Замуж за шейха

      Впервые за последние полтора года с лёгким сердцем просыпается.       Этой лунной ночью даже снов не видел, голова как следует отдохнула, сердце не сжималось в тисках страха, и за всё лишь одного человека благодарить стоит. Тэхён счастлив, что в доме дедушки переночевать остался, ведь здесь как нигде спокойно; с радостью, что в глазах хрустальными каплями собирается, понимает, что тяжёлые мысли оставляют голову, страх сердце не сжимает больше, дышится как никогда легко. Впервые за несколько лет с такой лёгкостью на душе просыпается, не беспокоится о своём грядущем будущем и улыбается несдержанно, лицо в расписной подушке пряча. Словно буря, бушевавшая в пустыне так долго и неистово, сметая всё на своём пути, наконец-то стихла, рассеялась; пыль в лёгкие не забивалась больше — осела на барханах и дюнах, сделав воздух чистым и прозрачным, позволила вновь увидеть заблудшему путнику сверкающее солнце и дорогу к оазису, с которой сама же и сбила.       Привела к тому, кто настойчиво в сердце Тэхёна себе путь прокладывает.       Шесть утра на часах, солнце уже яркими лучами в помещение сквозь незашторенные окна пробивается, наполняя то светом, в груди умиротворение рождает, словно шепчет тихо: «Всё позади...». Аль-Сахим шёпоту этому не верить не видит причин, потягивается на импровизированной постели блаженно, глаза жмуря: на бедном футоне в доме деда спалось лучше, чем на огромной кровати у родителей. Садится, от яркого света щурясь, взглядом на стоящие неподалёку бархатные футляры натыкается, отчего вчерашний вечер тёплым воспоминанием в голове проносится. От бережного отношения Чонгука дыхание перехватывает, у Тэхёна, к такому обращению не привыкшего, вновь глаза колет от подступивших чувств, хочется эмира благодарить без остановки за своё спасение.       Не останавливают сегодня от сообщения те причины, что ещё вчера сомневаться заставляли.       Пальцы чуть дрожат, стоит Тэхёну глазами на перстень наткнуться; волнение перед грядущей встречей с семейством Аль-Тани сейчас у самых ног мягкой волной плещется, стопы лаская, но он знает, что та в огромный штормовой вал превратится ближе к вечеру. И всё же пишет своему эмиру короткое, но вмещающее в себя всю благодарность мира сообщение с пожеланием доброго утра, хорошего дня и нежного «Спасибо за всё». Будь он чуть более легкомысленным, в конце бы сердечко добавил, но это кажется глупостью, что совершают лишь герои романов. В его настоящем для такого проявления чувств ещё рано слишком, ему здравомыслие не позволит разбрасываться подобным раньше положенного — до свадьбы уж точно, — хотя осознание, что эмир действительно его, в груди настырно пульсирует.       Его будущий муж, его опора.       Джаведа в айване не наблюдает, тот всегда вместе с солнцем встаёт и рассвет во дворе встречает. Тэхён никогда вопросами не задавался, чем тот занят в течение дня, ведь ни хозяйства, ни работы, ни обязанностей ни перед кем не имеет и в должниках ни у кого не ходит. В своё удовольствие старость проводит, в спокойствии и без суеты закат жизни встречает, лишь об одном постоянно беспокойство испытывая, но и то скоро исчезнет: как только внук станет супругом надёжного человека. Аль-Сахим мечтал о похожей жизни, однако не верил, что она для него возможна, и вот теперь все страхи отступают покорно, покой укутывает надёжным коконом, в груди разгорается нечто сродни поклонению эмиру. Никогда себя чрезмерно эмоциональным не считал, на всё реагировал в пределах разумного за редкими исключениями, когда душа проверок на прочность уже не выдерживала, а здесь никак свою радость удержать в узде не удавалось, к Чонгуку тянуло — обнять и прошептать признательность так, чтобы у того сомнений не осталось: Тэхён всё сделает, чтобы ему лучшим мужем стать.       До начала занятий ещё полно времени, потому он умывается неспешно, переодевается и с удовольствием несколько кусочков ароматной медовой дыни съедает, слизывая с губ сладкий сок — та сахаром на языке тает. Сердце стучит в груди возбуждённо, не может успокоиться, но Тэхён от него покоя и не требует, сам весь как на иголках. Сейчас, когда угроза отступила, фортуна починила своё колесо и благодатной стороной к нему повернулась, осознание подступило: он замуж выходит. За человека, которого однажды сможет полюбить так же искренне, как своего деда, с той разницей лишь, что любовь эта особенной станет — в этом сомнений не было никаких. Вновь улыбается ярко и во двор выходит, откидывая циновку, но на пороге стопорится внезапно, незваных гостей разглядывая.       — Что происходит? — спрашивает у деда, что спокойно финики под пальмой жуёт.       — Забота твоего мужа, полагаю. — Джавед улыбается лукаво. — Не мне одному твои синяки не по нраву.       Тэхён сильнее удивляется, вспоминая, что Аль-Тани просил его вчера этого не делать, но как тут не, когда перед ним двое крепких арабов с суровыми лицами страху одним своим видом нагоняют? Те же, стоит Аль-Сахиму робкий шаг навстречу сделать, кланяются едва не в пояс, бесстрастные маски сохраняя, и без капли недовольства или непонимания на парня смотрят. Тэхён же одного из мужчин узнаёт — пусть и мельком, но видел того два дня назад, сопровождающим эмира, лицо всё же в памяти отпечаталось каким-то образом.       — Вы — гвардейцы Амири, — благоговейно очевидное вышёптывает.       Лишь благодаря этому воспоминанию понял, кто перед ним, поскольку арабы не были одеты в традиционный наряд гвардейцев из личной охраны эмира. Оба в простых белых хлопковых футболках и брюках-чинос бежевого цвета; их легко можно было с простыми смертными спутать, но набедренная кобура на правой ноге и газырница, опоясывающая грудь крест накрест, ясно понять давали, кто перед ним. Но даже без оружия Тэхён внешний вид мужчин достаточно внушительным находил благодаря крепкому телосложению и высокому росту.       С такими и без огнестрельного никто связываться не решится.       — У нас приказ оберегать вас, Ваше Высочество, — сложив руки за спиной, сообщил тот, что чуть старше выглядит.       Уже по самому обращению Аль-Сахим понял, что Чонгук своим людям доверяет безмерно, сразу дал понять, кого охранять предстоит, пусть то и вынудило вновь смущение испытывать.       — Я ведь ещё не... не Его Высочество... — робко поправил.       — Эмир вас своим мужем для гвардейцев представил, — твёрдо отрезал второй. — Теперь вы тоже Его Высочество, отныне ваша безопасность для нас в приоритете.       Тэхён сглатывает шумно от того, насколько непоколебимо ответ араба прозвучал, по рукам мурашки заструились: решение своего эмира те ни на мгновение сомнениям не подвергли, приняли как истину и приказу подчинились. Такая безграничная преданность парня восхитила, их беспрекословное послушание и выполнение поставленных целей уважение вызывали, однако для Тэхёна главным стало не это. Отрадно, что Чонгука есть кому защитить, ведь по его словам даже у него враги имеются, каким бы замечательным он ни был, а сердце за него теперь болит ненормально, ведь небезразличен более. Но от того, что за своего мужа переживать предстоит сильнее, чем кому бы то ни было, желания рядом с собой кого-то другого видеть не возникло.       Кивнув понятливо, обратно в дом вернулся. Кольцо на пальце внезапно непомерно тяжёлым показалось, лёгкий страх под кожей вспыхнул: забоялся подарок будущей свекрови потерять. Оно ему дороже во сто крат обручального, ведь было самым важным для эмира человеком даровано; и не кольцо для него вовсе — Тэхёна словно бы таким простым жестом в свою семью приняли негласно, благословили на брак со своим сыном. Но снимать его и не думает, ведь то его оберегом стало, напоминанием постоянным, что за его спиной отныне сильный мужчина стоит, способный от всего уберечь. Раздумывает несколько мгновений и маленький футляр открывает, в котором серьги-гвоздики в виде звёзд покоятся, уверенно надевает подарок своего эмира. Те бесспорно дорогими выглядят, уже одно это внимание к нему привлечёт, но Тэхён и не прячется ни от кого. Ему нет дела до чужих мнений, лишь желание будущего мужа порадовать превалирует: подарки того не лежат в коробках без дела.       Сумку с лекциями, пусть та и не тяжела совершенно, у него отобрали с порога, не позволяя даже подобными вещами себя обременять. За заборчиком невысоким, чуть в стороне, Аль-Сахим массивный белый внедорожник заметил и не ошибся бы с предположением, что тот бронирован и наличием пуленепробиваемых стёкол похвастаться может. Тэхён и это стремление Чонгука о его безопасности позаботиться принимает, в груди теплеет от того, с какой невозмутимостью и рвением тот на себя всю заботу о будущем муже взял, однако осознаёт, что привыкнуть к подобному непросто весьма. Когда до тебя в течение всей жизни нет дела близким людям, такое колоссальное количество внимания и заботы почву под ногами неустойчивой, подобно зыбучим пескам, делает. Парень сам себя воспитывает теперь — радоваться вниманию учится, принимать его как нечто естественное, чего всю жизнь лишён был. Один из гвардейцев за руль садится, второй Тэхёну заднюю дверь открывает, бегло осматривая периметр; он безропотно в салон из белой кожи юркает и притихает, осматриваясь несмело. От езды в подобных каретах тоже отвыкнуть успел, поскольку машину отец продал первой, но на обстановке не концентрируется.       В университете на него ожидаемо пялятся больше обычного, за спиной громче шепчутся, рассматривая двух крепких арабов, словно заморскую диковинку, гадают наверняка, кому же будущим мужем парень станет. Тэхён с удивлением осознаёт, что перед ним расступаются все, словно вода перед волнорезом, больше никто его задеть плечами не стремится, не возвышается над ним, стремясь своё превосходство продемонстрировать или ненависть выместить. Его телохранители, как минимум, робость на всех нагоняют, давая ясно понять: Аль-Сахим отныне не груша для битья, его лучше десятой дорогой обходить, если спокойная жизнь дорога. В толпе своих вчерашних обидчиков замечает, что зубы стискивают от накатившего бессилия, пышут гневом, но ситуация наглядно показала — вся их бравада лишь до того момента работает, пока не найдётся кто-то посильнее. Тэхён благодаря Чонгуку более не бессильная мишень, на себя удары принимающая.       Гвардейцы его лишь у входа в аудиторию оставили, жёсткими взглядами всех входящих просканировав, одним только взором расправу скорую обещая, если кто решится к их господину прикоснуться. Одногруппники глаз любопытных с Аль-Сахима и его охраны не сводили, шушукались без остановки, но Тэхёну и дела не было до чужого любопытства: его лишь грядущая встреча со свекровью и другими родственниками эмира беспокоила. Парня не смотрины — знакомство ожидало, а сердце глупое всё равно сумасшедшим ритмом зашлось, и не успокаивало знание, что тэхёнову кандидатуру в качестве супруга Чонгука уже приняли, перстень передав. Вдохнув для успокоения поглубже, на своё место уселся и принялся тот пальцами поглаживать, драгоценные камни рассматривая, расслабляясь постепенно.       Обычное украшение оберегом стало.       Две пары спокойно проходят, кроме перешёптываний и взглядов косых Тэхён не получает ничего, к нему подходить не решаются и в глаза своего мнения не высказывают более. Но он и сам силён, ведь и до сопровождения двоих гвардейцев взгляда не прятал, смело принимал в свою спину пули и удар в лицо принял с головой, высоко поднятой. Аль-Сахим окружающим не ровня после банкротства семьи, однако подобное умозаключение сам парень весьма глупым находит: кроме финансовой составляющей ничего в его жизни не поменялось, таким же осталось, как прежде, но на остальное уже давно никто не обращает внимания.       Это новая форма нищеты. У Тэхёна нет ни гроша за душой, у остальных нет души.       Лишь эмир и дедушка из этой формулы выбиваются.       Дожидается, пока аудитория опустеет, последним безопасное помещение покидает, гвардейцев по наитию глазами в коридоре отыскав, но внимание переключает на знакомые лица спешащих к нему студентов. Не до всех ещё добрались новости о тэхёновой защите, не все получили урок к его телу не прикасаться, — те явно задались целью вчерашнее довести до конца. Их глаза предвкушением горят, однако натыкаются на непроницаемую стену, так своей жертвы и не достигнув: перед студентами гвардейцы возвышаются, путь к намеченной цели преградив, одним взором расправу обещают, и те тушуются ожидаемо, но уходить не спешат.       Врождённое чувство вседозволенности голову кружит.       В относительной тишине звучит явно заученная из фильмов фраза:       — Понятия не имеешь, кому дорогу переходишь, — гордо подбородок задрав, вещает лидер компании из четырёх человек. — Выше моего отца лишь сам эмир, одним звонком могу вам всем жизни сломать.       — Имею полномочия пустить тебе пулю в лоб за один лишь намёк на угрозу жизни господину Аль-Сахиму, — холодно отрезал старший гвардеец, ладонь на кобуру положив. — И никаких последствий за это не ожидаю.       Парень бледнеет, браваду свою растеряв, сглатывает шумно, что даже стоящему за спинами телохранителей Тэхёну слышно, и, хвост поджавши, поспешно с глаз скрывается. Не позволили шакалам узнать раньше срока, кому он мужем станет, но дали понять, что подобного поведения не стерпят и с рук не спустят, примут ответные меры — гораздо ужаснее, чем могут себе вообразить. Гвардеец предупреждение не для красного словца сделал, действительно уполномочен любые меры для защиты будущего принца применять, и несомненно применит, если потребуется. К счастью для здешних разбалованных детей, их инстинкт самосохранения исправно работает, а Тэхёна успокаивает мысль, что бóльшая власть на тех отрезвляюще действует, наотмашь бьёт не хуже пощёчины, даёт понять: всегда найдётся тот, кто окажется сильнее. Тэхёнова свобода подобна огню, а власть остальных, словно ветер: пламя в ту сторону двигалось, куда ветер направлял. Всю жизнь мечтал свой огонь до тех размеров разжечь, чтобы от ветра ничего не зависело более, но тот переменился внезапно, не принудил к нежеланному — мягко указал направление и с собой наравне поставил.       Этого стало достаточно, чтобы пламя усмирить.       После учёбы в родительский дом возвращается с целью одежду сменить, но во дворе замирает удивлённо, энергичную деятельность рассматривая. Всего сутки в этих стенах не находился, а резкие перемены не мог не заметить, те в глаза с порога бросились, растеряться вынудив.       Дом, в котором всю жизнь прожил, узнать не может.       Благоухающие розы и анемоны разных цветов и оттенков наряду с жасминовыми кустами вскружили голову своими ароматами и превратили некогда бесплодную пустыню в райский оазис. В вычищенных сирдабах вновь покачивались лотосы, мозаика на стенах привлекала своей красотой, каждая арка в доме стала на райские врата похожа — такой красоты Тэхён даже в дни процветания семьи не наблюдал. В доме новая порция изумления поджидает, тот вновь полной чашей стал, себе былое величие вернув, однако на мебель дорогую юный Аль-Сахим прохладно смотрит, материнской радости и отцовской гордости не разделяет. Вот она — стоимость сына в их глазах. Подобное ранить должно, но лишь разочаровывает, вызывая желание поскорее эти стены навсегда покинуть; спокойно на суетящихся рабочих смотрит, каждую пядь в порядок приводящих, кулёк фиников с кухни прихватывает и к себе в комнату поднимается. Гвардейцы за ним по пятам следуют, даже в этом доме оберегают всячески, ведь и здесь друзей нет, отсутствует чувство безопасности. Ему к Чонгуку хочется, рядом с которым дышится легче — мужчине от него, кроме него самого, ничего не нужно, это подкупает и топит заледеневшее сердце упорно. До самого вечера носа из комнаты не высовывает, пока не получает от Аль-Тани сообщения с приглашением приехать. Переодевается в рубашку шёлковую бежевого цвета и коричневые брюки, чтобы приличнее выглядеть, и вновь за своей охраной следует, до самой машины ни на чём взгляда не сосредотачивая.       Не представляет, куда его везут. Признание того, что в принципе мало что о своём эмире знает, лёгкой тревогой в душе поселяется, ведь с этим человеком решился свою судьбу связать в скором времени. Глупым себя чувствует, доверяя незнакомцу, коим Чонгук ему и приходится; и пусть подобное в браках по договору не редкость, всё же их ситуация от привычной отличается сильно грубыми нарушениями всех допустимых традиций. Неправильное предложение получил, лицо своего мужа будущего до брака увидев, в надёжности и честности Аль-Тани не сомневается и доверяет слепо, а ведь окажись на его месте тот седовласый мужчина, Тэхён бы его к себе и через полгода супружеской жизни не подпустил бы, сердцем и телом противился близости и чужому желанию наладить отношения.       Отчего же с эмиром всё идёт по-другому?       Тэхён изумлённо и немного напуганно из окна Амири Диван рассматривает, впервые так близко к зданию, где вершится судьба катарского народа, оказался. Ему дверь услужливо открывают, позволяя на воздух выбраться, а он глаз от дворца оторвать не может, его благоговейным трепетом накрывает, и словно бы лишь теперь постигается истина: он скоро вторым правителем страны станет. Вблизи здание сильное впечатление производит, Аль-Сахим себя непомерно маленьким и незначительным ощущает — малой песчинкой в необъятной пустыне. Внезапная робость всё тело оплела лианой, неуверенность и лёгкая паника накатили, но быть слабым Тэхён себе не позволил, ему следует своему будущему мужу соответствовать.       Гвардейцы Амири ему на всём пути к рабочему кабинету эмира встречаются, но путь не преграждают, позволяют спокойно следовать за своими провожатыми, что весь день от него ни на шаг не отходили. Сейчас себя неуютно чувствует, однако всего одного короткого взгляда на Аль-Тани хватит, чтобы уверенностью и силой зарядиться. Стены и мраморный пол слепят своей белизной, Тэхён ещё никогда столько света в помещении не видел; тяжёлые золотые люстры и искусный орнамент на потолке восхищение вызывают, огромные картины, мебель с позолотой и персидские ковры своей стоимостью воображение поражают — никогда прежде подобного великолепия и роскоши не видел, засматривается на обстановку, и мешать ему никто не смеет. Проходит через несколько залов и резных дверей и всё налюбоваться не может, благоговение здесь, внутри, сильнее по телу разливается, а осознания, что одним из немногих имеет право здесь находиться, к Тэхёну не приходит никак.       Немало времени потребуется, чтобы к настоящему привыкнуть.       Кабинет эмира, куда его безропотно пропускают сразу же, ничуть из общей картины не выбивается, однако здесь для Тэхёна ценнее тот, кто за рабочим столом вершит судьбу своего народа и о его благополучии печётся. Всегда знал, кем этот человек является, сейчас лишь ещё сильнее убеждается в его величии и властности, что даже от молчаливого Аль-Тани по помещению распространяются. Для Аль-Сахима не только в Катаре — во всём мире нет никого сильнее и надёжнее сидящего в кресле напротив эмира, который от документов отрывается в тот же миг.       Чонгук за фигурой жениха наблюдает пристально, цепкого взгляда с него не сводит, любуясь; эмир слепым не был, тот факт, что у них брак не стандартный, не отменял того, сколь прекрасен Тэхён и телом, и духом. Сильный, волевой и решительный, в какой-то степени упрямый, но лишь в момент отстаивания того, что ему важно и дорого. А вместе с тем открытый, честный и искренний, переживающий о вещах, до которых остальным нет дела, пока их не коснётся. Эмир в некотором замешательстве находится, силясь распознать, как у безжалостного и бессердечного шейха могла такая лилия на свет появиться. Для него одного росла как будто, специально всё лучшее вбирала из окружающего мира, чтобы у него ни единого шанса не заметить не осталось. И пусть их союзу не только лишь характер Аль-Сахима поспособствовал, Аль-Тани уверен: не окажись Тэхён настолько для него, они бы сейчас на двоих эту жизнь не делили.       Тэхён на себе пристальный взор с первой же секунды ощутил; тот подобно лёгкому касанию шёлка по коже прошёлся: обласкал шею, мягко по плечам прошёлся, на талии немного задержался, невесомо объял бёдра... К нему даже не прикоснулись физически, а дыхание замерло всё же, сердечный ритм утянув за собой, тепло заволокло каждый дюйм, словно мёд. Такого рода внимания Аль-Сахим от эмира ещё не получал, потому и теряется сейчас, стараясь хотя бы на лице удержать спокойное выражение. Для него что ни день, то открытие ныне. Постепенно, шаг за шагом, в своей голове и сердце укладывает новую действительность: он замуж выходит за эмира, брак с которым самым настоящим будет, и муж будущий на него вовсе не невинными глазами смотрит. Это пугает немного, Тэхён об интимной жизни не задумывался прежде, однако не чувствует внутреннего протеста — ему всего лишь волнительно немного, что вполне естественно, учитывая его чистоту.       — Лилия, — уже привычное прозвище слух Аль-Сахима ласкает, взгляд напротив смягчается немного, пусть усталость и некая жёсткость из него не исчезают до конца. — Здравствуй.       — Здравствуйте, Ваше Высочество.       При гвардейцах Тэхён фамильярничать не смеет, и потому обратился к эмиру официально. Тот же, красноречивый взгляд на своих людей кинув, за двери их выслал, которые плотно за чужими спинами затворились, словно бы от мира их отрезав. Чонгук незамедлительно на ноги поднимается, оставляя дела, к Тэхёну подходит и на некотором расстоянии останавливается, не смея без согласия личное пространство нарушить. Тэхён памятует, как ещё утром желанием обнять своего эмира горел, сейчас же тушуется под внимательным взглядом и расстояние меж ними сократить стесняется. Аль-Тани на чужом лице откровенную борьбу наблюдает: нежные щёки в трепетно-розовый окрашиваются, в то время как в тягуче-медовых глазах зажигается пламень, что Тэхён потушить самостоятельно не в силах.       — Мой вид пугает тебя? Или статус? — верно истолковывают возникшую заминку.       Юркий язык бегло пересохшие губы смачивает, внимание к себе привлекая.       — Мне... Ваш статус меня волнует, не пугает... — храбрость свою в кулак собрав, Аль-Сахим признаётся смело, не позволяя себе глаз отвести. — Пугает другое: стать вашим мужем собираюсь, ничего о вас ровным счётом не зная, но это не отталкивает. Доверяю вам больше, чем себе самому, не представляю, откуда взялось это чувство... Рядом с вами себя в безопасности ощущаю, знаю, что никого надёжнее не встречу... К незнакомцу как можно чувствовать столько личного?       Чонгук улыбается мягко, гордится тем, что Тэхён перед ним свою робость перебарывает, открыто своими тревогами и мыслями делится. С первой встречи этот юноша его удивляет своей решительностью и настойчивостью, на поводу у страхов не ходит, своё мнение отстаивает, как может. А сейчас к новой роли привыкает, пусть та и смущает его сильно, учится контакт налаживать, не остаётся равнодушным, не позволяя Аль-Тани в одиночку всё на своих плечах тянуть. За отношения всегда борются двое, иначе те на провал обречены, не продержатся долго, рухнут, словно стены без крепкого фундамента.       — Иди ко мне.       Объятия для одного лишь Тэхёна гостеприимно распахиваются. Он же, замешкавшись всего на секунду, решительно к эмиру подходит и легко за плечи обнимает, на талии крепкую хватку чувствуя, и от тепла чужого будто масло сливочное на солнце растекается. Воздух шумно лёгкие покидает, мурашки плавно скользят от затылка, по всей спине рассыпаются; смущение теперь с уютом поровну в его душе место делят, не желая уступать друг другу ни дюйма. В объятиях этих неописуемо хорошо — никакие мысли не тревожат, стороной его голову обходят и подступить боятся. Не влюблён, но покорён чужим стремлением сделать всё для того, чтобы это исправить.       — Расскажу тебе всё, что узнать захочешь, — обещает Чонгук, губами привычно ко лбу прижимаясь. — Со временем будешь знать меня лучше кого-либо, лилия.       Вновь каждому слову верит и доверяет.       Амири Диван вместе покидают. Тэхён чуть позади держаться старается, осознаёт, что не с обычным рядовым шейхом идёт, но Аль-Тани слегка замедляется, одним взглядом давая понять: Тэхёна хотят видеть рядом. Столько раз напоминал ему об отношениях, а Аль-Сахим по-прежнему робеет таким образом наглеть. Вышагивать плечом к плечу с правителем страны на равных — где это видано! И всё же послушно Чонгука нагоняет, стараясь ничем своего смущения не выдать, чтобы после в одну машину сесть, оказаться так близко друг к другу в тесном пространстве. После откровенных разговоров в кабинете сидящий по левую руку эмир успокоиться сердцу не помогает, но его присутствие всё же уверенности Тэхёну придаёт, и посему, стоит им за черту города выехать, он с интересом рассматривает верхний этаж расположившегося на паре сотен квадратных метров величественного дворца, сокрытого от посторонних глаз высоким забором. Строение в отдалении от Дохи построено, дабы своему эмиру толику спокойствия даровать, однако всех рискнувших этот покой нарушить у ворот целая армия гвардейцев Амири, за безопасностью территории следящих, встретит.       — Это Аль-Вайбах, — тихо поучает Чонгук. — Здесь моя семья проживает на протяжении четырёх поколений, однако это скоро изменится.       — Хотите от привычного отступиться?       Уже знает о любви эмира все мыслимые и немыслимые традиции нарушать, действовать так, как нужным посчитает, а не предписано кем-то, сомнениям законы и чужое мнение подвергает. Не упрекает его в подобном стремлении, ведь и сам против всех обычаев пошёл, когда надерзил Чонгуку при первой встрече, сам со своей судьбой не готов был смириться — в этом они друг на друга похожи. И всё же любопытство одолевает его: почему тот покинуть родовой дворец желает, следование традициям прервав? Семья к общественности никакого отношения не имеет, она важна для эмира, об этом Тэхён тоже прекрасно знает, на собственном опыте убедился, оттого и удивляется теперь искренне.       — Хочу с тобой семью построить, — внезапным откровением вновь вынуждают сердце сладко споткнуться. — С моими близкими под одной крышей подобное не получится. Чимин любопытен слишком, Афият наверняка в тебе вторую маму отыщет, а мама... Пока не готов делить твоё внимание с кем-то ещё. Когда сможешь меня своим мужем назвать не по долгу, а потому, что так сердце просит, когда робеть в моём присутствии перестанешь, захочешь быть рядом не только от ощущения безопасности, но и по другим причинам, будем и в родовом дворце останавливаться.       Щёки обжигает нещадно. Аль-Сахим понимает, что эмир с ним о чувствах говорил, ждёт того дня, когда Тэхён на него другими глазами смотреть научится, станет ему мужем, любя сердцем, забыв о причинах, что связали их вместе. Чужому желанию он не противится, согласен и отношения строить, и позволить чувствам взрасти в груди, ведь их семена уже посеяны Чонгуком, на его заботу откликаются и тянутся к теплу. Легко себя любящим этого мужчину представляет, однако в омут с головой прыгнуть не согласен, всё же жизнь сложнее картинки из детской книжки. Готов с чужими недостатками познакомиться и свои показать: и у святых есть прошлое, как у грешников — будущее. Лишь деду признателен за то, что тот не позволил ему избалованным ребёнком вырасти, и судьбе своей говорит «спасибо» мысленно за эти годы, в нищете проведённые, и несостоявшуюся помолвку со старым шейхом.       Знает, как могло бы быть, и потому благодарен за иную судьбу.       Боязливо из машины выбирается, руку своего эмира приняв, но не отпускает ту, продолжает за неё держаться, как одинокий путник — за спасительный караван в пустыне. Аль-Тани над его волнением не потешается, понимает и потому ободрительно пальцы в своей ладони сжимает, молчаливую поддержку выказывая, помогает успокоиться и выдохнуть. Тэхён покорно за Чонгуком ко входу идёт, про себя отмечая, что гвардейцы у ворот остались и по территории рассредоточились; здесь эмира и его мужа не от кого охранять, оба в безопасности находятся. Второй дворец ничем первому не уступает, такой же величественный и необъятный, но как будто чуть более уютный из-за обжитости. Тишина для Аль-Сахима усладой становится, пусть и ненадолго: на втором этаже торопливые шаги раздаются, и через пару минут он видит на лестнице парня. Тот в простые льняные брюки одет и футболку, копна тёмных волос взъерошена будто после сна, а на лице выражение недоверия застыло, в то время как глаза наоборот засверкали ярко. Тэхён вопросительный взгляд на эмира переводит, мягкую улыбку на губах замечая, ему одному адресованную, и на парня его возвращает, стоит тому начать поспешно по ступеням мраморным спускаться.       Изумлённый вздох на губах оседает, когда Тэхёна едва не с разбега сгребают в объятия.       Его окончательно растеряться вынуждают, одно-единственное слово шёпотом бросив:       — Наконец-то.       Тэхёна здесь ждали.