Замуж за шейха

      Происходящее всё ещё сном представляется.       Был уверен, что богатство умы развращает, но оказался не готов с другой реальностью столкнуться, в которой у самой богатой семьи больше человечности имелось, чем у всего населения Катара. Пытался в голове уложить эту несправедливость: чужие люди у себя принимают теплее родных, его присутствию радуются, когда отец и мать и улыбки подарить не способны. К такому тёплому общению тоже не привык, в его семье никогда подобного не наблюдалось, каждый другого с грязью смешать стремился, собственное эго теша, а дедушка заменить их хоть и старался, вряд ли преуспел, пусть и недостаток внимания восполнил.       Родителей всё же заменить никто не в силах.       Улыбка на устах женщины заледеневшее сердце отогревала, парень, что по левую руку сидел, без конца в его личное пространство влезая и нарушая причёску, своим позитивным настроением заражал, словно вирусом. Лишь малышка, пугливо из-за плеча матери на него поглядывающая, всё подойти не решалась. Тэхён же, от наплыва эмоций растерявшись, ближе к левому боку Чонгука жался, молчаливо толику уверенности прося, и мужчина с ним охотно делился, то и дело пальцы в своей руке сжимая и улыбаясь ободрительно.       Привыкший в эгоистичном мире выживать, где каждый лишь о себе беспокоится, никак осознать не мог, что существуют всё же бескорыстные люди, улыбающиеся просто так, а не с целью заполучить что-то в ответ. Что существуют материнские объятия, не лишённые тепла и желания обнять просто потому что, а не по каким-то причинам, что чужой младший брат едва не с порога тебя как второго брата встречает. На Тэхёна никто не давил, в душе не ковырялся кайлом, все переживания и волнения наружу вынимая.       Не пытались узнать больше, чем он сам готов был рассказать.       Чужое радушие до глубины души поражает, открытость и искренний интерес, что в голосе шейхи́ Нафисы́ бинт Аззам Аль-Тани легко угадываются, горло сжимают обручем, вдохнуть мешая. Но более всего в изумление внешний вид будущей свекрови привёл, ведь ни никаба, ни абайи на той не увидел. Вместо них — лишь платье белое с длинными рукавами и юбкой до самого пола, что прикрывали необходимое, и тюрбан лёгкий в цвет платью; вслух вопросов задавать не решился, боясь оскорбление нанести, однако любопытства в глазах скрыть не сумел вовремя, улыбку понимающую на чужих губах вызвав.       Оказалось, госпожа Нафисá законодательницей моды в Катаре является, пусть и после смерти мужа реже на людях появляться стала. Её стилю одежды все катарские модницы подражают, пытаются красоте женщины соответствовать, но лишь ей одной позволено в подобных нарядах пределы дома покидать. Прежде шейхá часто в дела эмира вмешивалась, когда государством её муж, отец Чонгука, управлял, однако после прихода сына к власти всё тому в руки отдала, позволив о своём народе заботиться. И хотя исходящая от неё аура властью была наполнена, к Тэхёну она словно мать к сыну отнеслась, никакого недовольства или неприязни юный шейх от неё не почувствовал.       А вот сердце второй раз разбилось, ведь не могло о родной матери не вспомнить.       Чимин — улыбчивый пухлощёкий брюнет, почти ни на секунду его в покое не оставлявший, — словно бы его настроение чувствовал, старался искренне его жизнью интересоваться, за самые незначительные на взгляд Тэхёна мелочи хвалил и выбор брата одобрял всячески и не единожды. В краску вгонял своим мнением, что ему суждено было принцем родиться, но и без короны Тэхён на него сильное впечатление произвёл, от него благородством на расстоянии веяло, а черты лица... Младший из мужчин Аль-Тани никак на него насмотреться не мог, смущая этим бесконечно, вблизи Аль-Сахим ещё прекраснее для него оказался — хоть портреты пиши. Тэхён к такому общению, всяких статусов и ограничений лишённому, не привык, оттого поначалу себя скованным чувствовал, часто в свои мысли уходил, свыкнуться пытаясь, и нить разговоров упускал, однако и к этому семья Аль-Тани с пониманием отнеслась. Но, не встречая негативных эмоций, относительно быстро приспособился и расслабился, к будущему супругу жаться растерянной газелью перестал, всё чаще чужой непосредственности улыбаясь.       Хотел бы такого родного брата иметь, но и приобретённому счастлив.       К девяти часам ближе спохватывается, о приличиях вспоминая, пусть в родные стены и не тянуло нисколько. Дождаться не может, когда в этот дом войдёт насовсем, не вынужден будет больше в ад возвращаться, где статус и деньги выше человеческой судьбы ценятся. Печаль эту скрыть от глаз эмира не успевает, чужие тёплые пальцы твёрдо за подбородок лицо удерживают, Чонгук его на себя посмотреть заставляет, молчаливо просит не прятать от него свои эмоции. Тэхён тоже молчание сохраняет, но его словно открытую книгу читают без труда, распознают мысли безошибочно — эмиру глаза говорят больше, чем это сделал бы язык. Мужчина мягко губами ко лбу прикасается, и это тоже чем-то привычным становится, неожиданным уже не кажется и удивления не вызывает. Через эти касания незамысловатые Аль-Сахим всё необходимое получает сполна: тепло, поддержку, обещание беречь и заботиться, — не подозревал даже, что столько всего передать можно через касание.       Аль-Тани же для себя другое открытие делает: Тэхён к нему словно цветок к воде в засушливую пору тянется, с каждым разом всё больше эта потребность в физическом контакте раскрывается. Прежде парнишка на него с неким испугом и растерянностью смотрел, на каждое прикосновение удивлением и непониманием отзывался — словно не знал, что люди друг к другу не только с целью ударить прикасаются. Теперь же сам поддержки у Чонгука ищет, льнёт ближе, стóит в незнакомой обстановке оказаться, тянется, едва лишь губы ко лбу прижимаются. Заботы, любви и ласки лишённая, маленькая лилия к единственному источнику тепла стремится безоговорочно, своему эмиру доверяет и подчиняется покорно, всякое касание принимает с удовольствием и благодарностью искренней, пусть сам этого и не осознаёт пока.       Не знал заботы прежде, теперь к ней привыкает и нуждается.       Их единение Чимин подошедший нарушил, тот с улыбкой на брата и зятя будущего смотрел и бесцеремонно Чонгука от Тэхёна отпихнул, чтобы самому обнять младшего крепко. В этот раз Тэхён не растерялся, обнял в ответ, пусть и не без неуверенности, почувствовал, как горло вновь обручем стальным пережало от эмоций, но успокоиться попытался: немного потерпеть осталось, он совсем скоро частью этой семьи до конца жизни станет. Никогда друзей не имел, как время показало, теперь же лучшим обзавёлся; они с Чимином ещё мало знакомы, чтобы подобные утверждения выдвигать, однако юное сердце чувствовало, знало, что не ошибается в этот раз.       Шейхá Нафисá также для него объятия распахнула, прижала к себе крепко и по голове погладила, на ухо тихонько нашёптывая, как счастлива такого замечательного зятя заиметь, что её сын достойную партию выбрал. Тэхён не уверен, что этих слов достоин от самой матери эмира услышать, но принимает те безропотно, неосознанно к материнскому теплу тянется и отстраняется, опомнившись. Громко всех за гостеприимство благодарит и кланяется вежливо, однако Нафисá его ласково за плечи обхватывает, головой качая: здесь ему не перед кем челом бить, здесь он для каждого равный и уже член семьи. Малышку Афият замечает, та выглядывает робко из-за подола платья матери, но глаза любопытством блестят; ей Аль-Сахим улыбается мягко и искренне, смущая девочку, нежность по отношению к той в груди клубится плотным туманом: детей всегда любил очень.       — Дядя ещё к нам приедет? — у матери поинтересовалась, стоило Тэхёну к выходу двинуться.       — Часто с ним видеться будешь, — Чонгук за мать ответил с улыбкой.       Девочка с серьёзным видом кивнула, вновь за женщиной прячась, однако ответно ладонью помахала, стоило Тэхёну со всеми попрощаться. Он из дворца растерянным немного вышел, положительными впечатлениями от встречи с будущими родственниками ошеломлённый, глаза сияли, словно расплавленный янтарь переливались, но сложно было на какой-то конкретной мысли сосредоточиться. Младший Аль-Сахим от подобного общения отвык, забыл — точнее, не знал, — каково это — тепло с матерью разговаривать или подбадривания от отца получать. Рано утверждать, что сегодня с лихвой этот недостаток компенсировать получилось, и всё же положительных эмоций оказалось в разы больше, чем за несколько предыдущих лет, вместе взятых.       — Они немного назойливыми могли показаться, — нарушив тишину, Аль-Тани предлагает к машине пойти, мягко ладонью направление для них указав. — За это прошу прощения.       — Даже мысли такой не возникло, — Тэхён подобным замечанием едва ли не оскорблён, что эмира веселит, несомненно. — Всё бы отдал, чтобы на вашем месте оказаться...       — Они и твоя семья, — почти нежно напомнил уверенный голос. — Не жди дня свадьбы, чтобы иметь право считать их таковыми. И отучайся официально со мной разговаривать: в брачную ночь тоже будешь мне «выкать»?       Навыкам эмира Тэхёна от мрачных мыслей отвлекать позавидовать можно, тот обычным упоминанием грядущего события смущает крепко, раздумья об упомянутой ночи собой все прочие мысли вытесняет настойчиво и надёжно в голове заседает весь путь до самого дома.       Чонгук его одного отправить не захотел, в свою машину усадил, пока двое личных гвардейцев следом ехали, улыбку прятал, периодически взгляды на юного шейха бросая: смутить парня легче лёгкого. Однако и за это смущение Тэхён ему благодарен, ведь то помогло ему с эмоциями справиться и в себя прийти, он искренне благодарит эмира, желает такого избитого, но необходимого «Пусть хорошие новости разбудят вас». Домой поспешил, обернувшись напоследок, чтобы машину Чонгука глазами проводить и убедиться, что гвардейцы за ним следовали: столько лет сам справлялся, теперь же без них не чувствовал себя в безопасности.       К хорошему так быстро привыкаешь.       Отец с порога вопросом встретил, где Тэхён пропадал, небольшое раздражение в голосе легко угадалось, однако в присутствии личной охраны выказывать то слишком яро не посмел — себя хозяином положения не чувствовал больше. Тэхён того ответом не удостоил, силу за своей спиной и расправленные наконец-то крылья чувствуя, молча к себе поднялся, не желая хороший вечер портить. Его положение теперь выше родительского, любой отцовский запрет с лёгкостью обойдёт, про угрозы и речи нет. Те не пугали больше, власти над ним не имели, ему как супругу эмира никто слова поперёк сказать не посмеет, и это позволяло себя раскованным чувствовать.       Но не от гордыни вовсе — от обретённой свободы, что ему Аль-Тани даровал.

__________________

      По прошествии четырёх дней удивляется сильно, порог университета переступив.       Джамиат вновь растревожен, однако своего имени на чужих устах Тэхён не услышал ни разу, словно о его существовании забыли все, кто ещё вчера смерти желал и проклятия в спину сыпал. Гвардейцы, переодетые в штатское, по-прежнему внимание привлекали, вызывали вопросы, однако интерес к персоне Аль-Сахима на ступень пониже с пьедестала сместился неизвестной пока новостью. Друзей здесь всё также не имел, да и не сильно по этому поводу тревожился, слухами насыщаться не имел привычки, но от любопытства губы слегка пересыхали всё же.       Боялся, чтобы подробностей о нём не узнали.       В аудитории, где его группа расположилась, всё же некие подробности услышал, из-за которых сердце остановилось на мгновение: студенты новостью о скорой свадьбе эмира взбудоражены оказались. Страх юного шейха отпустил быстро, поскольку не только личности — СМИ пол будущей половинки раскрыть не сумели, однако ладони от волнения лёгкого вспотели всё же, ведь сам Тэхён знал, кто именно Чонгуку в скором времени мужем станет. Слуха нелицеприятные моменты коснулись: все до единого уверены были, что партнёр будущий эмира в любом случае недостоин окажется, — но те Аль-Сахим легко мимо ушей пропустил. Его чужие предрассудки и суждения не волновали и не трогали, боли или оскорблений не наносили, не задевали самолюбие или чувство собственного достоинства. Более того, он был согласен — до уровня будущего мужа не дотягивает сильно, рядом с Чонгуком другой человек стоять должен, и всё же не заостряет на том внимания.       Чонгук другого мнения на его счёт придерживается.       Новостные сайты Катара кричащими заголовками пестрели, всё внимание вокруг эмира сосредотачивая, главные страницы всех поисковых порталов одним и тем же вопросом задавались: кто же спутником монарха станет? В некоторых статьях возможные кандидатуры упоминались, Тэхён невольно подкатывающую к горлу ревность ощущал, имена стараясь не запоминать, чтобы не подогревать ту. Его собственное никогда в подобной статье не всплыло бы, как само собой разумеющееся, о нём никто бы не вспомнил, даже останься отец при своём состоянии. СМИ предполагали разумно, что место рядом с Чонгуком некто монарших кровей займёт, других вариантов не рассматривали, однако то не удручало нисколько: Аль-Сахим, может, и недостоин рядом стоять, всё же именно он его мужем станет.       В Катаре скандал разразится, но и при таком условии он от Чонгука отказаться не в силах.       К своим сопровождающим привык быстро, на четвёртый день почти уверовал, что те от рождения за ним по пятам следовали, от любых опасностей жизнь оберегая. В доме родителей стал себя спокойнее чувствовать, ведь гвардейцы по распоряжению Чонгука даже отца родного к нему не подпускали близко, вырастали у того на пути, стоило мужчине не с тем выражением на сына взглянуть или тон повысить. Одними взглядами обещали страшную кару на голову старшего Аль-Сахима, если тот приблизиться посмеет, на замечания мужчины о его возможностях на правах отца не реагировали совершенно, одному лишь Тэхёну подчинялись, о каждом таком инциденте своему эмиру докладывая. Майсуру же свой эгоизм усмирить пришлось, поскольку не хотелось в немилость к монарху попасть накануне бракосочетания и скорого обогащения. Не ради благополучия сына, но ради выгоды готов был на горло собственной гордости наступить, на что Тэхён, впрочем, реагировать не торопился — его другие мысли отвлекали.       Эмир всё чаще в мыслях появлялся, пусть эти полнедели того не видел совершенно.       Тэхён понимал и не капризничал из-за отсутствия Аль-Тани, мужчина и так ради него множество правил нарушил, потому смиренно дня свадьбы ожидал, необходимые обряды соблюдая и учась о себе супругу будущему напоминать. Чонгук, как и обещал, перезванивал позже, если на звонок ответить возможности не имел, всегда его делами и настроением интересовался и наилучшие пожелания от Чимина передавал.       Подобное небольшой диссонанс в его душу вносило: к родителям и сотой доли того доверия не испытывал, с чужим же, по сути, человеком о таких вещах и не задумывался даже. Шутки ли с ним подсознание играло, любые инстинкты при нахождении рядом с эмиром отключая, или действительно надёжного партнёра признало — Тэхён предпочёл не задумываться.       И так настрадался из-за родительского безразличия.       Но и сам без дела не маялся, в заботах по самое горло увяз. Приготовления к свадьбе Чонгук пусть на себя взял, львиная доля ответственности и на Тэхёна возлегла. Госпожа Мани́са, что самую важную задачу от эмира получила — пошив свадебного наряда, — ему лично на второй день позвонила, в свой салон пригласив; Аль-Сахим себя особенным почувствовал, поскольку сама хозяйка никогда заказами не занималась, всё на портных и швей оставляя, однако Аль-Тани отказать не посмела. Честью посчитала супругу самого правителя Катара наряд к свадьбе изготовить, признавшись после, что частенько семье эмира наряды на заказ шьёт, особенно часто с госпожой Нафисой сотрудничая. Тёплой улыбкой Тэхёна встретив, поклонилась вежливо, напрячься парня заставив, и с порога убедила, что в её салоне он в безопасности, её репутация и хорошие отношения с Аль-Тани для неё любой выгоды дороже.       Пока Аль-Сахиму чай с жасмином готовят, он с любопытством осматривается, на мгновение от яркого блеска мраморного пола жмурясь, и губы чуть нервно облизывает. Свадебные платья и костюмы рассматривает, наверняка не одну тысячу катарских реалов стоящие, и всё ещё поверить не может, что сам стоит здесь, готовясь свой наряд примерять, что для него индивидуально создают по заказу Чонгука. Не знает, что конкретно ему подготовили, но в чужом мастерстве не сомневается — в ином случае эмир сюда не обратился бы. Чуть дрожащими пальцами дымящуюся чашку ароматного чая от администратора принимает, с робкой улыбкой за внимание благодаря и такую же в ответ получая. Мысли закрадываются, что девушка, перед ним стоящая, тоже его в качестве партии для правителя не одобряет, однако здешний персонал вышколен идеально, на лице ничего, кроме вежливости.       — Пожалуй, самый хлопотный заказ на моём веку, — госпожа Мани́са смеётся мягко, с чехлом в руках в зал вплывая. — И всё же над ним одно удовольствие работать.       Тэхён не представлял, каким свой свадебный наряд видеть хотел бы, чего ждал от него, его о предпочтениях не спрашивали, и потому не знал, что под чехлом скрывается. Однако стоило женщине молнию потянуть, явив на свет пока ещё не одеяния — намётки, — у Тэхёна глаза от восторга загорелись, рука бездумно вперёд устремилась в желании к прекрасному прикоснуться. Белоснежный шёлк слегка мерцал в ярком освещении салона, невесомо меж пальцев заскользив, прохладой одаривая; белизну ткани мягко жемчуг оттенял нежного кремового цвета, словно бы по шёлку рассыпанный чьей-то щедрой рукой. Госпожа Мани́са чужой восторг не могла не заметить.       — Желания клиентов всегда в первую очередь нами учитываются, однако Его Высочество так вас описал, что эскиз наряда в ту же минуту родился. Сейчас и сама вижу — будущий супруг эмира нежнее этого шёлка и прекраснее жемчужин.       «Лилия» — в голове звучит, словно бы Чонгуком слово брошено. Щёки алым румянцем смущения от такого комплимента покрылись, хотя женщина себе этого целью не ставила. На чувствах не зацикливаться стараясь, Аль-Сахим покорно к примерочным направился, чтобы с помощью пары швей в будущий наряд облачиться; госпожа Мани́са внимательно юного шейха со всех сторон осмотрела, вслух подмечая, что доработать необходимо, и принялась за дело, намечая талию, обхват бёдер, груди и плеч, о длине рукавов и штанин не забыв. Тэхён полагал, что, подобно своему мужу, в тобу облачиться будет обязан, однако его представления карточным домиком рассыпались. Свадебный наряд мало того, что раздельным оказался, был представлен в виде блузы и брюк, также жемчугом усыпанных, так ещё и шёлк полупрозрачный, под тканью не с лёгкостью, но изгибы угадывались, юный шейх сам от собственного отражения робел и отворачивался.       — Его Высочество наряд видел? — с волнением поинтересовался, терпеливо окончания примерки ожидая.       — В первую очередь, — госпожа Мани́са кивнула, очередной булавкой ткань подколов. — Эскиз ему сразу направлен был и уже утверждён.       Нервный вздох тихо с губ алых сорвался.       Эмир подобное непотребство одобрил, вновь все правила нарушая.       — Беспокоиться не стоит, — женщина мягко его плеча коснулась, переживания почувствовав. — Бишт от чужих глаз надёжно всё скроет, эту красоту лишь одному человеку увидеть будет позволено.       Лицо сильнее прежнего заполыхало: слова не хуже напоминаний о брачной ночи от Аль-Тани зардеться заставили. Он чист и невинен — должно быть, по этой причине на подобное сильнее всего смущается, яркие картинки в голове рисуя ненамеренно, женщина же перед ним лишь улыбается мягко, словно бы обыденные вещи меж ними обсуждались. Терпеливо все манипуляции сносит, окончания примерки ожидая, и покорно наставления вновь приехать через две недели выслушивает, чтобы окончательный вариант примерить и успеть доработать, если необходимость возникнет. Украдкой взгляд в зеркало бросил, парня в отражении не узнавая совершенно: тот в шёлковом одеянии со светлыми волосами ангелу был подобен.       Мысли о Чонгуке вновь голову заполонили. Тэхён не знает, каким его будущий супруг описал, однако щёки густым румянцем заливаются: комментарий госпожи Мани́сы чёткое представление дал. И стыд лёгкий небрежно за плечи кусает — Аль-Тани отдаёт ему куда больше, нежели получает в ответ, и всё же ни на что не скупится. Подарки, слова и внимание сосчитать невозможно, всё в переполненном, таком маленьком для эмира Тэхёне не умещается, по углам прячется, а Чонгук останавливаться и не думает.       Словно целью задался все пробелы восполнить.       После примерки Аль-Сахим в свою одежду переодевается, стараясь не думать, какой суммой его наряд исчисляться по итогу станет: невообразимые для него цифры. Отец прежде не жадничал, всё давал, что позволял статус и счёт в банке, со всем старанием свою состоятельность через внешний вид сына демонстрировал в том числе. Тэхёну же всего этого не требовалось, он бренды пустой тратой денег считал и людей не по наличию чёрной карты в кармане оценивал — пусть в итоге всё равно в выборе друзей ошибся.       Сейчас понимает: то не попытка пыль в глаза пустить — статус Чонгука обязывает.       Не хотелось внимания к себе привлекать, однако теперь на него ещё больше взоров обращено будет, каждый катарец к нему присмотрится, гадая, чем наследник обнищавшего рода самому эмиру приглянулся. Многие недостойным сочтут, и всё же судьбы его изменить будут не в силах, Тэхён супругом Чонгука до конца дней своих останется, и выход лишь один: соответствовать, не дать в себе усомниться, не позволить очернить имя того, кто его из неволи спас.       Госпожа Мани́са тепло с юношей попрощалась, обещав вновь позвонить, Аль-Сахим с лёгкостью салон покинул, тихо у выхода вздохнув. Преданные гвардейцы по пятам за ним следовали, не отходили ни на шаг и ястребами за каждым движением следили, оберегая. Через них Тэхён заботу Чонгука видел, та сердце согревала и вновь вынуждала о правителе думать, мысли заполоняя. Аль-Сахим внезапно... скучал. По общению с человеком, который его благополучие выше всего прочего поставил, разменной монетой в отличие от отца не сделал, а ведь чужой по своей сути.       Жизнь с ним шутки играет, чужих делая роднее кровных.       В безопасности автомобиля оказавшись, привычным жестом к телефону тянется, в последний момент себя останавливая: зависимость от другого человека пугала. Тэхёну пары недель хватило, чтобы к Чонгуку привязаться, к общению постоянному привыкнуть; сначала робел писать первым, не смел эмира Катара пустой болтовнёй отвлекать, теперь же силы ищет себя остановить, к здравому смыслу взывает, ведь как-то без Чонгука обходился прежде.       Аль-Тани его лаской искренней приручил.

__________________

      Вот уже неделю в доме деда пребывает, не желая с отцом сталкиваться, его лицом в своей душе бурю порождать.       Чем ближе день свадьбы подбирался, тем крепче Майсур напрягался, мрачнее тучи становился, словно сердце вернувшийся статус и деньги не тешили более. Тэхён не взялся бы утверждать, однако чувствовал: без гвардейцев на нём свою злость срывали бы без раздумий, угрызениями совести не терзаясь после, оставляя нелицеприятную правду внутри стен. Причины недовольств не оглашались, за семью печатями хранились, и всё же со свадьбой сына были связаны — юный шейх руку на отсечение отдать был готов.       Грядущее родство с эмиром немыслимые привилегии сулило, и всё же отца не устраивало.       С лёгкостью чужое недовольство игнорируя, Тэхён временно к деду перебрался, давление на себе чувствовать не желая. Ему до чужих амбиций и неудовлетворённости дела не было, он больше всех в выигрыше оказался, внимание Аль-Тани заполучив безраздельное и искреннее. Статус супруга эмира его пугал по-прежнему, из-за него в глотке сохло и сердце кровь качать по венам отказывалось, однако все трудности Аль-Сахим готов был с твёрдой решимостью встретить.       Ни с кем, кроме Чонгука, парню не выжить.       Новая порция подарков от семьи правителя до глубины души поразила: уверен был, что и прежней партии с лихвой хватило бы на две семьи, Аль-Тани же явно все мыслимые и немыслимые ожидания покрыть задались целью. И хотя с лёгкостью без новых украшений и одежды обошёлся бы, Тэхён с интересом нежные шелка рассматривал, лёгкий атлас ладонями оглаживал и мягкостью шахтуша насладиться не мог.       Джавед на него лукавые взгляды бросал, бороду поглаживая, и в усах улыбку прятал, сердце его впервые за внука не болело, а радовалось. Никогда Тэхёна прежде таким сияющим и воодушевлённым не видел, за одну лишь эту улыбку беззаботную Аль-Тани благодарен и характеру внука, который эмиру протест высказать не побоялся в попытке свою независимость отстоять. Будучи жизнью умудрённым, верит: неспроста та встреча состоялась, эти двое друг другу самой судьбой предназначены и ни с кем другим не были бы, каких бы планов ни строил Майсур.       Возможно, и их испытания ждут, однако вместе всё преодолеют.       Тэхён всё же за телефоном потянулся, порыв свой сдержать не способен — ему благодарность выразить необходимо, дать понять, что чужие дары как данность им не воспринимаются, а бережно хранятся. Сообщение ёмким получилось, и всё же Аль-Сахим его содержанием недоволен остался: казалось, все слова арабского мира в себе столько эмоций не содержат, не могут всех истинных чувств передать. Внезапно вспыхнувшему желанию будущего супруга увидеть больше не сопротивлялся, с самим собой был честен — Чонгук ему дорог становится.       Сердце к искреннему теплу тянулось.       Нервничал сильно и волновался, когда в середине недели его учебный день пропустить попросили, ни разу за три года учёбы подобного себе не позволил, однако возмущаться и не думал. Лёгкий трепет и робость словно палантином накрыли, стоило Тэхёну из окна стены Амири Дивана увидеть, впрочем, Чонгука всегда рад видеть, эмир одним из немногих стал, кто улыбку на губах вызывает.       Одним из двух.       Не знал причин, зачем его в святая святых Катара привезли, и тем не менее рад бесспорно здесь оказаться. В этот раз по сторонам не осматривается, волнуется причину своего приезда узнать и потому покорно за гвардейцами следует, ведущими его сквозь лабиринт коридоров. Ему резные двери услужливо распахивают, в кабинет эмира впуская беспрекословно, и первой взор чужую фигуру цепляет, чуть хмурый вид и сосредоточенный взгляд подмечая. Тэхён безропотно ждёт, пока Аль-Тани с делами разбираться закончит, и улыбается ответно, едва обращённую к себе улыбку и смягчившийся взгляд замечает.       — Лилия, — нежным шёпотом ласковое прозвище уже так привычно на слух ложится. — Как всегда прекрасен.       Щёки тонкими иглами от нахлынувшего смущения колет: прежде эмир ему таких откровенных комплиментов не делал, но те в штыки не воспринимались и дискомфорта не приносили. Ради него дела оставляют, из-за стола поднимаясь, и в лоб мягко целуют, касание продлевая, через которое Аль-Сахим читает «скучал». Выдыхает тихо, в чужих руках расслабляясь, прикосновениям не противится и обо всех своих волнениях забывает.       — Зачем я здесь? — без претензий интересуется, взгляд на Чонгука поднимая.       — Наш брачный договор составлен, — ставят в известность, мурашки по телу вызвав. — Подписать нужно.       В помещение как по щелчку двери открываются, третьего человека впуская по заведомому разрешению эмира. Тот даже на глаз старше Чонгука, густая борода и так внимательный взор более цепким сделала, белая тоба официальности прибавила. В руках мужчина папку с документами держал и, поклонившись обоим уважительно, уверенно к столу прошёл, принявшись бумаги раскладывать.       — Господин Саид моим верным адвокатом на протяжении пяти лет является, — Чонгук, напряжение со стороны Тэхёна почувствовав, сразу то развеял. — Его присутствие формально, но необходимо.       Аль-Сахим кивнул понимающе, всю важность момента прочувствовав, покорно к столу за адвокатом вслед подошёл, однако Эмир его в шок поверг, своё кресло отодвинув в приглашении. Не без благоговения Тэхён в то уселся, чувствуя чужое присутствие за спиной, отчего сердце в груди взволнованно забилось, но за ручку взялся уверенно, намеренный с договором быстрее разобраться.       Господин Саид ему в соответствии с требованиями разъяснять тонкости начал, однако был твёрдо Тэхёном перебит:       — Покажите, где подписать.       Аль-Тани брови в удивлении вскинул.       — Не хочешь ознакомиться прежде?       И чистый взор янтарных глаз его насквозь пронзил.       — Я сердцем вам доверяю, — тихое признание вышёптывают, не желая чужие уши тешить. — И жизнь свою в ваши руки отдал — разве это с контрактом сравнимо?       Впервые на лице Чонгука такое яркое проявление эмоций видит: тот удивлён, если не шокирован, и чувства свои в эту минуту явно сдержать не способен. Тэхён ещё не знает, что этим поступком душу чужую перевернул, ведь больше пытливого взора правителя не видит, уверенно брачный договор подписывает, осознавая наконец, что нет пути обратно.       Он мужем эмира стал.