкости не возникало. Белл был благодарен за это, за истинное положение вещей и за казавшийся неограниченным запас времени, что был дан и ему, и Адлеру. Виктор привёл его в свою берлогу, как он это называл. Казённое помещение без всяких признаков уюта, но с морем за окном и с полкой книг. Пока Белл осторожно осматривался, Виктор стал возиться с каким-то прибором в углу. Вдруг пролилась музыка. Белл замер и улыбнулся. Старый русский романс показался знакомым и трогательным, словно повесть Чехова — берясь за каждую, Белл вспоминал, что будет дальше, но с удовольствием продолжал читать. Слова песни складывались в печальную и светлую историю. Она была глубинно русской, такой невозможно далёкой, буквально противоположной Адлеру — американцу до мозга костей, обольстительному и насквозь фальшивому, курящему дорогие сигареты и улыбкой прожигающему сон насквозь. Все эти милые, устаревшие, из прошлого века девичьи стенания отскакивали от Рассела, словно магнитики с одинаковым полюсом, и всё же… Совершенно чужеродная природе Адлера песня была всё равно о нём. Белл зачарованно вслушался, вздохнул и опустился на попавшийся стул. Виктор явно искал его взгляда, но Белл опустил лицо. Наверное, эта песня что-то значила, но она не могла напомнить ему прошлом. Она лишь острее и прекраснее делала настоящее — «Проходит только время золотое, зачем же мой желанный не идёт…» В самом деле, он измаялся. Предвещающий скорую встречу последний куплет делал только больнее. Он окончательно разбередил рану, вернее, лишь царапину на сердце, но было ощутимо — до того, что в уголке ещё не до конца зажившего глаза стало горячо. Лишь когда музыка закончилась и сменилась уютным шуршанием пластинки, Белл заметил, что Виктор подсел рядом — близко, но не касаясь. Он снял с лица респиратор. Белл не сказал бы, что его лицо настолько ужасно, что его необходимо скрывать. Конечно, в этой изломанной путанице борозд и шрамов нет ничего красивого. Но нет и ничего позорного. Эти шрамы тоже говорили о силе, стойкости и мужестве. Их тоже стоит носить, как грозные регалии. Во всяком случае, у Белла в голове не возникло никакого диссонанса, он легко мог представить положение вещей, при котором он любил бы этого человека, благодарно и преданно, с тайной жалостью, но и с безмерным уважением и преклонением — пусть и не так, как это делает Виктор, не столь самоотверженно, не столь бескорыстно… Но такому положению вещей фактом своего существования противоречил Адлер. Снова Адлер! Как же он им мешает… — В шестьдесят восьмом я попал в плен к американцам. Меня допрашивал Рассел Адлер. Это он меня изуродовал, — Виктор повернул лицо к Беллу и к свету, давая как следует себя рассмотреть. Беллу было очень жаль, он растерянно охнул и несмело положил руку Виктору на плечо. И всё-таки в глубине души он был коварно рад, что разговор вернулся к Адлеру. — Адлеру ведь тоже физиономию не просто так разукрасило. В шестьдесят седьмом, до того, как мы с ним столкнулись, он гонялся за Персеем во Вьетнаме. Не знаю, что именно там произошло. Персей как-то рассказывал, что был устроен взрыв. Адлер пострадал. На мне — отыгрался, хоть я тогда о Персее и не слышал. И мне пришлось намного хуже, как видишь. Белл слушал, затаив дыхание. Он постарался припомнить, носил ли Адлер в его воспоминаниях о Вьетнаме шрамы? Нет? Впрочем, какая разница. Наверное, что-то среднее, ведь вживлённая в сознание Белла картинка была составлена из кусочков: чёрно-белых фотографий Адлера времён Вьетнама — молодого, нежного и изящного, и Адлера настоящего, не менее шикарного, но тщательно прожившего на земле все сорок три года. Сердце отозвалось лёгкой обидой, похожей на шёлковый упрёк: ему Адлер говорил другое. Как-то раз в берлинском убежище Белл набрался храбрости и спросил его. Адлер как всегда играл и актерствовал: «Ты про это? Неужели так заметно?» Рассел сказал тогда, что получил эти шрамы, столкнувшись с тигром в малазийских джунглях. «Ты бывал в схватке с тигром, Белл?» Да, бывал. «Но человеческий разум взял верх над животной яростью». Сколько же Белл ещё всего не знает… Меж тем, Виктор продолжал: — Он меня долго пытал, я это помню и он это помнит. Много лет я мечтал ему отомстить. Я ведь после него ещё семь лет в советской тюрьме сидел — подозревался в шпионаже, то же мне. Адлер, когда здесь узнал меня, здорово перепугался. Оно и понятно. Он-то думал, что на волоске висит. Да так и есть по сути. Он стал вопить, что, мол, ты считаешь его своим другом. Что тебя зомбировали, и ты перед ним как собачка на задних лапках, что по одному его указу ты хоть гавкать, хоть мяукать станешь… — голос Виктора креп и тяжелел, наливался ядовитой горечью. Белл счёл верным подсесть к нему поближе и прижаться к его плечу с едва слышным, но едва ли соответствующим истине «это неправда». Не совсем правда. Виктор не сделал никакого угрожающего жеста, но Белл ощутил в его подавляемой дрожи отголосок, словно вибрацию от скрываемого рыка его бессильной ярости и ревности. — Да ты не переживай. Я ему ничего не сделал, пока. Хотя очень хотел. Я только лишь пару раз с ним побеседовал. Нужно же было узнать, что они с тобой сотворили, как заставили тебя убивать своих. И знаешь, как эта падаль выразилась? Будто ты меня на куски порвёшь, если я хоть пальцем его трону. Ты. Меня. На куски. Во даёт. Натрепал всякого. Вертится, как уж на сковородке, иного-то выхода у него нет… Ему я не верю, но я хочу от тебя услышать, Юра. Насколько это серьёзно? — Я не знаю… — Белл спрятал лицо в его колючем, солёном и жёстком от вечного морского ветра плече и закрыл глаза. Чувство вины стискивало горло. Он был уверен, что не заслужил и никогда не заслужит подобной доброты. Но что же ему делать? Сказать, что Адлер ему безразличен? Это будет ложью. Если бы Виктор не был так честен, если бы он убил или замучил Адлера и поведал об этом постфактум, разве бы Белл не возненавидел его? Нет. Ненависти в сердце не было, совсем, ни к кому. Было много любви, прощения и нежности, но все они были посвящены другому. И Виктору, если он будет груб, требователен и вероломен, не достанется ничего, кроме сломанной игрушки. А ему, видимо, нужна целая, исправная. Нужна послушная и доверчивая. Благодарная и восхищённая, на всё готовая, в том числе мяукать и тявкать уже по его, великодушного и благородного хозяина, слову… Наверное, он очень умный. Или очень наивный. — Ты не волнуйся, Юра. Мы с этим справимся. Мы тебя вылечим и эту чёртову программу взломаем. Я на всё ради тебя готов… — даже странно, что их мысли так схожи и так противоположны. Белл почувствовал, как жёсткая ладонь невесомо гладит его по щеке. Белл подался бы ей навстречу, поймал бы губами за палец, но разве это не будет обманом? Фальшивой платой за доброту, за жизнь Адлера? Нет, Виктор не заслужил того, чтобы им играли и манипулировали. К тому же, он наверняка Белла раскусит… Нет, если когда-нибудь Белл захочет к этому человеку приласкаться, то это будет исключительно искренний порыв. Но сейчас он не может. Сейчас он в плену. — Я хочу его увидеть. — Хорошо. Пойдём. Путь был совсем недолог. Когда они вышли на улицу, Белл почувствовал, как на его плечо легла тяжёлая рука, но она только направляла и поддерживала. — Он был серьёзно ранен, теперь выздоровел, но врачи говорят, что ему пока лучше лежать. Но скоро мы его переведём в камеру. Ну или выпотрошим, — последняя реплика Виктора прозвучала с едва различимым невинным лукавством. Белл послушно усмехнулся. — Давай пока с этим не торопиться. Виктор только хмыкнул. Они дошли до здания, где, как Белл и думал, содержались больные. Виктор кивнул охраннику у дверей. Они поднялись по лестнице, прошли по длинному коридору. Каждый шаг отдавался в груди Белла эхом. Рука Виктора переместилась с его плеча под лопатку, и это, наверное, обозначало ободрение, а вовсе не настойчивую близость. И всё же Белл боролся с желанием стряхнуть с себя эту лапу. Белл знал, что бояться нечего, и всё же сердце у него колотилось. Словно перед долгожданным свиданием с тем, в ком ты нисколько не уверен, но всей душой надеешься — было волнительно до дрожи, до выступающей на лбу испарины, до предательской слабости в коленях. Адлер ничего ему не сделает, но момент, когда Белл, наконец, увидит его, казался таким страшным и чудесным, что всё внутри замирало… Виктор открыл одну из дверей и первым вошёл. Палата была намного меньше той, где лежал Белл, и даже без окна. Разве можно держать человека несколько недель в закрытом помещении? Белла возмутила эта мысль, но он тут же вспомнил, в каком мире живёт. Можно и не такое. Адлер ещё очень дёшево отделался. Рассел лежал на узкой койке. Обе его руки были прикованы наручниками к железным поручням, идущим вдоль кровати. Как долго его так держат? Наверное, ему трудно сутками находиться в одном положении. Он выглядел здоровым. Даже отъелся немного и цвет лица, хоть и отличался бледностью, но говорил о нормальном состоянии. Он заметно оброс, и это шло к нему. Но главное, на его лице не было солнцезащитных очков. Его глаза не умели лгать, и оттого он прятал их, защищался дымчатым стеклом от всего мира — теперь Белл понимал это. Впрочем, вполне возможно, что дело всего-навсего в плохом зрении. Белл видел его глаза всего пару раз. Или вообще ни разу не видел? И теперь не узнал их. Если бы на лице Рассела оказались любые другие глаза, Белл не заметил бы разницы. Но всё же какое-то смутное воспоминание говорило об их стеклянисто-голубом цвете, о разрезе век и белёсых ресницах… Его глаза вспыхнули как у рыси. Белл встретился с ними, поймал их дикий блеск и сбился с дыхания, едва сдержался — сам не знал, от чего, но потребовалось большое усилие, чтобы одёрнуть себя от какого-то непоправимого шага. В глазах Адлера и на его лице отразились и ярость, и бессилие, и радость, и мольба. Он не был похож на себя прежнего. Ни тени былого спокойствия и тигриной вальяжности, жгучего берлинского бархата в каждом жесте и слове — того самого, что в нём подкупало. И всё-таки это был он. Испуганный, издёрганный и немного надломленный, но полный бешеных сил, словно лисёнок, жаждущий драться, изворачиваться, царапаться, хитрить, только бы вырваться из капкана, даже если придётся отгрызть себе лапу. Он всем телом рванулся навстречу, попытался сесть, но звякнувшие наручники не дали ему, и он упал обратно. С его лица давно слетела прежняя маска самоуверенности и крутости. Теперь весь он был подвижен, шумно дышал, словно и впрямь его жарили на медленном огне. Он прожёг Белла взглядом, после чего с упрямой злобой уставился на Кузьмина. — Пусть он уйдет, — голос Адлера тоже потерял прежние низкие и мягкие интонации. Да и чужой — или родной? — язык, от которого Белл успел отвыкнуть, резанул слух. Повисла долгая напряжённая пауза. — Виктор, всё будет в порядке, — Белл повернулся к Кузьмину. Тот ещё несколько секунд буравил Адлера ответным убийственным взглядом, после чего нехотя двинулся к выходу. — Ладно. Я буду рядом и вернусь через пару минут, — голос Виктора походил на тихое рычание. Сейчас он производил как никогда величественное впечатление, но где-то в глубине этой роковой мощи пряталась что-то беззащитное, хоть тоже заряженное огромным запасом прочности, но всё же. Беспомощное. Едва дверь за ним прикрылась, как Адлер с шумом выдохнул, нервно рассмеялся и зашевелился ещё более активно. — Господи, Белл! Если бы ты только знал, как я рад тебя видеть! — он продолжал бесполезно рваться и греметь оковами. — Иди сюда. Ну, подойди поближе, малыш, пожалуйста. И Белл пошёл. Он не мог оторвать от Адлера глаз, хоть не понимал, что же в нём такого непостижимо красивого, особенно сейчас, когда Адлер встрёпан, нечист и явно измучен слишком долгим лежанием. Его светлые волосы, его кожа, частички и детали из которых состояло его тело, самое обыкновенное, такое же, как у всех… Но в нём одном всё содержало какую-то притягательную магию. Неизъяснимую благость. Голова у Белла сама собой склонялась на бок, а всё внутри сжималось от болезненной нежности и тоскливой тяги к нему прикоснуться. — Вот так, да, малыш. Ты можешь меня освободить? Можешь расстегнуть наручники? — У меня нет ключей, — собственный голос звучал так, словно Белл не мог дышать, хоть он дышал полной грудью. Дышал и притом боялся и жаждал уловить чутким носом частичку жаркого человеческого запаха, исходящего от Адлера. Английская речь снова легко легла в его уста, а это милое, коротко бросаемое Адлером «kid» окончательно превратилось из ничего не значащего слова в символ непорочной страсти. — Да брось, Белл, ты такую ерунду и скрепкой вскроешь, я же тебя знаю, — голос Адлера после явного приложенного им усилия снова обрёл глубинные бархатистые нотки. От этого звука у Белла всё внутри сжималось и горячело. — У меня и скрепки нет, — Белл почти не слышал, что говорит. Где-то на краю сознания рационализм твердил, что, разумеется, он не станет Адлера освобождать. Однако ноги, не решаясь сделать ещё одного настоящего шага, не отрываясь от пола, как будто подползали всё ближе. — Ну так поищи что-нибудь другое! Вот там, в ящике с медикаментами наверняка найдётся какая-нибудь железка. — Ты же мне сразу в горло вцепишься… — Нет! — Адлер уж совсем яростно дёрнулся и, видимо, поранил и без того стёртую кожу запястий, — ну что за глупости, малыш? Может, я и хотел тогда, на Дуге, когда понял, что ты предал нас. Но как бы ты поступил на моём месте? Малыш, ведь из-за твоего упрямства пол-Европы накрыло ядерным облаком. Миллионы людей погибли, целые города разрушены. Ты перечеркнул всё, над чем мы работали, всё, чем я долгие годы жил. Разве я не имел права разозлиться? Впрочем, я понимаю. Тебе тоже пришлось трудно. Когда ты осознал, как с тобой поступили, ты хотел отомстить мне за то, что я обманывал тебя. Но ведь сейчас ты здесь. Белл, я знаю, что до сих пор жив только потому, что твои прежние соратники тебе верят. Черт, я не представляю, как тебе удалось их одурачить, но ты гений. Вот смотрю на тебя, малыш… Эта фраза не должна была иметь никакого влияния, но Белл почувствовал, как лёгкий ветер подхватывает его и толкает вперёд. Он приблизился и присел на край кровати. Адлер встретил это радостной улыбкой, в которой ощущалось что-то прежнее, нежное. — Ты единственный человек здесь, который не желает мне смерти. Если бы не ты, этот одноглазый упырь с меня бы живого кожу содрал, я знаю. Я ценю тебя, Белл, ценю то, что ты для меня делаешь. Если бы я раньше знал, какой ты на самом деле… — должно быть, у Адлера была заготовлена целая речь, красивая, убедительная, логичная и последовательная, но нервы у него не выдерживали, он спешил и сбивался. Действительно, Виктор мог вернуться в любую минуту, а у Адлера была всего одна попытка, чтобы потоком слов опутать и приковать к себе свой шанс на спасение. Белл держал это в голове и просил себя не верить фальшивым словам, продиктованным необходимостью, а никак не искренностью. И всё же он сидел и зачем-то слушал эту прекрасно и волнующе звучащую ложь. Глаза Адлера не умели лгать, но даже они сейчас участвовали в его игре — зажигались, гасли, распахивались, умоляли в такт глухим переливам его голоса. Белл не верил ему, но чувствовал над собой его непостижимую власть. — Чёрт, мне так жаль. Мне правда ужасно жаль, что мы друг друга не поняли и что всё так получилось. Но ничто ещё не потеряно, Белл. Ты жив и я жив, и мы всё исправим, потому что… То, что между нами, между тобой и мной — это неподдельное. Да, сперва ты был моим заданием и я тебе нарочно голову морочил, но потом мы с тобой стали настоящими друзьями, ведь так? Я ужасно с тобой поступил, но в итоге мы стали действительно близки. Я знаю, малыш, ты любишь меня. Это не удалось бы вложить внушением. Пожалуйста, развяжи меня… — Даже если я это сделаю, за дверью ждёт Виктор. И мы на острове среди моря, в глубине Советского Союза, если ты не в курсе, — Белл чувствовал, что его защита ослабевает. Хорошо, что Виктор рядом, иначе бы… Иначе что? Всё биение и трепыхание такой близкой и обольстительной жизни кружило Беллу голову, опутывало его, накрывало, клонило к земле, тянуло к бездне. Не в силах больше сопротивляться этой тяжести, он подался вперёд, опёрся на руки и опустил голову Адлеру на грудь, прижался щекой к тому месту, где под застиранной хлипкой тканью больничной рубашки колотилось бешенное сердце. Адлер был очень горячим и пах зверем. Его грудная клетка поднималась и опускалась с резкими перебоями. Белл закрыл глаза. Он чувствовал свою любовь, словно она была ножом у него в спине. — Да я знаю. Я это только для того просил, чтобы погладить тебя, малыш. Как ты хорошо сделал, что прилёг. Спасибо. Я очень по тебе соскучился. Ты даже не представляешь, как… — под грузом головы Белла он немного успокоился и перестал дёргаться. Он задышал ровнее и его голос в полной мере вернул всю их берлинскую горькую патоку и мёд. — Слушай, Белл. Конечно, очень скверно, что из-за тебя погибли Мэйсон, Вудс и все наши ребята. Но в остальном ты не виноват. В смысле, что Персей взорвал бомбы — ты ведь мог ошибиться с местом запуска. Как бы там ни было, я что-нибудь придумаю, я смогу тебя защитить. Если ты вызволишь из советского плена агента ЦРУ, тебе это зачтётся. Я никому не позволю причинить тебе вред. Нам нужно отсюда выбираться, малыш… — Кому выбираться, о чём ты… — как бы чудесно ни звучал голос Адлера, но голос разума оказался сильнее. Белл не мог слушать этот бред. С тихим стоном он оторвался от Рассела, снова сел и закрыл лицо руками. — Так что же, Белл? Ты позволишь этому хмырю меня освежевать? У него наверняка терпение на исходе, да и ты долго ли протянешь? Думаешь, они всерьёз доверятся тебе после того, что ты сделал? Нет, Белл. Иного выхода у нас нет. Если ты поможешь мне, ты обречён, тебе нельзя здесь оставаться. Ты должен организовать наш побег. Наверняка это будет непросто, но я верю, ты справишься. Мы выберемся из этой передряги, и всё будет иначе. Теперь я знаю, чего ты стоишь, Белл. Мы всегда будем вместе. Я тебя никогда не оставлю. Ты ещё не знаешь, каким благодарным я могу быть. Ты не пожалеешь. Но пожалеешь, если останешься и отдашь меня этим ублюдкам на растерзание. Тебе здесь не место, малыш, ведь ты — та личность, которую я дал тебе — часть меня. Ты нужен мне… Казалось, этот опустившийся до шёпота голос звучал бы целую вечность, но он оборвался, сменившись звуком открываемой двери. Белл зажимал руками горящие глаза и потому только почувствовал, как знакомая тяжёлая рука легла ему на спину и чуть подтолкнула. Поднимаясь, Белл бросил последний взгляд на Адлера. Тот выглядел растерянным и злым. Не снимая руки, Кузьмин вывел его на улицу. С лазурного неба скатывалось вечернее солнце, так же, как и всегда, словно ничего не случилось, словно не разрывалось на части сердце. Белл опасался, что сейчас начнётся серьёзный разговор, но Виктор не прерывал молчания. Они всё шли и шли и оказались в отдалении от базы, на берегу, в живописном месте, где среди низких кустов пряталась скамейка. Виктор усадил его, а сам отошёл в сторону, встал по ветру и закурил. Белл грустно наблюдал за его фигурой на фоне темнеющей водной глади. Через несколько минут Виктор подошёл к нему и сел рядом. — Нужно что-то с этим решать, Юра. Я не хочу, чтобы это положение затягивалось, потому что… — его голос звучал ровно, ничто не выдавало эмоций. Могло даже сложиться впечатление, что он совершенно спокоен. Но Белл чувствовал, что это не так. Чувствовал, что и впрямь дошёл до самого края пропасти, до предела дозволенного и недозволенного… — Я не уверен, что в следующий раз смогу сдержаться. Даже моё терпение может закончиться. Я тебя не виню, но сегодня я был очень близок к тому, чтобы кого-нибудь убить. Сколько тебе нужно на размышление? — Неделю, — Белл понятия не имел, сколько ему нужно. Но такой ответ как «вечность» Виктору бы не понравился и «я не знаю» тоже его не устроит.