Замуж за шейха

      Оставшиеся до свадьбы дни словно кадры киноплёнки пролетели.       Ещё дважды Тэхёну пришлось госпожу Мани́су навестить, пока его свадебный наряд до ума доводили; ещё дважды юный шейх до малиновых щёк смущался, своё отражение в больших зеркалах рассматривая; ещё дважды осознать пытался, что именно таким — нежным и прекрасным — его Аль-Тани видит...       Сердце от внезапных комплиментов всё ещё горело.       Они две недели не виделись из-за занятости эмира, тот с головой в дела ушёл, чтобы для них время после свадьбы освободить. Заранее Тэхёна предупредил, что на месяц страну без правителя оставить не сможет, а потому их лишь две медовые недели ждут, однако Аль-Сахиму было и о них услышать достаточно, чтобы румянцем вспыхнуть.       Поведение отца с каждым днём всё больше озадачивало, мрачное лицо совершенно видеть не хотелось, Майсур своим видом любую радость на корню задушить был способен. Тэхёна, однако, его проблемы не касались отныне, он в другую семью вступает, новые хлопоты и заботы на свои плечи принять собирается, пусть и не знает пока, как с теми справляться. Уверен, что его без помощи не оставят, всему, что должно, научат и подсказывать будут, если начнёт оступаться.       На финальной примерке наряда сама шейхá Нафисá присутствовала, одного в такой день Тэхёна оставлять не захотела. Образ одобрила полностью, хотя улыбки лукавой сдержать не смогла: силу симпатии своего сына к этому юноше распознала, поскольку госпожа Мани́са и с ней словами эмира относительно будущего супруга поделилась. Аль-Сахим вновь краснел и смущался, удивлялся сильно, отчего же мать правителя никакого неодобрения в сторону наряда не выказала, и вздохнул облегчённо, лишь вновь в свои рубашку и брюки переодевшись.       Вероятно, стоит эмиру после все причины для красных щёк припомнить.       До свадьбы всего неделя оставалась, от этого знания в груди всё в плотный ком сжалось, дышать мешая, терпения недолгие семь дней переждать не хватало. По стечению обстоятельств эта неделя самой жестокой оказалась: с Тэхёна все подаренные Чонгуком вещи безжалостно сняли, в простую футболку и льняные брюки облачив, всякое украшение отняли тоже и в маленькой тёмной комнатке оставили. Лишь с перстнем расстаться не смог, его Аль-Сахим и под смертельными пытками отдавать отказался, руку к груди прижимая и стискивая ладонь в кулак, негодование на лице матери вызвав, но та, взгляд недобрый от гвардейцев поймав, спорить передумала, прихоть сына исполнила.       Совсем без защиты оставаться не хотелось, без кольца себя словно голым чувствовал.       Томление и тягостное ожидание его спутниками на эти семь дней стали, поскольку родители должного внимания сыну не уделяли, другим вещам предпочтение отдав. Тэхён того и не требовал, вдали от матери с отцом наоборот себя более свободно чувствовал, однако такая изоляция свою печать тоски накладывала.       В четырёх стенах сидя, впору было на них же лезть.       Отрадой лишь телефон остался, теперь Аль-Сахим его использовать не стеснялся, ежечасно эмира от своих забот отвлекая. Чонгук на подобную активность и не думал возмущаться, понимал, что лилии общения и внимания не хватает, когда сам же избаловал, терпеливо на каждое сообщение отвечал и свободные минуты отдавал мужу. Звонки эмира Тэхёна смущаться заставляли: лишь голос чужой слушая, юноша стыд испытывал, ведь от важных дел Чонгука отрывал, свои лёгкие испытания пройти не в силах.       А в голосе эмира упрёков не слышал, лишь нежность получал.       При других обстоятельствах наверняка это время с друзьями коротал, часы и минуты беседами скрашивая, и всё же положительные стороны в их отсутствии находил: те лицемерно бы ему в глаза улыбались, за друга никакой радости не чувствуя. Ему каждый первый завидовать станет, стоит о свадьбе узнать, а после проклятия и ненависть в спину посыплются неизменно.       К счастью, теперь беззащитная лилия за надёжной стеной укрыта.       И всё же Тэхён не бездельничал. Юноша усиленно новости изучал, теперь осознанно делами эмира интересовался и за каждым его общественным шагом следил, оставаясь в курсе. От политики был далёк, однако вескую причину это исправить заимел, мужем катарского правителя став, ему позорить имя Аль-Тани не то что не хотелось — не позволено. В бытности супругом Чонгука привилегий хватало, обязанности и долг же в разы те превышали.       И всё же достойная цена за шанс мужем хорошего человека быть.       Он книги читал, впервые за много лет желание и возможность этим заняться получив, вспоминал, как героям в этих сказках завидовал, и краснел снова, осознав, что сам отныне на их месте. Пальцами по строчкам текста проводя, сильный стук сердца в груди ощущал, но то не от страха колотилось — от приятного волнения и зарождающихся чувств трепетало. Впервые Аль-Сахим так много улыбался, в будущее не с беспокойством, а с верой и лёгкостью смотрел.       Его от любых напастей отныне защитить способны.       На четвёртый день одиночество Тэхёна неожиданной компанией нарушено оказалось; юный шейх не ожидал ту совершенно, однако счастлив был лицо Чимина увидеть, первым обниматься полез, о всяких приличиях позабыв. К счастью, младшего Аль-Тани те не интересовали вовсе — как и его брата, судя по всему, — так что тот со счастливой улыбкой на объятия ответил, крепко руками стиснув хрупкую лилию.       — Что вас сюда привело?       — Чонгук прав, ты вечность «выкать» собрался, — Тэхёна журят шутливо, тут же ему волосы ладонью ероша. — Разве к братьям так обращаются?       К подобному общению не привыкший, Аль-Сахим смутился, сердцем же однако радуясь приобретённому родственнику, что сильнее родных поддерживает. Этой радостью глаза его сияют, янтарь, внутренним светом подсвеченный, словно огонь живой полыхает, чем Чимина сильнее улыбаться заставляет. Тот на щёки бархатные ладони свои укладывает и в лоб, подобно старшему Аль-Тани, целует.       — Наш эмир передать просил, — делится тихо и хихикает следом: — Всего четыре дня осталось, а у правителя терпеливого внезапно всё терпение закончилось.       Кожа под ладонями чужими потеплела, от новой порции смущения порозовев, и то уже таким привычным показалось, Тэхён даже внимания не обратил. Не признается вслух, но ведь и сам дни считал мысленно, не мог свадьбы дождаться, ведь судьбу свою с важным человеком разделит, станет мужем тому, кого уважает безмерно и на чьи прикосновения сердце и душа отзываются. Себя за бесстыдство ругает и мысленно у Чимина прощения просит, когда сам чужое лицо в ладони берёт и на щеке лёгкий поцелуй оставляет.       — Ответ для эмира, — оробев, пояснил, желание лицо спрятать подавив.       Перед обидчиками и недоброжелателями не дрогнуло сердце, а перед проявлением эмоций волнение одолело.       Чимин же напротив, яркой звездой засиял.       — Обязательно передам, он доволен будет. Впрочем, у нас три дня впереди, ещё надоесть друг другу успеем.       Юному шейху от одной мысли о грядущих сутках тоскливо, сдержать печаль не получается.       — Однако сегодняшний день я другому брату подарить имею право, — улыбнувшись ласково, по-турецки уселся напротив. — До завтрашнего утра здесь пробуду, сердце противится тебя одного оставлять.       Тэхён растерян, но улыбается: Чонгук нарушать правила любит, этим и Чимина, очевидно, заразил.       — Вы... Ты не обязан, но я буду счастлив.       — В этом доме среди айсбергов удивительно, как мой брат не сломался и выжил... — нахмурившись невольно, младший Аль-Тани внимательно на Тэхёна посмотрел и изо всех сил подбодрить попытался: — На твою Ночь хны мы с Афият тебя навестим.       Благодарность тихим выдохом с губ сорвалась и хрустальными каплями в уголках глаз застыла, немного взор перекрывая; сморгнув влагу, Тэхён улыбнулся искренне и вновь за объятиями потянулся, в родственном тепле нуждаясь.       Теперь того всегда в избытке будет.

__________________

      Из комнаты выйти по-прежнему не позволено, однако одиночество щедрой компанией сегодня разбавлено.       Как и обещано было, в вечер накануне свадьбы Чимин с малышкой Афият приехал, чтобы на Ночи Хны присутствовать; поскольку тот со стороны первого жениха, рисунки на руках ему делать не позволено, однако и здесь лазейка нашлась: мастер росписи хной одну маленькую завитушку у него на внутренней стороне запястья оставила — от посторонних глаз скрытую, но душу тэхёнову греющую. Афият, хоть и малышка, подобными законами также скована была, Чонгук же свою сестру от тех освободил, разрешив её руки наравне с Тэхёном расписать. Малышка, тёмными бусинами блестевшая, доверительно рядом с Аль-Сахимом на помост невысокий уселась и счастливые улыбки будущему дяде дарила, деловито позволяя мастеру рисовать.       Тэхён же с замиранием сердца свою порцию рисунков ждал, чужие рассматривая. Пальцы от волнения подрагивали, за что-нибудь зацепиться желая, язык без остановки меж губ юркал, пересыхающие подушечки увлажняя. К щекам кровь приливала, когда Тэхён думал о том, что лишь Чонгук его рисунки увидит и обомлеет наверняка, ведь Аль-Сахим тоже от правил отойти собирался. Сон сегодня будет особенно тяжёлым, после мехенди юный шейх ни с кем встретиться уже не сможет, потому сейчас наслаждается присутствием людей, которые ему через сутки семьёй станут.       Весельем пользуясь, в которое все присутствующие погружены, к Тэхёну Чимин подсел и своей улыбкой предвкушающей чужие щёки зажёг.       — Мой будущий зять к брачной ночи готов?       Аль-Сахим воздухом поперхнулся, закашлявшись громко, и зеницы на друга вытаращил, чужому бесстыдству поражаясь. Подобные вещи так в открытую ляпнуть сам бы ни за что не смог, оттого и удивляется той лёгкости, с которой те с уст младшего Аль-Тани сорвались. Чимин же результатом своей маленькой выходки явно доволен: сидит и разве что довольным котом не облизывается, — ему тоже Тэхёна смущать понравилось.       — От своего брата подобной наглости набрался? — Он возмутился искренне, однако порозовевшим лицом грозность голоса испортил, не произведя должного эффекта. — У вас обоих любовь к этому...       — К тебе, а не «этому», — его поправили мягко. — Такой искренний в своих эмоциях... Но я вопрос серьёзно задал.       Шум разговоров словно на второй план отошёл ненавязчиво, робость словно цепями сковала — не привык такие вещи личные с другими обсуждать. Тэхён знал, что шутки в той фразе Чонгука лишь доля была, его замуж не только на бумаге ведь берут, и об этом тоже сразу понять дали. Но к себе прислушавшись, с удивлением отметил: ни одна часть сердца или разума подобному не воспротивилась.       Ещё не влюблён, но знает, что это ненадолго.       К эмиру Катара равнодушным остаться невозможно.       — Не знаю, как... — смущающая фраза недосказанной в воздухе повисла.       Чимину детали не нужны.       — Я научить могу, — помощь предлагает незамедлительно. — Расскажу всё и объясню, а ты сделаешь.       — Ты знать будешь... — Тэхён бурчит невразумительное, становясь откровенно-малиновым.       Тихий смех ему ответом становится.       — Ничего зазорного в этом не вижу. Да и кто ещё тебе поможет, если не любящий брат?       Аль-Сахим всё ещё смущён крепко, однако глаза его благодарностью горели, когда он кивком согласие своё выразил, слушать и запоминать приготовившись. Чимин знаниями делился вполголоса, дабы чужого внимания ненароком не привлечь, чем Тэхёна стыдом захлёбываться заставил бы, а так малой кровью отделались.       К концу обучения не только лицом, но и шеей горел.       Глаза руками прикрыв, на бессовестно смеющегося деверя шикает, чтобы тот своим смехом внимания чужого не привлёк, ненужные расспросы вызвав, а сам поверить в происходящее не может. Месяц назад узнал, что его брак нежеланный ждёт, и тому всей душой воспротивился, а в итоге добровольно собирается к первой брачной ночи с будущим мужем готовиться.       Чонгук своим появлением всё изменил.       Присутствующие удивляются сильно, стоит Тэхёну всех в известность поставить: ему рисунки в полнейшем одиночестве и без свидетелей наноситься будут. Однако его желание всеми, кроме матери, уважается и принимается с улыбкой, никто не смеет и слова поперёк сказать, ведь завтрашний день им с Чонгуком принадлежит. Он беседой с Чимином наслаждается и аккуратно, чтобы рисунки не испортить, на свои колени улыбчивую Афият усаживает, что к нему привыкла и сама тянулась. Осторожные взгляды в сторону хмурой, недовольной матери бросает изредка, по лицу той считывая, насколько женщине в данной обстановке некомфортно, но молчит упорно, внимания на том не заостряет.       Это его ночь, он ею эгоистично ни с кем делиться не намерен.       Где-то на соседней улице чарующие звуки кануна раздались, что вечеру внезапное очарование восточной сказки придали. Канун завершающим аккордом Ночи хны стал, Чимин первым попрощался и Афият забрал, раскапризничавшуюся внезапно: не хотела дядю Тэхёна оставлять и к матери возвращаться. Лишь после заверения о скорой встрече с колен полюбившихся снять себя позволила и раскрашенной ладонью на прощание помахала. Мать последней удалилась, своим уходом словно камень с шеи тэхёновой забрав; он плечи расправил свободно и, лишь с мастером наедине оставшись, объяснил, чего хочет.       Щёки вновь загорелись от накатившей робости.       Женщина вида не подала, даже если и удивилась, однако пояснила всё же, что подобная практика у мастеров росписи — дело нередкое, пусть и впервые будет к парню применено. И всё же та повела себя как мастер: о коже позаботилась, хорошенько ту обезжирив и почистив, после же коротко и по делу проинструктировала, как сесть, чтобы задуманное исполнить, всякий раз уточняя, какой узор нанести. Аль-Сахим лишь об одном молился мысленно — чтобы рисунок к завтрашнему дню высохнуть успел, а бишт достаточно плотным оказался, до поры до времени выходку скрывая надёжно.       Никому свою мехенди не покажет: это его подарок эмиру.       Мастер кропотливо над каждым сантиметром работала, старательно рисунок наносила, от сосредоточенности периодически брови хмуря. Тэхён не мог знать, каким конечный результат получится, имел возможность лишь узорами на тыльной стороне ладоней любоваться и за переплетением белых линий наблюдать. Дыхание всякий раз срывалось, стоило реакцию эмира себе представить: понравится ли? — но на все сомнения головой качал упрямо и твёрдо принятого решения придерживался.       За ночь в итоге так и не смог глаз сомкнуть.       Волнение, трепет и лёгкий страх, что юное сердце охватили, сна лишили и в тисках своих сжали, не отпуская и расслабиться не позволяя. Сознание настоящее воспринимать отказывалось: всё происходящее сюрреалистичным представлялось, — сказкой, воображением навеянной. Аль-Сахим дрожащими пальцами себя за нетронутые хной участки предплечья щипал, небольшие покраснения оставляя, убеждался, что не спит, однако всё равно с трудом в действительность верил.       Ему эмир нужен, чтобы все сомнения и страхи развеялись.       С первым лучом солнца, но до пробуждения остальных, Тэхён потихоньку в ванную сбегает. Ему даже перед самим собой стыдно, однако стыд свой перебарывает и, наставления Чимина помня, выполняет все процедуры последовательно и осторожно, чтобы рисунки на теле не испортить случайно. Лицо вновь смущением малиновым полыхает, сердце от стыда в сумасшедшем ритме заходится, душа волнуется: вдруг догадается кто, зачем он вошёл сюда спозаранку... Но дом продолжает спать, когда Аль-Сахим, раскрасневшийся и взбудораженный, в комнату возвращается, это успокаивает немного и вожжи напряжения ослабляет.       Полдня от волнения маялся, а ближе к трём часам дня в его дом некие неизвестные люди нагрянули, напугав и ошарашив; под руки едва успевшего маленькую комнату покинуть Аль-Сахима подхватили и в его собственную увели, на ходу объяснив: их в помощь будущему Аль-Тани послали по приказу самого эмира. В глазах от чужой активности зарябило — пока стилист из одёжного чехла его костюм свадебный аккуратно извлекала, страшась такую драгоценность помять или испортить, визажист на столике свои инструменты с косметикой раскладывала, примеряясь. Парикмахер уже на глаз прикидывала, пряди аккуратно перекладывая, какую причёску второму правителю сделать, дабы красоту его природную подчеркнуть.       Всю важность осознавали и добросовестно за своё дело взялись.       Тэхёну и пальцем самому пошевелить не позволили, дав возможность лишь за всеми действиями наблюдать и в собственных мыслях мучиться. Но счастлив был и благодарен, ведь собственными руками вряд ли что-то достойно сделать сумел бы сам: те дрожали немилосердно, уверенности и спокойствия неоткуда было взять в отсутствии Чонгука. Тот играючи лилию бы успокоил, внимание на другое переключив, — сейчас же ни о чём, кроме грядущей церемонии, думать не получалось.       Та в кругу близких пройдёт, а назавтра кошмаром обернётся.       В знакомых стенах мужем самому могущественному человеку в Катаре станет, однако свадьба на два дня растянется, и вторая часть бракосочетания уже в банкетном зале «Белого Дворца» состоится. Свадьбу эмира невозможно лишь в узком кругу провести, поскольку он личность известная и значимая в стране, и на церемонию правители других дружественных стран приглашены, чтобы своё почтение засвидетельствовать и поздравить. Помимо ещё множество журналистов ожидается, которые новость по всему миру разнесут.       Вскоре все узнают, что правитель Катара отныне не одинок.       С помощью зеркала видит, какие преображения с ним происходят; прежде сам ни косметикой не пользовался, ни над причёсками голову не ломал, потому и представления не имел, что может так иначе выглядеть. Сам себя не узнаёт, с удивлением отражение рассматривает, глаза округляя и кончиками пальцев осторожно до щёк дотрагиваясь.       Образ удивил приятно — надеется, что и эмиру понравится.       Наряд свадебный с особой аккуратностью и вниманием надевается не без помощи стилиста. Шёлк приятно изгибы обласкивает и прохладу дарит, жемчуг на плечах и груди мягко в свете ламп мерцает, оттеняет чужую красоту. Аль-Сахиму пуговицы жемчужные на спине застёгивают неспешно, это главная причина, по которой сам бы с одеванием не справился. Сверху бишт на плечи ложится, надёжно от глаз чужих скрывая запретное, что сегодня будто особенно прекрасным даже самому Тэхёну кажется. В довершение образа на шею несколько нитей подаренного Чонгуком жемчуга ложатся, уши жемчужные серьги из подарочного набора от Нафисы́ украшают.       На себя смотрит и почти уверен, что эмиру понравится.       Его в комнату сопроводить Чимин в компании госпожи Нафисы́ является — приобнимает за плечи и улыбается ласково, поддержку оказывая. Почти-свекровь с восторгом лёгкий макияж на его лице рассматривает и юной неиспорченной красотой любуется, одинокую слезу от счастья роняет и в который раз выбор старшего сына восхваляет.       Тэхён же пальцами нервно края белоснежного шёлкового бишта, расшитые золотом, теребит, безропотно себя вниз отвести позволяя. Глаза его от удивления распахнулись широко, стоило убранство комнат увидеть: организаторы на славу постарались. В небольшой комнате неделю проведя, не ведал даже, что в остальном доме происходило, теперь же насмотреться не может, все тревоги за порогом тесного помещения оставив.       Обилие белоснежных лилий вновь щёки кармином вынуждает покрыться. Ни Чимин, ни Нафиса такой реакции не понимают, лишь одному Аль-Сахиму причина лёгкой смущённости понятна — и эмиру, которого не ранее, чем через пару часов увидит. В айване слышна музыка и негромкие разговоры, среди которых Тэхён безошибочно голос своего эмира распознаёт. Пульс в ту же секунду с чёткого ритма сбивается, он волнуется и трепещет, но встречи с мужем с радостью, а не отчаяньем ждёт.       Чимин оставляет его сразу же, в белоснежное кресло усадив; то, на резных ножках стоявшее, шёлком и серебром расшитое, его в свои объятия приняло, внешнему виду красоты прибавив. В компании свекрови, малышки Афият и матери родной остаётся, но счастлив, что помимо отца с его эмиром сейчас Чимин и дедушка Джавед находятся — те искренние эмоции и поддержку подарят, поздравят и порадуются от сердца, а не заискивающе.       Нафиса приобретённому сыну ни на мгновение себя одиноким или ненужным почувствовать не даёт. То в беседу его вовлекает, задавая вопросы и на чужие отвечая, то угощения разделить с ней предлагает, что в изобилии щедром на столах расставлено, то смешные вещи из времён взросления старшего сына рассказывает и собственную свадебную церемонию вспоминает. Делится, как волновалась сильно во время подготовки и на самой свадьбе едва чувств не лишилась, когда за ней муж новоиспечённый явился.       — Осознавать, какая ответственность на твои плечи легла, непросто, — с улыбкой мягкой женщина щеки Тэхёна коснулась. — Но, как муж меня наедине с этой ношей не оставил, так и тебя не оставит Чонгук. В политике и я разбираюсь неплохо, помогу и в светской жизни освоиться — без поддержки никогда не останешься.       Аль-Сахим... Нет, теперь Аль-Тани, — не боясь слабым показаться, несколько капель хрустальных по щекам пускает: то сердце плачет, семью наконец получив и любовь материнскую, которой всю жизнь не хватало. Нафиса осторожно платочком шёлковым мокрые дорожки с его щёк стирает и улыбается ободрительно, упрашивает не ронять слёзы в такой счастливый день. Тэхён взгляд матери, что с ровной спиной, словно кочергу проглотивши, сидела, поймал на несколько секунд и, хмурость чужую отметив, больше в её сторону не смотрел.       У него действительно новая жизнь начинается.       Афият, ещё утром от Чонгука получившая разрешение делать всё, что душе захочется, натанцевавшись и набегавшись до усталости, на колени к новоиспечённому дяде полезла, совершенно не боясь наряд измять. А Тэхён и против не был, с радостью малышку обнял, кудряшки тёмные поглаживая аккуратно, чтобы причёску не испортить, и на вопросы девочки отвечал, не переставая улыбаться.       Он парень, и замуж за мужчину вышел, но о детях своих мечтать не перестал.       Несмотря на игру арабских инструментов, что тишину в зале просторном разгоняла, Афият на чужих коленях задремать умудрилась. Тэхён с Нафисой переглянулся и усмехнулся понимающе: и сам в её возрасте мог уснуть, где придётся, если усталость накрывала.       — Она плохо спала ночью, — женщина дочь свою на руки осторожно взяла и на подушки уложила. — Перевозбудилась из-за грядущего праздника и от Чонгука отстать отказывалась.       Прикрыв рот ладонью, новоиспечённый Аль-Тани смеётся несдержанно и вздрагивает, когда дверь в зал распахивается, сверкающего от счастья Чимина впуская. Тот скептично восседающего на своём импровизированном троне Тэхёна рассматривает — недоволен, что брат не веселится, как положено. Решительно в его сторону направляется и протестов не слушает, за руки взяв и на себя потянув, чтобы в центр помещения вывести.       — Вы с Чонгуком точно два сапога пара, — бурчит, пока растормошить Тэхёна пытается. — Он тоже танцевать отказывается — сидит словно пенёк.       У юноши при упоминании мужа щёки слегка зарумяниваются, вызывая улыбку на чужих губах, но попыткам себя в танец увлечь не сопротивляется больше: не хочется такую возможность упускать. Этот день как самый счастливый запомнить хочется, и не в кресле его провести, а от сердца порадоваться и повеселиться, пусть и разучился это делать давно.       Танцором профессиональным не был, но за Чимином движения повторяя, освоился быстро. Нафиса, с улыбкой сыновей разглядывая, негромко в ладоши хлопала, и на активность такую Афият среагировала моментально: сонно глазами похлопав, улыбнулась и к дядям потянулась, чтобы присоединиться.       Убедившись, что Тэхён от души веселится, а не скромно на троне восседает, довольный Чимин обратно к брату возвращается: близится встреча супругов. Тэхён, совершенно счёт времени потеряв, Афият на руки берёт и с ней танцует, вызывая у девочки смех искренний и попадая в объятия крепкие.       В таком хаосе Чонгук лилию и застал, что при его появлении раскраснелась вмиг.       У эмира сердце дрогнуло, стоило блеск счастливый в глазах мужа разглядеть. Прежде редко его в подобном настроении видел, юноша чаще серьёзным и задумчивым ходил — здесь же расслабился окончательно и наслаждение от компании и праздника получал. За отсутствием отца Чонгук в сопровождении Чимина и Джаведа за своим мужем прибыл, чтобы забрать лилию и отвезти наконец домой, где их вторая часть закрепления брака ожидает.       Тэхён безропотно Афият госпоже Нафисе передаёт и ладонь в протянутую руку эмира вкладывает, дрожь внезапную ощущая от осознания.       Оба друг на друга право теперь имеют законное и нерушимое.       Нафиса приказ гвардейцам отдаёт, и те в помещение тюки с подарками вносят, которые с Тэхёном в новый дом отправятся. Юный шейх же в сторону тех даже не смотрит, поскольку нет сил глаз от гипнотизирующего взгляда Аль-Тани оторвать — не видел несколько дней и соскучился страшно. Он под руку с мужем свой дом покидает, провожаемый всеми присутствующими; видит, как подмигивает и лукаво улыбается ему Чимин, и краснеет сильнее прежнего, вынуждая Чонгука о причинах такой реакции гадать. В машину садится покорно и от мужа не отодвигается, когда тот подсаживается вплотную, левую его ладонь в свои обе взяв и рассматривая рисунки.       Дрожь по телу растекается, стоит реакцию эмира на оставшуюся часть мехенди представить.       Дом, который никогда ему родным не был, всё дальше за спиной остаётся, но Тэхён о том не печалится нисколько. Руки эмира его собственную согревают, губы мягкие к тыльной стороне прикасаются, заботу и нежность выражая, и сердце юное от этих ласк нехитрых упорно сдаться желает, броня, за годы холодности выстроенная, трещинами покрывается.       Нашёл того, кого и не мечтал найти.