Замуж за шейха

      От эйфории отойдя, Тэхён не сразу внимание обратил, что пейзажи за окном незнакомыми оказались. И потому, в окно глядя, удивился сильно, когда не узнал дороги — та совершенно точно к дому эмира не вела, однако волнение на лице своего супруга увидев, Чонгук его с лёгким поцелуем руки успокоил:       — Не тревожься, лилия. Не хочу, чтобы нас беспокоили, или ты чувствовал себя скованным, потому мы в мою личную резиденцию направляемся. — И уже тише, на ушко дополнил: — Там ничто нам не помешает наедине побыть.       Если подобными речами эмир цель успокоить Тэхёна преследовал, то напрасно: от картинок, в воображении вспыхнувших из-за недвусмысленного намёка, он лишь заволновался сильнее. Мысль ночь с Чонгуком провести его не пугала, отнюдь, однако нервничать заставляла всё же, ведь немалое доверие необходимо, чтобы перед другим человеком в самом уязвимом виде предстать. Тэхён на нежных поглаживаниях своей руки эмиром сосредоточился, чтобы понапрасну не паниковать, вновь у Аль-Тани искал утешения, голову на плечо уложив.       Понимал, что с порога на него не набросятся, и не только из-за ещё одного небольшого ритуала: эмир весьма деликатен, в первую очередь о его комфорте заботится. Тэхёну стыдно немного, что страхи здравый смысл перевешивают, заставляют его не долгожданной встрече с мужем радоваться и заботливыми касаниями наслаждаться, а затмевают прекрасные моменты ненужным волнением. Не хочет, чтобы эмир думал, будто он не доверяет ему.       До личной резиденции они в полном молчании добираются. Тэхёну почтительно дверь открывают и придерживают, там же ему вновь руку Чонгук подал, чтобы постоянно в контакте оставаться, не давать юноше себя неуютно чувствовать.       Губы распахнув, изумлённо по сторонам озирается, окружающую красоту в себя впитывая. В сети никакой информации нет об этом дворце эмира: никаких фотографий, ни единого упоминания даже о строительстве этой архитектурной жемчужины. Для Тэхёна новостью стала не только поездка в это красивое место — в принципе существование ещё одного дворца. Очевидно, его наличие ревностно в тайне хранилось от общественности, хотя представить сложно, что подобное грандиозное строительство в СМИ не освещалось.       — Вижу, ты удивлён, — мягкая улыбка уголки губ эмира приподнимает. — Мне хотелось, чтобы это место стало моим уголком спокойствия, потому служба безопасности во время постройки тщательно за секретностью следила. Мы в горах, ко дворцу ведёт единственная дорога, что охраняется денно и нощно, перелёты на вертолётах в этой местности запрещены, посему его удалось от глаз журналистов уберечь.       Восторга и восхищения скрывать не в силах, Тэхён к Аль-Тани оборачивается, янтарными глазами от эмоций сверкая, чем своего эмира завораживает. И привораживает тоже. Отдав короткий приказ гвардейцам, мужчина их ухода дожидается, взора внимательного с Тэхёна не сводит ни на секунду. Он чувствует, как сердце в груди вновь волнительной дрожью заходится, когда Чонгук его ладонь твёрдо в свою берёт и ведёт внутрь. На внутреннее убранство глаза словно сквозь туман смотрят, ни за что не цепляются, внимание не переключается с мыслей о том, куда они направляются.       Самолично двери мужу открыв, Чонгук его в комнату пропускает и одного оставляет, тыльной стороне ладони поцелуй подарив. Тэхён дрожь во всём теле чувствует, от этого ощущения отвлечься пытается, которое его почти постоянно в присутствии Чонгука накрывает, хотя сейчас он один в комнате. Та своим богатством поражает, к которому он так и не привык за тот месяц, пока шла подготовка к свадьбе, пусть и не единожды бывал как в Амири Диване, так и во дворце семьи Аль-Тани. От затылка вдоль позвоночника мурашки проползают: теперь эмир Катара его законный супруг, а он сам — супруг правителя целой страны, хоть она и относительно небольшая.       А впереди — первая брачная ночь.       Тэхён своё удивление вспомнил, когда Чонгук его желанием сделать этот брак настоящим огорошил; тогда это манёвром казалось, что внимание от неприятных мыслей отвлекал, сейчас же совсем другие ощущения преобладали. Волнение с каждой секундой в нём укоренялось, однако поддаваться ему Тэхён противился: его мужем самый прекрасный человек во всём мире стал, и почувствовать себя некомфортно новоиспечённому Аль-Тани тот не позволит.       Верил: на его тело не взглянут со смехом или отвращением.       В просторную спальню эмир вошёл бесшумно, в руках серебряный поднос держа. Тэхён по его просьбе на край кровати усаживается, с любопытством на мужа посматривая, и разворачивается немного, стоит Чонгуку рядом усесться, подносом пространство меж ними разделив. На том стаканы с молоком и щербетом расставлены, а также пиала с мёдом и блюдца с финиками и нежнейшей пахлавой, при виде которой у юноши глаза загораются, на губах мужчины улыбку вызывая.       — Позволишь? — Сладость с блюдца подхватив, эмир ту к губам Тэхёна подносит с намерением угостить. Он смущён, о чём его румяные щёки говорят, однако мужу в этом желании не отказывает — робко рот приоткрывает и кусочек откусывает. — В доме родителей тобой почти ничего не съедено, ты заставляешь меня волноваться, лилия.       Тэхён сильнее вспыхивает, но взора не прячет, продолжая в глаза напротив вглядываться.       — Чимин нажаловался? — Эмир не отвечает — лишь ещё один кусочек предлагает, который юношей покорно съедается. — Я переволновался сильно, и крошка в горло не лезла.       — Были причины для волнения? — голову к плечу склонив, Чонгук кончиками пальцев свободной руки по алой щеке проводит. — Ты дом покинул, в котором ни любви, ни уважения не видел, не старому шейху мужем стал, как тебя к тому готовили — неужели этих причин для радости не хватило?       Жалостно брови заломив, Тэхён неосознанно ближе к Чонгуку подался и отчаянно головой замотал.       — Я счастлив, что стал вашим мужем, — горячо затараторил, боясь, что своим поведением мог чужие чувства задеть. — Желал родительский дом покинуть, но о подобной участи и мечтать не смел. Не то что в Катаре — во всём мире не назову более прекрасного человека, чем вы, и безгранично вам доверяю, что уже показал не единожды. Но… Дело не в этом ведь совсем… Я просто ни с кем…       Договорить не получалось — лицо сильнее горело, а признание смущающее в лёгких застревало. Тэхён Чонгука сам бы выбрал, если бы ему выбор этот предоставили, его он всем сердцем уважает и жизнь доверить готов.       И вовсе не свадьба с Аль-Тани его так сильно волноваться заставила.       — Я о тебе лучше тебя самого знаю, лилия, — доверительно ему в ответ шепчут, вновь щеку пальцами нежа. — Знаю, ты не только в чувствах не искушён, и не только намерениями чист и невинен. Обещаю, что не причиню боли и грубым себе быть с тобой не позволю.       Юноша губы облизывает нервно, голову поднять от внезапно накатившей робости не смея; чувствует, как чужие пальцы к подбородку прикасаются, лицо вверх поднимая. В глазах Чонгука свет от множества масляных ламп отражается, Тэхёна гипнотизируя, взгляд цепляет, в плен берёт, стремление спрятаться в желание подчиниться переплавляя. Эмир супруга на себя тянет, вынуждая на непослушные ноги подняться; они почти одного роста, Тэхён всего на чуть-чуть уступает ему, но даже будь он выше, всё равно бы себя маленьким рядом с мужем чувствовал. Новый статус сердце греет приятно: он больше не один.       Взглядов не отводя, друг другу в глаза смотрят, ведя немой разговор. Новоявленный Аль-Тани ещё не влюблён, однако сильное уважение, доверие и симпатию чувствует, лишь поэтому сейчас стоит покорным, судьбу принимая, не избегая контакта. Послушно веки смыкает, когда Чонгук наклоняется, накрывая его губы своими, те сразу будто током из-за чрезмерной чувствительности бьёт.       Без колебаний ласковым поцелуям отдаётся, не сразу осознаёт, что руки супруга двигаться начали: с его плеч белоснежный бишт потянули — медленно и осторожно, напором отпугнуть боясь, всё ещё о нежности помня. Такое отношение обезоруживает, желание довериться чужим рукам вызывает, которые пригрели и заботятся. Тэхён к чужому теплу тянется неосознанно, пальцами за одежду супруга на груди цепляется, ближе к сильному телу льнёт, чувствуя себя в безопасности. Не понимает, откуда, но знает, что эти объятия его защитят, никому не позволят причинить боли.       Себе самому особенно.       Дорогая ткань бесшумно к ногам спадает, шёлковым облаком оседая. Чонгук по-прежнему мягко податливые губы сминает, этим от смущения отвлекает, что в воздухе перед его приходом витало; успокаивает и раскрепощает, не переставая касаться, медленно от одежды избавляет, расслабляя. Резких движений не делает, страсти взять верх не позволяет, никуда не торопится — у них вся ночь впереди. Но, спиной к себе безропотного и немного поплывшего Тэхёна повернув, пуговицы рубашки шёлковой расстёгивает проворно, шансов передумать не оставляя.       В тот день Чонгук на вопрос, Тэхёном заданный, всего лишь подразнить хотел, мысли чужие с боли и обиды на смущение переключить, потому и сказал, что их брак самым настоящим станет. Спешить не собирался, планировал им обоим необходимое время для привыкания друг к другу дать, однако, чем больше этого парня узнавал, тем яснее понимал, что не соврал совершенно — Тэхёна хотелось и в свою жизнь, и в сердце, и в постель. Юноша к нему тоже тянулся, эту потребность в сильном и надёжном плече рядом, в человеке, которому довериться можно, невозможно было не заметить.       Как и нерастраченное желание любить.       Однако, шёлковую ткань в стороны распахнув, эмир замер, поражённо на карамельную кожу воззрившись. Витиеватые линии, белой хной мастерски нанесённые, от основания шеи до поясницы протянулись, и без того прекрасное тело украсив и к себе намертво внимание Чонгука приковав. Тот кончиками пальцев узоров касается мягко и невесомо и вниз опускается, по спине вдоль позвоночника ведя нежно, подушечками тепло чужое впитывая и с ума стараясь не сойти.       Чего угодно ожидал, но не такого.       — Вы... Ты... вечно правила игнорировал, — Тэхён сбивчиво шепчет, ведь ласковых пальцев касания и его самого до беспамятства доводят. — Я не знал, что для тебя сделать могу... Глупо получилось...       — Даже думать так не смей, — эмир на шаг ближе подходит, рук от тела ни на секунду не отрывая. — Прекрасный подарок мне подготовил. Ох, лилия, твоя невинность и желание угодить в могилу меня раньше времени сведут.       Губами к плечу прикасается едва ощутимо, следом пальцами по ним же скользит, ненужную вещь окончательно с тех скидывая. Тэхён отстраняется внезапно и, через плечо в глаза заглянув, медленно к эмиру лицом поворачивается, вздохнув нервно и губы взволнованно облизав. Горячие ладони эмира и живот теперь обжигают, с благоговением к рисункам прикасаясь, по ключицам и солнечному сплетению скользят и на талии замирают, ощутимо ту сжав и с губ медовых сорвав выдох.       Сердце из груди правителя в руки мужа рвётся, новоиспечённый Аль-Тани, сам того не осознавая, к себе всего за месяц приручил и слабым перед собой сделал. Невесомый поцелуй у основания шеи оставляют, Тэхёна настойчиво к себе ближе подтягивают и всех чувств спрятать не пытаются даже.       — Как шёлк, нежен, — тихий шёпот в самое ухо. — Как жемчуг, прекрасен, — ласковое касание пальцев к щеке. — Как лунный свет, чист и невинен, — мягкие губы на губах. — Моя лилия.       Тихий вздох, почти всхлип, непрошено с уст сорвался: его впервые своим назвали, словно себе присвоили, — таковым себя Тэхён и ощущает.       Принадлежащим эмиру.       Его губы своими раскрывают, беспрепятственно в рот языком проникая, пока руками продолжают тело исследовать. Тэхён ничего, кроме нежности, не ждёт — её и получает сполна, но насытиться не может: сложно за один вечер нехватку длиною в жизнь восполнить. Воле своего эмира покоряется, когда его без грубости, но настойчиво, не забыв поднос с угощениями убрать, к постели подталкивают, мягко заставляют на ту улечься. С дыханием справиться стараясь, Тэхён к подушкам отползает, взгляда от эмира не отводя, хоть и стесняется жутко.       Чонгук ему не препятствует — дожидается, пока юноша устроится с удобством, и мягко к щиколотке прикасается, пальцами не скрытую тканью кожу оглаживая. У Тэхёна по телу мурашки табуном от таких касаний бегают, он на подушки валится бессильно из-за рук ослабших и из-под прикрытых век наблюдает за неспешно в его сторону двигающимся Чонгуком.       Сильные руки от него не отстраняют — ладони по голеням и бёдрам ведут, приласкивая и успокаивая, колени в стороны разводят и занимают почётное место между, собой накрывают, телом к постели прижав. Тэхён мысленно Чимина благодарит за совет подготовиться, близости с мужем не противится и нежелания ложе разделить с ним не чувствует — всего себя отдаёт и доверяется.       Лицо густо алеет, ведь никогда прежде так бесстыдно и так открыто ни перед кем не представал. Ни с кем отношений не имел, тела своего никому не показывал, никого так близко не подпускал, но Чонгуку всё готов позволить. Волнение ему себя в безопасности чувствовать не мешает, да и то усмиряют мягким взглядом кофейных глаз и прикосновениями осторожными, словно фарфор в руках держат. Первым к мужу тянется, поцелуй выпрашивая, не встречает отказа и безропотно губы раскрывает, позволяя влажным языкам сплестись. Несмело ладони на плечи укладывает, чувствуя, как его самого к себе прижимают, под спину руки просунув и за талию обняв, безжалостно рисунки смазывая, скользит к шее и ласково гладит ту.       Однако в его груди новая потребность подобно цветам распускается, сердце своими побегами цепкими оплетая, и от желания эту потребность воплотить у юноши зудит под кожей. Самостоятельно же поцелуй разорвав, на полный непонимания взгляд Чонгука натыкается и спешит его лицо в ладони взять, чтобы успокоить. Тэхёна себе присвоили, не просто лилией, а своей назвав — ему тоже подобное по отношению к эмиру сделать хочется.       — Мой эмир, — надрывно шепчет, чувствуя, как в горле комок образуется, говорить мешая, но остановиться не может. — Мой муж. Моя поддержка, опора и защита…       Глаза от подступивших слёз режет, как от песка, хрустальные капли в уголках собираются, маленькими озёрами блестят, привлекая чужое внимание. Не верит, что из родительского дома вырвался и в надёжные, ласковые объятия попал, что не посмеют издеваться и причинять боль. Дедушка Джавед прав оказался: судьба в этот раз Тэхёна за терпение пожалела, не пожелала в жестокие, бездушные руки отдать лилию: пусть та и росла сильной, не смогла бы такой жизни с гордо поднятой головой выдержать.       Угасла бы, сломленная и растоптанная.       Чонгук ласково юноше улыбается, солёные слёзы с глаз губами нежно собирает, чувства разделяя, и вновь внимание манящему розовому рту уделяет, что в эту минуту от эмоций дрожал и кривился. Тэхёна поцелуями и касаниями успокаивают и молчаливо каждое слово подтверждают, по коже рассыпают поцелуи десятками горящих ожогов и к небу от удовольствия возносят.       Однако положения дел устыдившись, он мужа останавливает за плечи, подталкивает, сесть заставляя, и сам следом усаживается, пальцами к пуговицам рубашки потянувшись. Чонгук и здесь тоже от правил отошёл, почти идентично с Тэхёном оделся в белую рубашку и брюки вместо тобы, однако на том ни жемчуга, ни нитей серебряных не наблюдалось — у Чонгука гораздо строже костюм. Волнение в груди подавив уверенностью в своём муже, проворно с пуговицами справился и манжеты от запонок освободил, после чего, на мгновение глаза в сторону отведя, рубашку распахнул и потянул долой.       — Своей смелостью радуешь, — эмир желание равноправно в процессе участвовать поощряет, по щеке поглаживая. — Не бойся сделать что-то не так, от тебя любое действие приму.       Этими речами эмир Тэхёна расслабляет ощутимо, уже уверенней его ладони к телу напротив прикасаются — крепкие мышцы груди щупают, кончики пальцев по предплечьям вдоль переплетения вен скользят, лёгкие от восторга спазмом сжимает. Тэхёну почти не стыдно от внимания Чонгука к его ногам, полупрозрачной шёлковой тканью едва ли скрытым. Тело от простого поцелуя в колено расслабляется, сведённые напряжением плечи распрямляются на радость супругу, — лишь дыхание продолжает сбиваться.       Его без сомнений и без одежды оставляют, вновь на подушки толкнув; тёплый ночной воздух, сквозь распахнутые окна в помещение проникнув, свет свечей в лампах задувает, оставляет после себя полумрак, луной разгоняемый по углам. Влажные касания на шее чувствуя, Тэхён голову откидывает назад, губы прикусывает, силясь рвущиеся наружу звуки удовольствия сдержать — его в отместку кусают под ключицей и по внутренней стороне бедра гладят в опасной близости от паха.       — Чонгук... — забывшись в порыве, впервые по имени зовёт полушёпотом, довольную улыбку на целующих его губах вызвав.       Большое количество незнакомых до этого момента эмоций Тэхёна захлестнули, словно песчаная буря, вынуждая постыдными звуками захлёбываться: не было сил те сдерживать. Его впервые касались там, где прежде даже собственные руки грешить не смели; никто никогда к нему не прикасался так, словно даже такими простыми движениями ранить боялись. Ласкающими поцелуями каждый медовый сантиметр покрывали, будто благодарность за доверие выражали, не зная пока — Тэхён отдал бы ему больше, чем всё, если бы знал, как. В плену губ и рук себя чувствует, но добровольно сдаётся.       Действия любой пошлости лишены, лишь готовностью заботиться и теплом окутать наполнены. Юноша не представляет, как справился бы, если бы на месте Чонгука кто-то другой оказался; кто-то, чьим прикосновениям он бы всем телом воспротивился вплоть до рукоприкладства. Однако по эмиру сердце горело, неприязнь даже подступаться не решилась, а страх испарился под ласковым взглядом. Стремление подольше эти мгновения растянуть в груди огнём растекалось, а янтарные глаза упорно тёмный взгляд искали, несмотря на неугасающее смущение.       Тихий тонкий всхлип в тишине помещения невероятно громким кажется. На чужих длинных пальцах, ароматным маслом смазанных, сжимаясь, Тэхён с непривычными ощущениями свыкнуться пытается, пунцовея от воспоминаний о сегодняшнем утре. Самому себя касаться неприятным казалось, это страх перед брачной ночью подпитывало и расслабиться в нежных руках не давало, Чонгук же совсем другие чувства дарил, каждым движением вынуждал губы кусать в безуспешных попытках все звуки сдержать внутри.       — Тэхён… — Напряжение в его голосе почти осязаемым было, но на нежности действий никак не сказывалось. — Расслабься, моя лилия. Верь мне.       Лепестки губ распахнув, Тэхён в который раз искреннее доверие демонстрирует, беспрекословно словам подчиняясь. С его телом так искусно управляются, будто то всю жизнь в этих руках провело; словно каждый сантиметр вплотную узнать успели и в любую секунду знали, где и как прикоснуться, чтобы юноша сладкими звуками отзывался. Его изучают трепетно, с доводящей до слёз мягкостью, на ухо шепчут ласково, раскрепощая, однако слов разобрать он не способен — слишком ощущения захлестнули.       А ещё невесть откуда взявшаяся нежность проснулась.       Едва не с рождения его дед сильным быть растил, а жизнь в родительском доме характер закаляла, едва чёрствым его сердце не сделав. Всегда лишь на себя одного полагаться привык, поддержки ни с какой стороны не встречая, удары от судьбы в свою спину принимал стойко и никогда не жаловался…       И вдруг Чонгук случился.       Сильнее человека не знает, уверен, что тот от любой напасти уберечь способен, а потому рядом с ним каждую секунду самому сильным быть необязательно — не позорно слёзы счастья по лицу пускать и настоящие эмоции показывать, отвечать на заботу нежностью. Тэхён вновь к чужому лицу притронуться решается, ладонью щеки коснувшись, чем незамедлительно внимание привлекает. Наверняка не знает, но догадывается, сколько эмоций в его глазах плещется, когда с благодарным поцелуем ко рту чувственному тянется, покрепче к себе свободной рукой прижимая.       Над ним смеяться не думают даже. Лишь радуются доверию и чувства поддерживают, на ласку отвечая и отдавая вдвое больше получаемого. Доверительный стон с тэхёновых губ сцеловывают и глотают, с уже не доставляющей дискомфорта растяжки на другое переключают, не позволяют только на физическом контакте сосредотачиваться.       Эмоциональная составляющая куда важнее.       А сами влажным жаром наслаждаются, Тэхён это по потяжелевшему дыханию распознаёт, стоит Чонгуку перестать терзать его губы. Он бёдрами неосознанно бока своего мужа сжимает, от тёмного взора не отрывая блестящих глаз; позволяет наблюдать, как плавится в тех янтарь, жидким золотом в свои сети сдавшегося без боя мужчину завлекая. Кожа немного мерцает из-за капель пота, в которых лунный свет отражается, мягкая перина и подушки душат внезапно, задыхаться его заставляя. Чонгук чужое состояние отслеживает ежесекундно, оттого и реагирует сразу: с постели поднимается осторожно и, в коленку ласково чмокнув, Тэхёна без предупреждения на руки берёт.       Растеряться или вновь поддаться испугу он не успевает: розовея от ощущений новых, разнеженным взглядом пристально в лицо правителя Катара вглядывается. На руках его тоже ещё не носили, но себя от этого немощным не чувствует — лишь полнее чужую силу ощущает и той поддаётся.       Уверенно сквозь двойные распахнутые двери, тканью занавешенные, в другое помещение шагнув, Чонгук почти у входа останавливается и взгляд янтарный ловит, реакции дожидаясь. Тэхён, внимание на окружающую обстановку переключив, глаза удивлённо распахивает и тихий вздох от восхищения роняет. Стены и арочные колонны тонкими гирляндами, тёплым жёлтым светом горящими, опутаны, словно паутиной; многолопастные арки, на улицу ведущие, бежевыми прозрачными тюлями завешаны, что на лёгком ветру колыхались, крылья бабочки напоминая; в небольшом фонтане у дальней стены плавали лепестки роз красных, розовых и белых цветов, а рядом широкий низкий столик с лёгкими закусками расположился.       Но Тэхён глаз от ложа в центре комнаты оторвать не мог.       Сочетание дорогих ковров, пушистых пледов и разноцветных мягких подушек взор приковывали к себе намертво, вынуждая одновременно и смущённым румянцем покрываться, и дискомфорт в глазах чувствовать: ради него расстарались. Дав время мужу обстановкой наглядеться, Чонгук ещё на подходе к ложу вновь к губам манящим приникает, словно путник — к живительному роднику в пустыне. Вместе с ношей драгоценной на пледы опускается, целовать не прекращая, и собой вновь накрывает, к мягкому бархату кожи руками притрагиваясь благоговейно. Доверие чужое ценит и подпитывает.       И снова в чувствах Тэхён теряется. Его заново пальцами заполняют, несмотря на уверения в готовности мужа принять, неторопливо и терпеливо растягивают, не собираясь в первую же ночь боль причинять, на уговоры, в тумане нахлынувших ощущений данные не ведутся. Нежность медовую покрывают тысячей поцелуев, не зная усталости, пытаются годы отсутствия любви и заботы хотя бы на процент компенсировать, пусть и понимают незначительность этой статистики.       Чонгуку отныне пожизненная миссия — ежедневно этот пробел восполнять.       Тэхён на грани того, чтобы охрипнуть, находится, когда пальцы внушительным возбуждением сменяются наконец, однако его собой заполняют по-прежнему неспешно, каждую эмоцию в изломе бровей отслеживая. Хотел бы переключиться на что-то, чтобы в этом водовороте не потеряться, однако не может: Чонгук на себя всё его внимание перетягивает, ни на секунду в покое его губ и тела не оставляя.       Страх окончательно испаряется, вытесняемый накатывающим удовольствием и трепетностью, с которой его касаются. Глаза держать открытыми сложно невероятно, но Тэхён изо всех сил с желанием смежить веки борется, хочет в глаза родные смотреть и нежность возвращать, а не быть единственным её получателем. На каждый толчок хриплым стоном отзывается, не смея больше те внутри сдерживать, сам к мужу тянется и первым целует, в прикосновение всю палитру непривычных чувств вкладывает.       После первого в жизни оргазма ему не позволяют в царство снов окунуться — чувствительное тело лаская, Чонгук свои пытки сладкие заново начинает, испивая при этом стоны, в скулёж переходящие, с сахарных уст. Те для него слаще любой пахлавы, вынуждают вновь и вновь к себе возвращаться, привязывают и зависимым делают — для Чонгука Тэхён нужнее воздуха становится. Юноша изнурён и разнежен, взгляд его плывёт и сфокусироваться не способен, губы от поцелуев бесконечных распухли и покраснели, тело — словно один сплошной оголённый нерв. Тэхёна до максимальной чувствительности раз за разом доводили, и всё же он ни единожды не просил Чонгука остановиться.       Сам тянулся, стоило рукам с его тела исчезнуть.       Впервые на себе ощутил демонстрацию слова «жадность» и, несмотря на утомлённость и желание отключиться, Тэхён млел от того, насколько желанным в глазах мужа оказался. Им не пользовались — задаривали ласками; за чужой счёт напряжение собственное не сбрасывали — любовью и нежностью делились; не мучали — растягивали удовольствие. Лишь единожды его суровым взглядом удостоили — когда юноша о сожалениях заикнулся, что не способен эмиру Катара наследника в будущем подарить.       — Ничто не помешает нам завести ребёнка, если такое решение примем, — тот Тэхëна поцелуем в шею успокаивает, чувствуя чужой пульс на губах.       — Он не сможет занять твоё место, ведь в нём не будет правящей крови, — весомый аргумент приводит.       — Страна не останется без наследника, моя лилия, нет причин для беспокойства.       Тэхёну интонацией дали понять: что-то уже без его ведома предпринято и давно, и тема закрыта, поскольку не лучший момент для её обсуждения был выбран. Ему не хочется о возможном втором браке Чонгука ради ребёнка думать, даже на уровне фантазии делить своего мужа с кем-либо не намерен. А потому эти мысли страшные от себя гонит подальше, отчего-то уверенный, что подобному случиться эмир и сам не позволит. Себе вернуться к этому разговору позже пообещав, вновь рукам нежным отдаётся, губы до боли прикусывая и пальцами мышцы крепкие на спине мужчины проминая.

***

      Тэхён на мягких персидских коврах, устланных пледами, лежал, ладони под подушкой спрятав; тело разгорячённое до поясницы тончайшей хлопковой простынёй прикрыто, что от каждого мимолётного движения сползти угрожала. Катарский ветер совершенно остыть не помогал, лишь едва ощутимо обвевал изгибы плавные, лаская мягкую кожу, испариной покрытую. Юноша моргал вяло, однако сон от себя всеми силами гнал, от настоящего отвлекаться не желая, за колыхающимся тюлем из органзы наблюдал лениво, внимание концентрируя.       Вздрогнул едва заметно, горячую ладонь меж лопаток ощутив, которую после губы мягкие сменили. Те за эту ночь ему неисчислимое количество ласки подарили, он впервые себя драгоценностью в чужих руках почувствовал — настолько бережно с ним обращались, о его удовольствии в первую очередь заботились. А тело на каждое прикосновение отзывалось, словно пёс, хозяина почуявший: за руками тянулось и подставлялось, — сердце до рассвета в безумии сгорало.       Не почувствовал желания одному побыть и близость с эмиром уложить в голове, охотно в объятия, для него одного распахнутые, пошёл, уютно носом в шею тёплую уткнувшись. Более мысли о предстоящей церемонии бракосочетания для СМИ и гостей его не пугают: рядом с сильным супругом ничего не страшно. Пока Чонгук его за своей спиной надёжной укрывает, пока взор мужчины целиком для одного лишь Тэхёна горит и каждому кару страшную обещает даже за мелкий проступок, — через любое препятствие перешагнёт и всё упавшее на плечи вынесет.       Невидимым куполом лилия укрыта и для всех вне досягаемости оказалась.