Замуж за шейха

      Устремив взгляд в потолок, Тэхён не может глаз сомкнуть.       Неоднозначные взгляды, которыми отец его остаток вечера награждал, никак из головы не выходят. Вице-канцлер доложил тому о случившемся в университете, в красках расписал недостойное поведение сына, но никто не ожидал, что подобное в предложение о замужестве выльется. Тэхёну не нравился взор отцовский, будто бы говорящий, что он всё это специально подстроил, стремясь к себе внимание чужое привлечь, отхватить самую желанную и выгодную в Катаре партию. По языку горечь разливалась — ни на грамм Майсур своего сына не знает, если смеет подобные предположения выдвигать.       Вынуждали даже перед несостоявшимся мужем извиниться, словно в этом тоже его вина присутствует.       Вздохнув тихо, на правый бок переворачивается, подложив под щёку ладонь, взгляд на лежащий на покрывале телефон устремляет. Тэхён о подарке от эмира родителям не сообщил, для себя эту тайну оставил, а тот теперь внезапное чувство вызвал — словно в груди вечная мерзлота тает, вместо неё тепло разливается, укрывает собой, словно пуховым одеялом. На глаза внезапно колючие слёзы наворачиваются. К телефону тянется, некоторое время простую заставку рассматривает, и снимает наконец блокировку, чтобы воочию убедиться — и впрямь связь с Аль-Тани имеет. Без интереса набор стандартных приложений просматривает, пока не стопорится внезапно, когда взор за аномалию цепляется: хмурится слегка, на иконку, чтобы изучить содержимое, нажимает и удивлённо глаза распахивает, когда понимает.       Степень заботы эмира о нём границ своих не знает.       На установленное приложение для отслеживания местоположения Тэхён не раздражается, осознаёт его целесообразность и важность для будущего мужа, чужое желание знать, где он ежеминутно, принимает. Вздрагивает, когда телефон в руке вибрирует внезапно, моргая пришедшим уведомлением, и зачарованно на имя адресата смотрит – по-прежнему не может привыкнуть к действительности. Эмир свой контакт скромным «Чонгук» подписал, словно не стремился в данный момент ярлыков навешивать. Предоставил это право Тэхёну, что сообщение открывает, вчитываясь в два простых слова.       Кроме дедушки ему давно никто приятных снов не желал.       Заворожённо в нехитрый текст всматривается, пытаясь это знание в своей голове уложить, заряжается им, зная, что в ближайший месяц ни одного спокойного дня не предвидится. Пальцы чуть подрагивают, когда Тэхён ответ идентичный набирает, но реальность, в которой его супругом сам эмир Катара станет, пока с трудом принимает и оттого этой ночью спит беспокойно, то в неглубокую дрёму погружаясь, то снова распахивая глаза. Мать его утром в айване с лицом абсолютно другим встречает; в нём по-прежнему нет теплоты, но хотя бы и мрачностью то больше не тлеет, приняв нейтральное выражение. Отец то и дело что-то сам себе под нос бубнит, но видно, что сложившейся ситуацией более доволен, нежели вчера, осознаёт на голову свалившиеся привилегии и открывшиеся двери.       Тэхёну на обоих смотреть тошно, не в первый раз предпочитает завтрак пропустить, лишь бы поскорее покинуть постылые стены. К сожалению, не в лучшее место отправляется, где у него появилось бы время немного дух перевести, отдохнуть от лицемерных улыбок и взглядов ядовитых. Те на него едва ли не с порога устремляются, ухмылки насмешливые и снисходительные от студентов вновь отравляют воздух; Тэхён на мгновение задумывается, что взять больничный на этот месяц до свадьбы было бы неплохой идеей, но гонит её от себя. Лишь трусы, подобно страусам, головы в песок прячут, сбегая от проблем, младший Аль-Сахим же себя таковым не считает и прятаться позорно не станет, добровольно этим шакалам не добавит поводов насмехаться над собой.       Прежде всегда в университет сбегал, от неугодной душе компании родителей скрываясь, радовался, что имеет хотя бы такую причину покидать дом, где каждая стена давила, словно сжимающаяся каждый день коробка. Ему воздуха даже на крыше не хватает, он домой словно в логово дементоров всякий раз возвращается, где из него любую мало-мальски положительную эмоцию выкачивают, наполняя отравляющим ядом. В Джамиате тоже не было спокойно — не было тех, кто поддержать бескорыстно стремился или, по крайней мере, смотрел бы на него без злобы и насмешек, но от чужих людей подобное отношение боли не причиняло нисколько, потому время учёбы воспринималось меньшим из всех зол. И всё же счастлив стал бы, если на него просто внимания не обращали — быть невидимкой не всегда плохо.       День немного усложняется ближе к полудню, когда студентам простые колкие слова сыпать надоедает; Тэхён не то чтобы к такому повороту готов не был, всякого к себе отношения ожидал, но, должно быть, на этот раз слишком сильно термитник разворошил, всех своим поведением вывел. Спокойно рассматривает чужие лица остановившихся перед ним старшекурсников, сбежать не пытается даже — понимает, что не отпустят без крови, но и сам не будет стоять покорно. Злится немного: окружающие слишком много и часто свой нос в чужие жизни суют, пытаются суд вершить там, где не просят, без разрешения на себя роли палачей примеряют. Аль-Сахим мог бы грядущее всего парой фраз предотвратить; достаточно было язык развязать, три заветных слова произнести — «эмир» и «будущий муж», — чтобы посеять в чужих сердцах трепет, десятой дорогой себя обходить заставить. Но этого не сделает никогда, и не потому вовсе, что Аль-Тани молчать приказал.       Никогда бы не стал за чужим именем, словно трус, прятаться.       Не замечает даже, с какой стороны первый удар приходится. Скула горит, кость ноет неприятно, его на пару мгновений слегка дезориентирует в пространстве от неожиданности, однако в себя Тэхён довольно быстро приходит. Вспоминает время, когда драки для него привычным делом были, хотя и был бы рад, если те так в прошлом и остались. Он своему оппоненту отвечает таким же ударом, надеясь, что разум над дикостью победит. Но ждать финала не приходится: вице-канцлер, заметивший потасовку, быстро происходящее прекратил, охрану вызвав. Тэхён в свою сторону тихие угрозы и оскорбления с поднятой головой выслушивает, пока зачинщики драки, бессильно от злости скривившись, покидали территорию университета без трофеев. Лишь в уборной первого этажа, перед зеркалом стоя, упёршись ладонями в раковину, своё отражение внимательно рассматривает, подмечая наливающийся синяк на щеке с небольшой царапиной в центре и ранку на нижней губе.       Тяжело вздыхает, голову опуская.       Эмир бы его поступком точно «гордился»...       Ещё мужем ему не стал, а уже позорит.       Умывается прохладной водой осторожно и на последнюю пару торопится. Лицо разбитое для него не причина учебу прогуливать, он свою репутацию несколько лет зарабатывал не для того, чтобы при малейших проблемах хвост поджимать. На него однокурсники без сожалений, но удивлённо смотрят; Тэхён же, ни на кого внимания не обращая, на своё место садится, слушая, как за спиной преподаватель его группу поучает, что насилие есть трусость, которой ничего, кроме ответного насилия, не добиться. Аль-Сахим с ним согласен бесспорно, жаль лишь не тех господин профессор поучает: «свои» на него хоть и змеями шипели, но руки всё же не поднимали. Морщится немного, когда ранка на губе лопается, новую порцию крови пуская, и слизывает ту языком, ощущая во рту неприятный привкус металла.       Настанет ли для него спокойное время?       Остаток дня от чужого назойливого внимания открещивается, уходит в свои мысли и не сосредотачивается на ненужных его слуху разговорах. Обидные вопросы и смешки в спину мимо ушей пропускает, просто терпеливо окончания учебного дня ждёт, чтобы поскорее в дом деда сбежать — единственное место, где можно скинуть маску безразличия и хоть ненадолго забыть обо всём. По дороге к дому Тэхён ощущает на себе что-то липкое, словно чужие цепкие взгляды его фигуру даже за пределами университета преследуют, старается не обращать внимания и вообще всё на паранойю списывает. Кажется, с самого момента рождения юное сердце не знает слова «покой», ведь не в любви и уважении воспитывалось, а в последние месяцы и вовсе в стрессовом режиме бьётся, немудрено, что он чувствует больше, чем стоило.       Желанный дом жёлтыми стенами издалека привлекает, словно оазис — заблудший караван, Тэхён мысленно варианты перебирает, как дедушке о своей грядущей свадьбе с эмиром Катара сообщить. Волнуется так, что про лицо забывает начисто. Тот довольно крепок сердцем для своих лет, и всё же не переживать за то, как воспримется новость, не может. Ещё не знает, что судьба и здесь всё за него решила, первой этой новостью поделилась, заставив повидавшего многое Джаведа нахмуренно полученную «посылку» разглядывать. Таким его и застал — сидящим у входа в дом с красивой коробочкой на коленях, в которой пахлава и лукум упакованы, а в руках приглашение, из натурального шёлка изготовленное, украшенное позолотой и драгоценным жемчугом.       — Сынок? — непонятливо продолжает брови хмурить, хоть и осознаёт, что шуткой подобное быть не может никак, но с мыслей сбивается, стоит ему лицо внука увидеть. — Снова?       Младший Аль-Сахим лишь плечами пожимает.       — Это не то, с чем я не смог бы справиться. И не нужно уроков, я каждый помню.       — Упрямым характером в отца пошёл, — тяжело вздыхает Джавед.       — Больше ни о чём меня спросить не хочешь? — аккуратно тему переводит.       Взгляд дедушки вновь к коленям устремляется, где в упаковке сладости покоятся.       — При последнем нашем разговоре я тебе счастья желал, но не знал, что с эмиром...       — Другой моим мужем должен был стать, — Тэхён сглатывает шумно, объясняя, — эмир внезапно появился и предложение мне сделал.       — Но откуда наш принц о тебе знает?       Тэхён выдыхает тихо и рассказывает, наконец, деду всё, что так долго на сердце тяжёлым камнем висело, тянуло к земле и дышать не давало; про свою выходку тоже не умалчивает, и милосердие Аль-Тани упомянуть не забывает, по-прежнему сам удивляется, насколько непохожий на других правитель их стране достался. А тот ещё одну роль на себя внезапно взял, когда Тэхёну своим мужем стать предложил, и на самом деле, сейчас, когда пыль улеглась, он уверен, что до сей секунды всё шло именно так, как должно было.       Им с эмиром, похоже, самой судьбой предназначено было встретиться.       — Вернувшись домой, твоему совету последовал, — завершает исповедь. — Судьбу свою принял, а она такой фокус выкинула.       — Она тебя за послушание вознаградила, — прижимает внука к себе покрепче, ведь знает, насколько ему тепла не хватает. — Мои слова помнишь?       — Каждый раз меня учишь, — бурчат ему в плечо, с охотой в ответ обнимая. — Как можно понять, о чём спрашиваешь?       — Я говорил: твой будущий муж будет лучшим из всех, о ком ты и мечтать боялся, — напоминает Джавед, ласково по волосам трепля. — Сбываются стариковские предсказания.       И Тэхён впервые за долгое время улыбается искренне, не чувствуя ни давления, ни страха, ни одиночества. Покорно следом за дедом в дом входит, разуваясь у входа, устало на подушки опускается, позволяя себе бескостной медузой растечься и расслабиться — тоже впервые. Столько эмоций и ощущений, давно забытых, вдруг разом накрывают, что растеряться впору, но только лёгкость чувствуется, укачивает, словно дитя в колыбели. Пока Джавед любимому внуку щербет наливает и суп с ещё теплым хлебом на стол ставит, Тэхён к смартфону тянется, чтобы вновь на уже выученный наизусть набор цифр посмотреть. В голове, увы, ни одной причины приличной, способной звонок или хотя бы сообщение оправдать, потому и не решается, пусть и дали на это добро. Время лишь за обед перевалило, у эмира наверняка дел по самое горло, отвлекать серьёзного человека от них верхом безрассудства считает, потому откладывает гаджет в сторону и на дедушке внимание концентрирует, который, отложив трубку в сторону, принялся ему ссадины обрабатывать.       — Кто приглашение доставил? — интересуется спокойно, за упомянутым потянувшись; пальцы, дотронувшись до гладкого тёмно-синего шёлка, чуть дрогнули, по витиеватым буквам, вышитым золотыми нитями, скользнули и слегка коснулись жемчужин.       Такую красоту лишь по телевизору прежде видел.       — Как и полагается, — Джавед засохшей корочки крови на щеке коснулся неосторожно, заставив Тэхёна зашипеть. — Невысокий молодой парень, одетый в парадное. Его визит был мною ожидаем, я лишь не готов был имя эмира в приглашении увидеть.       Старший заканчивает раны боевые внуку обрабатывать, и на столе появляются сладости, отправленные Чонгуком вместе с нежным шёлком, переложенные на медное блюдо. Лукум на языке тает, Тэхён такого даже в дни процветания семьи Аль-Сахим не кушал, а пахлава и вовсе мёдом кажется — так и тянет зажмуриться блаженно. Но глаз не закрывает, не может их от витиеватых арабских букв оторвать, где его имя рядом с именем Аль-Тани вышито, подушечками по инициалам жениха проводит, запечатлевая этот момент в памяти. Всё не по правилам и обычаям. Даже встреча не как у людей получилась, но без той сейчас совсем бы другие эмоции испытывал: не цветы бы в душе распускались — ядовитый плющ побегами оплетал.       Взор вновь к телефону приковывается намертво, желание хотя бы банальный вопрос в сообщении отправить выжигает в груди цветы огненные, но Тэхён не решается. Пока не чувствует той связи с будущим мужем, когда сомнения не одолевают, а просто берёшь и звонишь, чтобы голос услышать, по которому соскучился за день. А ещё поделиться хотелось — набрать номер друга и разделить свою радость от того, что его жизнь не будет загублена, что сам эмир, подобно принцам из сказок, его от этой страшной участи спас. Не зря говорят ведь, что боль одному пережить хочется, а радость душа разделить с кем-то стремится, избавиться от волнами захлёстывающего чувства. Но с другой стороны не жалеет ни о чём. Не жалеет, что время отсеяло из его жизни тех, кто в миг малейшей нужды к нему спиной повернулся, отрёкшись от своих слов, забыв о своих обещаниях и клятвах. Счастлив, что именно сейчас его «друзья» свои истинные личины продемонстрировали, не задержались в его жизни дольше, чтобы предать в ещё более тяжёлый момент, когда он подобного не перенёс бы.       Да, он один, но зато знает, что рассчитывать может только на свои силы.       Никаких разочарований.       «Не один более», — тихо горячее сердце напоминает, на мгновение затрепетав.       Немного растерянно голову вскинув, Тэхён за своего деда глазами цепляется, словно за спасительную дюну в бушующей бурей пустыне, будто бы лишь сейчас осознал: верно, он больше не один. У него за спиной отныне стоит самый сильный и влиятельный человек во всём Катаре, от всех проблем сразу способный защитить бессильного перед законами и людьми Тэхёна — уже это делает, а ведь даже мужем стать не успел. Только рядом с Чонгуком Аль-Сахим себя в безопасности чувствует, знает, что за его спиной ничто не пугает, а со вчерашнего дня и родители не посмеют больше распоряжаться им словно вещью.       От знаний этих за спиной поломанные крылья срастаются.       Ближе к вечеру, когда Тэхён у деда с ночёвкой остаться решает — отца сейчас видеть ни сил, ни желания нет, — Джавед внука в маленький дворик выводит: посидеть под раскидистой пальмой, фиников медовых пожевать, наблюдая, как подступающая ночь разбрасывает по небосводу звёзды. В детстве тот иногда уделял ему время, рассказывая о галактиках, планетах и созвездиях, и потому сейчас, через время, он с лёгкостью яркий Альтаир находит, любуясь его сиянием. Звёзды всегда с его одиночеством и тяжёлыми мыслями справлялись лучше, чем любой дипломированный психолог смог бы; они его постоянными слушателями и друзьями были, частенько голову занимали, пока их сильный мужчина на ступень пониже не подвинул.       — Не помешаю? — раздаётся в тишине неожиданно голос того, кто в мыслях тэхёновых так крепко укоренился. — Доброго вечера вам.       Тэхён на ноги первым вскакивает, лихорадочно штаны от песка отряхивает и слушает, как сильно сердце в клетке своей стучит, радуется приходу эмира. Замечает с удивлением, что на том сегодня нет ни гутры, ни привычной тобы — вместо тех белые брюки и футболка, которые, впрочем, простого вида Чонгуку не придают совершенно, и тёмные, как смоль, волосы, в которые так и тянет руки запустить. Джавед, обернувшись и осознав, кто их почтил визитом, не пугается нисколько, спокойно поднимается, не смотрит свысока на правителя, что тоже во внуки ему годится, но всем своим видом уважение выказывает. Чуть вбок смотрит, за родным внуком наблюдая, и прячет улыбку, что сама на уста просится, — видит, какими глазами его Тэхён на своего будущего мужа взирается, после чего, будто вспомнив, лицо прячет. Джавед первым к Аль-Тани подходит и голову пред ним склоняет, показывая своё отношение, и выпрямляется сразу же после мягкого обращения эмира.       — Мне стоит кланяться вам, господин Джавед, — уголками губ улыбается, — поскольку уверен, что лишь благодаря вашему влиянию и воспитанию мой будущий муж вырос таким прекрасным человеком.       Тэхён выдыхает неровно, не понимает, чем подобную похвалу заслужил, и дар речи теряет, стоит Чонгуку уважительно склонить перед старшим Аль-Сахимом голову. Чувствует, как в глаза словно песка швырнули и губу прикусывает, чтобы в тех солёный хрусталь сдержать. Эмир целой страны забывает свой статус, оставляет свою власть и титул за порогом — прежде за него никто не заступался даже перед окружающими, а тут... Тэхён нарциссизмом никогда не болел, не считал себя лучше остальных, хоть и не понимал, чем заслужил холодное отношение родителей; более того, себе память стёр бы, стоило тем единственное слово сказать, осознать свою ошибку. И потому сейчас не мог смотреть, как ради него одного правитель государства — самый влиятельный человек Катара — голову смиренно склоняет. Джавед словно мысли внука слышит, ибо похлопав Аль-Тани по плечу по-родственному, просит никого в этом доме больше не кланяться, ведь скоро одной семьёй станут. Лишь после этого Чонгук голову поднимает, ещё большим уважением к старику проникаясь, и всё своё внимание на младшего обращает, хмурясь.       Увидел то, чего не должно было быть вовсе.       Тэхён, сморгнув с век влагу, упорно лицо от эмира отворачивает, постыдное клеймо от цепких глаз пряча, дыхание старается выровнять, чтобы ничем себя не выдать. Подобная ошибка ему простительна: ещё не знает, что с таким же упорным мужчиной связался, который о безопасности своих близких с маниакальным стремлением заботится. К нему подбираются вновь незаметно, лицо в кувшинку ладоней берут осторожно, знают, что могут ненароком боль причинить, но и отступать не собираются. Младший Аль-Сахим же, тепло чувствуя, на попытку узнать, в чём дело, отзывается, позволяет себе повернуться к будущему мужу, что теперь с яростью и непонятной усталостью небольшую царапину на скуле и трещинку на губе рассматривает. Взгляды в следующую секунду сталкиваются, смирение с подобным обращением, проблеснувшее в тэхёновом, эмиру ожидаемо не нравится — тот словно понимает, что случай не единичный, и уже явно соответствующе не оценивается.       — Лилия...       — Это не...       — Не смей.       Продуктивный диалог, добавить нечего.       Его лицо ещё несколько мгновений осматривают придирчиво, глазами за каждый израненный сантиметр цепляясь, Тэхён под таким пристальным взглядом тушуется немного, для него подобный тип внимания нов и незнаком. Чувствует себя в безопасности, но отнюдь не спокоен, ведь рядом мужчина, которому отныне до его жизни есть дело, который заботится о нём и уделяет внимание, все мыслимые и немыслимые правила нарушая. Лишь рядом с этим человеком его неуверенность и благоговейный трепет накрывают, чужое величие несколько пугает, но внезапная мягкость в глазах смиряют бушующую в груди бурю.       — Я в детстве часто с подобными царапинами ходил, — нарушает тишину эмир; Тэхёну любопытно: у него те тоже в драках были получены, или любопытство толкало на приключения? — Мама их все своим универсальным средством лечила.       — Каким? — интересуется тихо.       Его лицо по-прежнему держат бережно, чужие касания не приносят дискомфорта, но вдруг замереть вынуждают, стирают из памяти, как дышать, незамысловатым прикосновением мягких губ к повреждённой коже. Тэхён глаза шире распахивает, пока Аль-Тани царапинку на скуле поцелуем аккуратно залечивает, бездумно пальцами его запястья обхватывает, выискивая точку опоры, и забывает совершенно, что во дворе сторонний наблюдатель имеется. Выдыхает шумно и глаза прикрывает.       Что это за оглушающий грохот?       То сердце заполошно в груди о рёбра колотится, просится в чужие руки.       И Тэхён позволяет. Не усложняет себе жизнь рассуждениями лишними, не считает, что слишком быстро то хозяина своего предавать начало рядом с Чонгуком — такой итог был закономерен. Он в первых же попавшихся руках крошится, которые юную душу отогреть задались целью, но дешёвкой в собственных глазах от этого не становится: чужая забота — достойная цена за свободу и независимость. Глаза зажмуриваются сами, когда к его щеке всё так же мягко щека эмира прижимается, Тэхёна в объятия укутывают, словно в кокон защитный, и нет в этом мире места надёжнее, он уверен. Привык быть сильным, привык свои чувства на замок внутри запирать, сдерживать, не показывать никому — сейчас же позорно расплакаться тянуло: нашёлся мужчина, рядом с которым не страшно быть слабым. Ни один не пытается раньше нужного от другого отстраниться, неловкости нет между ними, как и ощущения, будто торопятся с таким проявлением эмоций.       Тэхён нуждается в этом.       Когда дышать становится легче, когда утренний инцидент начинает безобидной незрелой шалостью казаться, Тэхён вдыхает глубоко и спокойно и отстраняется, с благодарностью, но не без доли смущения на будущего мужа глядя. А Чонгук, робость на юном лице видя, вдруг улыбается, в тёмных омутах веселье вспыхивает.       — Откуда вновь взялась эта робость? — интересуется, бровь вскинув. — Если на невинное прикосновение так застенчиво реагируешь, как планируешь долг супружеский исполнять?       Все краски разом с лица сходят, стоит Тэхёну смысл вопроса уловить. До сего момента, пока Аль-Тани эту тему не затронул, он не вспоминал о ней даже, ведь голова другим была занята: пыталась найти выход, чтоб поломанной жизни избежать, не дать себя разрушить окончательно. Лишь это Аль-Сахима волновало, лишь это было важно. Не стать мужем для нежеланного сердцу старого шейха — одно только это заботило и собой все прочие мысли затмевало, ведь, случись подобное, остальное уже бы значения не имело. Но Тэхён не за выбранного отцом старика — за самого эмира замуж выходит; станет супругом человека, лучше которого и придумать себе невозможно, но за новыми переживаниями забыл о прописной истине.       Супруги не просто одну комнату на двоих делят.       — Супружеский долг? — переспрашивает тихо, чувствуя, как вновь жар лицо заливает.       — Верно, лилия, — эмира явно его смущение забавляет. — Не думал ведь ты, что наша свадьба не всерьёз? Брак самым настоящим будет.       Очередная порция жара на щеках никак не ощущается, ибо те уже кострами полыхают от тех мыслей, что голову заполонили. В груди вновь стук раздаётся ускоренный, и, похоже, к такому состоянию рядом с Чонгуком Тэхёну стоит привыкнуть. Настоящий брак. Это поцелуи — и не только в щёку, — это совместный быт, жизнь под одной крышей, это... делить одну постель на двоих не только лишь для сна. Тэхёну бы отвращение чувствовать, воспротивиться этому всей своей сутью, а он внезапно лёгкий прилив возбуждения ощущает, когда себе последнее представляет весьма живо и ярко. Секс между супругами — не гром среди ясного неба, он закономерен и естественен, но отчего же дрожь так тело накрывает?       Это мандраж? Или предвкушение всё же?       — Достаточно смущать моего внука, Ваше Высочество, — с тихим хриплым смешком вмешался Джавед. — Приберегите это до брачной ночи.       Тэхёна сквозь землю провалиться тянет — по двум причинам. Он вовсе забыл, что в маленьком дворике не один на один с эмиром, и дедушка каждое сказанное слово расслышал в подробностях, ведь те и не скрывали, точно не Аль-Тани. Но брачная ночь, которая так внезапно все мысли собою заполонила, куда больше эмоций вызывала, чем засвидетельствовавший тэхёново смущение Джавед, и слова о серьёзности брака успокоению не способствуют.       — Зачем вы здесь? — спрашивает, пальцами за подол рубашки цепляясь.       Аль-Тани его желание сменить тему уважает, хотя румянец на чужих щеках ему удовольствие доставляет — не знал, что кто-то в нынешнее время ещё на подобное способен. Вновь уголками губ улыбается и отходит к машине, на которой сегодня сам приехал, без охраны и какого-либо сопровождения, достаёт из салона увесистую белую коробку и возвращается к Тэхёну с вопросом, куда это можно поставить. Джавед, гостеприимство проявляя, будущего зятя в дом приглашает, не стесняясь ни капли своего небогатого положения, Чонгук же на это и внимания не обращает совершенно: снимает обувь и входит в айван, словно как дома себя чувствует. Коробку ставит на столик и внимательно на Тэхёна смотрит, у которого от любопытства глаза яркими огнями зажглись.       — Откроешь?       Тэхён губы закусывает, решительно подходя к столику, и распаковывать принимается, сразу же натыкаясь на несколько бархатных футляров разных размеров и форм. В самых маленьких хранились кольца, в тех, что чуть побольше — браслеты и серьги, а в самых больших, что на дне коробки отыскались, — кулоны, подвески и ожерелья. Тэхён, выдохнув тихо, благоговейный взгляд на своего эмира поднимает, одними глазами давая понять: очень красиво. В другой ситуации сразу отказался бы от подобного подношения, но ему эти дары в рамках свадебных обрядов преподнесли, отказать не то что оскорбительно — запрещено вовсе. Замечает однако, что кое-чего здесь всё же не хватает, но вслух спросить не решается.       К счастью или сожалению, его вновь как открытую книгу читают.       — Ткани для пошива твоего свадебного наряда я госпоже Мани́се отдал, — поясняет Чонгук, присаживаясь рядом. — Решил избавить тебя от лишней головной боли. Я с ней давно знаком, она своё дело знает. Но что важнее — не скажет никому лишнего. И пожалуйста, лилия, — шепчет уже лишь одному Тэхёну, — не обращайся ко мне так официально. Скоро я твоим мужем стану, нам нужно строить мосты, а не возводить стены.       — Хорошо, — Тэхён понятливо кивнул, пальцами играя с бархатной коробочкой.       Аль-Тани, посмотрев на ту, мягко отбирает её из ослабевших пальцев, открывает неспешно, любуясь и показывая жениху; Аль-Сахим же, содержимое увидев, сглатывает тихо, чувствуя, как сердце бег свой ускоряет, и послушно руку свою протягивает, стоит эмиру ту нежно в свою взять. Золотой перстень в форме короны с переливающимися в свете ламп сапфирами, на его палец как влитое садится, словно для него когда-то было сделано. Чужие пальцы невесомо украшение оглаживают, кожу руки задевая, и это действие Тэхёну кажется интимнее, чем пресловутый секс.       — Этот перстень принадлежал моей матери, — ровным голосом вещает Чонгук. — Подарок отца в их вторую встречу. Она пожелала передать его тебе, когда о моих намерениях узнала.       — Очень красивый, — Тэхён меж тем с эмира глаз не сводит, на перстень не смотрит даже. — Беречь его буду.       — Он не дороже тебя самого. Себя береги, лилия.       — Откуда взялось это прозвище? — щеками алеет густо, однако руки своей от чужой ладони не отнимает: приятно.       — У цветов тоже есть свой язык, Тэхён, — эмир продолжает чужие пальцы поглаживать. — Белая лилия олицетворяет непорочность, изящество, красоту, а также чистоту и искренние намерения. У меня хватило времени и возможностей, чтобы тебя узнать, и в голове сразу ассоциация сложилась.       — А если бы я оказался самоуверенным, гордым и наглым?       — Тебя бы звали Майсур, — шепчут Тэхёну на ухо.       Аль-Сахим на подобное замечание оскорбиться имеет полное право, всё же это в какой-то степени оскорбление, однако своего отца знает лучше всех прочих, и потому не испытывает стыда, когда громкий смех с его губ срывается. Не грезил даже, что однажды будет стоять рядом с человеком, единственным во всём Катаре имеющим власть так насчёт Майсура бин Джаведа Аль-Сахима прохаживаться, ведь тот, пусть и обанкротился, суровым и жестоким быть не перестал. Но Чонгук может эти слова ему и в лицо повторить, тот не посмеет даже глянуть в его сторону со злостью, не то что ответить. И даже при этом эмир не оскорбит главу семьи — всего лишь факт констатирует.       А ещё осознаёт, что, окажись он действительно таким, Чонгук сейчас не сидел бы рядом.       Не замечает, с какой искренней радостью дед на него смотрит, впервые внука таким беззаботным и счастливым видя, но это замечает Аль-Тани и потому чуть склоняет голову в ответ на благодарность Джаведа, стоит тому, прижав ладонь к сердцу, будущему зятю поклониться. Эмир достаточным временем располагал, чтобы вся жизнь юного шейха у него на ладони оказалась; возможно, всех подробностей не знает, но и того, что выяснил, хватило, чтобы разгневаться. Тэхён в своём праведном возмущении браками по договору был безобиден, однако вопль его оказался столь громким, что Чонгук не смог списать это на капризы и забыть. Глаза эти янтарные, что в свете солнца практически золотыми становились, слишком красноречиво говорили, слишком живыми на эмоции оказались, и поведали правителю страны отнюдь не о мимолётной истерике — о глубокой душевной боли рассказали. Она послужила одной из причин, что Чонгука не оставили в конце концов равнодушным и на этот шаг сподвигли, но не главной вовсе, а главная в неописуемую ярость привела, и выход эмир лишь единственный видел. Однако даже несмотря на это, о грядущем браке не жалеет.       Тэхён нисколько на своих родителей не похож, сердце эмира своей улыбкой радует и гордиться своим поведением заставляет.       Отсмеявшись, Тэхён на Аль-Тани глаза ясные поднимает, в абсолютной безопасности себя чувствуя.       — Не знал, что у вас чувство юмора имеется.       — Многого ещё обо мне не знаешь, — Чонгук прядь волос ему заправляет за ухо, кончик которого внезапно краснеет очаровательно. — Но не позвонил ни разу, чтобы исправить это.       — Мешать не хотел, — тушуясь, лицо отворачивает и на довольный взгляд дедушки натыкается.       — Я ведь объяснил тебе всё, — эмир качает головой со снисходительной улыбкой. — На молчании отношения не построим, а ведь станем семьёй до конца жизни.       Конец жизни Тэхёну сейчас таким далёким и эфемерным представляется, осознать такой большой промежуток времени сложно. До конца жизни... Звучит словно необъятная вечность.       — Исправлюсь, — обещает и не лжёт ни словом: сам искал причины для звонка, просто смелости сегодня не хватило. — Но ваш подарок я вчера до ночи из рук не выпускал и кое-что обнаружил...       — Для меня важна твоя безопасность, лилия, — понимают его без слов. — И потому я решил прибегнуть к надёжному способу знать, где ты, каждую секунду — спокойнее себя чувствую.       Будь Тэхён чуть более смелым, рассказал бы, как чужая забота его душу трогает; насколько приятно себя небезразличным кому-то чувствовать; что ещё никогда прежде его безопасностью так не озадачивались. Поделился бы, как сильно благодарен за этот шанс избежать уготованного брака с престарелым шейхом, на которого и смотреть-то невыносимо было, не то что делить жизнь. По отношению к эмиру подобных чувств не наблюдалось совершенно, к тому совсем другие эмоции одолевали — от непонятного трепета начиная и несвойственной Аль-Сахиму робостью заканчивая. Одного взгляда Аль-Тани хватало, чтобы сердце с ума сходить начинало, мысли в голове путались в плотный клубок, оставляя после себя лишь глухой белый шум. Рядом с эмиром Тэхён себя невероятно слабым и беспомощным ощущал, но при этом и чувство защищённости ни на секунду его не оставляло.       Чонгук был тем человеком, с которым не страшно было броню свою сбросить.       — У меня ещё одна просьба, — Чонгук отстраняется, поднимаясь на ноги; Тэхён должен быть благодарен за это, ведь может дышать свободнее, но потерянного тепла жаль. — Поскольку само предложение о браке было сделано в обход всех традиций и обычаев, мои родные не имели возможности познакомиться с тобой, хотя по правилам матушка должна была узнать тебя первой. — Эмир каким-то своим мыслям улыбается. — Буду признателен, если примешь моё приглашение и навестишь их завтра ближе к вечеру.       Ладони вмиг повлажнели от перспективы знакомства с будущей свекровью.       — Буду рад познакомиться с вашей мамой.       Аль-Тани, чуть голову к плечу склонив, взгляд чуть напуганный ловит, на корточки перед женихом своим присаживается, в свои руки влажные ладони взяв. По тем понимает всё без всяких объяснений, не насмехается, ведь знает, как это для Тэхёна важно. Мягко пальцами растирает тыльную сторону ладоней и пульсирующие жилки на запястьях, призывая сердечный ритм успокоиться, но тот от касаний собственнических лишь ещё больше с ума сходит.       — Ничего не бойся, я буду там с тобой, — даёт слово, в котором Тэхён не сомневается нисколько, и вновь поднимается. — Я должен ехать. Проводишь?       Эмир с Джаведом прощается, пока Тэхён, пальцами перстень прокручивая, спешит за ним к выходу. Очередное прощание у него чувство дежавю вызывает, но ему нравится, что оно становится традицией. Чонгук же, уже привычным для него жестом поцелуй в лоб подарив, на неповреждённой щеке ласковое касание оставил и попросил не пугаться утром, озадачив этой просьбой юношу. Ему заранее спокойной ночи желают, прощаясь до завтра, напоследок о звонках напоминают и советуют не думать слишком много — просто беспокоить. Массивный внедорожник уже скрылся за поворотом, а Тэхён так и стоял, наблюдая за оседающей на песок пылью.       Судьба порой бывает непредсказуема.