Со вкусом имбирного печенья

— Что из сладостей ты любил в детстве больше всего? — литр вискаря, килограмм оливье и несколько салютов спустя спрашивает Фил. — Запеканку. В детдоме давали. Было вкусно. А ты? — Печенье. Имбирное. Или пряники. Тоже… имбирные. Антону показалось или Фил покраснел, когда об этом говорил? — А у меня из имбирного только одеколон… — зачем-то сказал, закуривая. Фил заржал. — Предлагаешь его выпить? — Предлагаю сходить в магаз. Фил приподнялся с дивана, на котором лежал все это время, на локти и расфокусированным взглядом посмотрел на Ковалева. — Зачем? — За пряниками, — не удержался Антон. — Имбирными. — Ковалев, завязывай бухать. Ты становишься невменяемым, я начинаю тебя бояться, — кажется, Фил хотел сказать именно это. Антон усмехнулся. Из-за большого количества выпитого спиртного получилось какое-то непонятное бормотание, затем подросток просто упал обратно на диван, повернулся на живот и затих. Похоже, уснул. Ковалёв, вновь затянувшись, заскользил взглядом по нескладной подростковой фигуре, задержав его на выпирающих из-под задравшейся толстовки позвонках. Сигарета в пальцах дрогнула. Захотелось обвести контур этих позвонков костяшками. Дотронуться кончиками до спины. Вести медленно-медленно, чтобы успел покрыться мурашками, вверх, до самой шеи. Схватить за нее, заставив прогнуться в спине, и… Антона вывела из оцепенения искра от сигареты, попавшая ему на пальцы. Он, заматерившись, стряхнул ее прямо на стол. И замер, встретившись глазами с Филом. В них полыхал огонь. — Ты чего? — Какого хуя ты так сексуально куришь, Ковалев… Антон подавился дымом и закашлял. — Чего-чего? Фил не ответил. Медленно встал с кровати и, пошатываясь, подошел к барной стойке. Оперевшись о нее двумя руками, наклонился. — Я сказал, какого хуя ты так… Но договорить просто не успел. Потому что Ковалев не успел проконтролировать свои действия и схватил его. За шею. Рукой с зажатой в ладони сигаретой. Он ожидал чего угодно: попыток вырваться, матов, обвинений в гомогействе и педофилии, шуток про голубой вагон… Единственное, чего он не ожидал, так это того, что Фил застынет, прикрыв глаза. Но когда Ковалев, осознав, что творит какую-то абсолютную хуйню даже по своим меркам, попытался убрать руку, Фил резко подался вперед и поцеловал Антона… Точнее, попытался, но был слишком пьян, а Ковалев слишком трезв, чтобы позволить этому случиться. Поэтому он все же убрал руку и быстро отклонился назад, на спинку стула, так, чтобы Фил не смог до него достать, просто перегнувшись через барную стойку. Белов снова застыл изваянием. Прямо смотрел на Антона, в глазах обида и что-то еще, что заставило Ковалева нервно сглотнуть и затянуться новой сигаретой. Время шло, но Фил не шевелился. Ковалев уж было начал выдыхать и подумывал о том, чтобы съебаться в спальню от греха подальше и там уже проанализировать всю хуйню, что сейчас произошла (ну или просто лечь спать), но… Он забыл, что перед ним тот самый парень, который в первый день их общего пребывания в центре запер его на крыше. Мгновение — и Фил оказался на барной стойке. Еще мгновение — и вот он уже сидел на коленях охуевшего Ковалева и целовал его так яростно и сразу глубоко, что Ковалеву пришла на ум аналогия с дементором, пытающимся высосать из него душу. Впрочем, какая там душа. Нет там ничего. Нужно остановиться, думал Антон, стягивая с подростка толстовку и проводя кончиками пальцев по позвоночнику. Нужно прекратить, думал Антон, когда Фил, издав какой-то полустон-полурык, развязал его домашний халат, оставив Ковалева в одних боксерах и с каменным стояком. Нужно остановиться, нужно остановиться, нужно… Но это было невозможно. Совсем. Ковалев понял, что окончательно ебанулся, когда осознал, что они уже не на кухне засовывают друг в друга языки, а на кровати делают кое-что другое. Резкое, судорожное, невнятное и очень искреннее. Ковалев словил себя на мысли, что совсем непротив такого начала года. И, судя по довольно-сонной улыбке Белова, тот полностью разделял его выводы.