Не кричи

— Проснись и пой, пизда с ушами, — пинок по почкам, заставил ее заскулить. Но еще до того, как он начал заносить ногу для удара, она почти на рефлексах отодвинулась, избегая большего урона. — Блять, этот будильник существует, чтобы будить тебя? — неизменный приступ адреналина из бедных надпочечников помогал ясно изъясняться даже в семь утра. — Нет, но мне нравится, как ты корчишь ебало в такую рань, — он зевнул, шаркая обратно к своему дивану напротив ее кровати. Дальше он приготовит ей яичницу, пока Ли будет собираться в вуз. Гигиена, косметика. Лицо опухло от четырех часов сна, но пока молодость все прощает. Чертов скелет спит, когда хочет, гамает и веселится. — То ли кот, то ли псина. — Ты че сказала там? Еще и слух отменный. Точно пес сутулый. Лина застонала. Она ненавидела каждый день. И раннее пробуждение не доставляло удовольствия. Вот бы она могла просто проматывать время, которое она проводит в метро и на учебе… *** Она увязалась за одногруппником. Первое правило выживания в вузе — подружись со старостой. Он оказался приятным парнем, смешно шутил, с ним легко обсуждались аниме и сериалы. — Ты очень милая, — сказал он, а она облизывала губы от кетчупа. В одной руке был чизбургер, а в другой картошка. — Правда? Ты не знаешь меня. Но она хотела верить в его симпатию. Сидеть рядом на парах, знакомиться с его друзьями, получать тепло. Но как он не знал ее, так она не знала его. *** — Ты меня слушаешь? — Санс терпеливо ждал ответа, начав стучать костями пальцев по столу. Усталые глаза девушки замерли на формулах в тетради, а потом бегло метнулись в телефон. Она периодически так смотрела на горящий экран, но так же быстро гасила его, не находя того, что ищет. Сансу было все равно, но время текло, а воз был и ныне там. — Я, конечно, знаю, что учить кого-то — это нихуя не мое, но ты могла бы уделить моим потугам хотя бы каплю внимания. — Извини, — тихо пробормотала она, рукой закрывая глаза. — Тут не над чем плакать, все просто. — Извини. — Время идет, — напомнил он. Она сделала пару глубоких вдохов. — Иди, отдохни. Я сама справлюсь. — Сразу бы так. Сансу было все равно, что там у нее происходит. Разве что, обидно, что его издевательский юмор больше не находят смешным. Алина ходила с глазами мертвой рыбы, но, должно быть, во всем была виновата приближающаяся сессия. Тупила, плакала, не спала, мало ела — все это мешало и бесило. На него еще и наушников не было, чтобы все это заглушить. Не настолько бездушным он был, чтобы это было приятно видеть и слушать, но что еще оставалось? Он плюхнулся на диван, на ходу открывая карты. Не мешало иметь хоть какой-то план действий, прежде чем идти на авантюру. Возможно, в лабораториях, что располагались в городе и близ него, он мог бы найти полезные технологии, но пока не хватало информации. Строить сложные магическо-технические приблуды было делом невероятно дорогостоящим. Его студенточка такое явно не потянула бы. На кухне раздалась вибрация, противно резонирующая по столу, затем тихое «блять». — Да, мам, привет. Да, все хорошо. Ага, покушала. Не настолько был хорош слух Санса, но когда мать Ли была чем-то недовольна, даже через стену можно было услышать, как она недовольно орет что-то. Черта честности в ее дочери, вероятно, была слишком сильно развита, хоть Сансу и не довелось проверить, но каждый раз неосторожная фраза про каких-нибудь друзей могла вылиться в громкую мантру о том, что не стоит всем подряд доверять. И Санс, так-то, был согласен. Вообще, он не был удивлен, что при таком раскладе хватка одного из родителей усилилась. Если бы он был на месте своего человека, давно бы уже прописался у Гриллби в баре до посинения. Но у него был Папирус. Когда диалог закончился и восстановилась тишина, Санс не смог сдержаться: — Слушай мать! Она тебе ниче плохого не советует. — Блять, ты заебал подслушивать! — Ну так вы не орите, — крикнул он, а затем уже себе под нос издал смешок. Издеваться так над людишками было непередаваемым удовольствием, а, главное, без насилия и совершенно бесплатно. Еще один звонок. — Новый год? — спросила она. Санс погуглил. А, праздник. Ничего интересного. — Наверное, одна. Интересно, это она так врет или правда будет тусить с ним все праздники? Санс был без понятия, как эта девчонка умудрялась выкручиваться, но периодически, даже несмотря на то, что ее мать могла приехать рано утром в любой день недели, что напрягало даже его, вынуждая прятаться в самых неожиданных местах, Алина запросто умудрялась пропадать до полуночи где-то. Юность, конечно, все простит, и скелет не спрашивал, только посылал ее нахуй, ну, и греть себе еду самостоятельно. Он даже завидовал такой заботе. Папирусу было значительно более все равно, где Санс мог пропадать, и куда потеряться посреди ночи. Алина была очень смешной, когда приходила домой пьяная. Она и так любила целовать косяки, так еще и дверь была не против принять ее в свои объятия. Санс фоткал это и присылал ей раз в час по фотографии весь следующий день, как по часам. Скелет упустил нить чужого телефонного разговора, но, кажется, девчонку прогнули отмечать с родней. Ну, им всем будет от этого лучше. *** Вокруг столько людей. Девушка осознавала себя в трамвае. Веселые, радостные, они теснились вокруг ее места. Смех и гомон, улыбки. Как противно. В ее голове праздника не было. Она хотела бы быть не здесь, не направляться домой сразу после курантов, потому что «даже в новый год надо соблюдать режим», она хотела бы отметить этот праздник с тем, кого она считала своим парнем. Только все к черту пошло. И в кругу новой семьи матери за столом, на котором не было свободного места от тарелок с едой, было удушающе одиноко. Хоть бы он написал ей. Хоть что-то. Люди перемешивались в трамвае на остановках, но все равно было душно. Прохожим ни до кого нет дела. Так что, уже не ожидая хоть какого-то новогоднего чуда, уткнувшись в стекло, Лина позволила себе заплакать. Если не здесь, то дома над ней все равно будут смеяться. Может, это еще не ад, но будто бы очень похоже. Она закрывает глаза. *** Санс допил уже третью банку пива. Хороший праздник вышел. Настолько, что он не смог сориентироваться, когда услышал, как открывается входная дверь. — А, блять, это всего лишь ты. — Ты че тут устроил? — она снимала верхнюю одежду, но даже мельком взглянув на обстановку, разглядела бардак. — Праздник души и тела, — бросил Санс, краем глаза наблюдая за человеком. — Да, сегодня можно, — она закончила, проходя в ванну и вздыхая. Опять рыдала, понял скелет. Хотелось верить, что от радости, но верилось с трудом. Ли пришла с бутылкой ликера, сев к нему на диван, чему Санс не был особо рад, уже раздумывая выпнуть ее привычным образом. Это была его территория. — Че сидишь. Доставай еще, — кивнула она на банки. — Сидишь, пьешь один, как алкоголик. — А че. Могу себе позволить, — скелет пожал плечами, доставая еще пива буквально из неоткуда, но девушка уже ничему не удивлялась. Он однажды объяснил это магией, и какого-либо более подробного объяснения она не дождалась. Санс запрокинул ногу на колено, погружаясь в диван. Полностью расслабился, как поняла девушка. Его редко можно было увидеть таким. — Приютила настоящего бомжа. — Я думал, ты меня за псину считаешь. — Да, потому что у тебя острый слух, — она отхлебнула прямо из горла, уподобляясь скелету и срастаясь с диванными подушками. — Люди такие жалкие, вы же даже ультрафиолет не видите? — Неа, то-то ты личико из дома не кажешь на солнечный свет, за глазнички боишься? — Не по правилам играешь, — огрызнулся он. — А где они написаны, на заборе? — Какой нахуй забор, ты ебанулась? — Чууу-чуть, — показала она расстояние выпитого напитка на бутылке. — Мне разбили сердце, — вздохнула девушка, нарочито иронично. Но Санс знал, что она так обычно не делает. — А мать тебе говорила. Ага. Ее понурое молчание на это только доказывало, что нихуя это не затравка для шутки. — Хоть бы кто из вас слово доброе сказал. — Ну, слушай, разговаривай там со своими людишками, а я тебе в друзья не нанимался. — А кто ты мне? — она отхлебнула больше, чем могла проглотить, пришлось утирать рукавом рубашки. Потом бутылка была поставлена на пол. — И че ты от меня услышать хочешь? Повар, псина? Движение было слишком быстрым для пьяного человека с плохой координацией. Не вставая, ногой перемахнув через его колени, она взяла его за грудки. Уселась на него. Санс поперхнулся, выронив полупустую банку. Та полетела на пол и разлилась лужей по светлому ламинату, катясь через всю комнату. Ее лицо не выражало злости. Грустные впалые голубые глаза смотрели точно в его глазницы. Тушь размазалась, красная помада стерлась. Нос, щеки опухли, но все остальное бледное, почти как его кости. Поразительно, как она могла удерживать его этими руками, когда почти никогда не ела нормально. Санс не знал, что в ней столько силы. Ли наблюдала, как огоньки бегают по ее лицу, как костяные руки хватаются за ее ладони практически автоматически. Но даже больно не было: в его хватке уверенности не хватало. Оттого она не спешила отступать. Лина не всегда замечала, какая эта трещина над глазницей в черепе глубокая. Как золотой клык заменяет его настоящий зуб. Она не знала, что он пережил. Она не знала ничего о нем. Глупо было бы называть его другом. — Не знаю, кто ты. Похож на… — она подбирала слово, — надзирателя. — Сдалась ты мне! — Тогда зачем ты все это говоришь? Про мою мать? Я знаю, наверняка приятно быть правым, видеть, как я проебываюсь и рыдаю в три ручья… — Принцесска, да мне похуй и на тебя, и на твою горластую мать! Мне пое… — Тогда зачем? — она прикрикнула, встряхнув его. — Зачем, зачем, зачем ты меня блять воспитываешь?! — каждое восклицание сопровождалось потряхиванием, от которого скелета мутило. — Нотации эти твои ебанные! Слушай не слушай! Доверяй не доверяй! Учись не учись! — и чувство, будто она не злится, а снова плачет, скулит. И правда хочет ответа, а не того, чтобы он просто прекратил. — Блять, нет! — отрицал он вслух. «Блять, да», — подумал про себя. Наивная, тупая, мелкая. Он заботился о ней, как будто ему подсунули нового, уже повзрослевшего, но глупого ребенка в семью, чувствуя, что он может ей подсказать, как точно делать не надо: не суй, нахуй, блять, пальцы в розетку, не доверяй тем, кого не проверил на верность в бою, и даже тем не доверяй, они вонзят тебе нож в спину, когда им будет выгоднее тебя предать. А она так слепо оплачивала ему добротой с избытком. Укрывала, выгораживала, всегда подставляла спину прямо для удара, чтобы его никто разглядеть за ней не мог. Терпела шутки и издевки. Смеялась вместе с ним. Блять, противно. Она просто как маленький Папирус. Он хотел научить ее быть жестче. Эта жизнь сломает ее, как игрушку. Ему было бы грустно за нее. Он идиот — он привязался. — Я уже жить не хочу, — призналась она, и это было откровением. Они никогда не разговаривали на такие темы, все разговоры были поверхностны. — Не хочу жить, как вы мне говорите. Я пошла за первым, кто меня похвалил, кто в любви признался. И где я теперь? Теперь вы правы, но я не хочу так жить. И опять она плачет, сжимая его свитер. Санса самого замутило, скрутило где-то в грудной клетке чувством, которому он и название забыл. Он бы хотел, чтобы она просто встала, посмеявшись, что он поверил в этот концерт. Но нет. Она не менялась в лице, сколько бы он ни выжидал. — В моем мире… — он не хотел говорить, но продолжал. Санс думал, если не будет о себе ничего рассказывать, то не станет жертвой этих чувств, что все не выйдет из-под его контроля. Сначала это все было шуткой. Про эту агрессивную заботу. А теперь он тут, опускает руки с ее хватки, расслабляясь, сдаваясь. — Знаешь, киса, если ошибешься, пожмешь руку кому-то не тому, поплатишься жизнью. Поэтому лучше не ошибаться. Второго раза просто не будет. — Ты не у себя дома. — Ничем ваша поверхность не отличается от подземелья. Я с крысами жил, и люди рядом со мной ничем не отличались от этих крыс. — Нет… нет… — ее хватка тоже ослабла, и ее руки опустились к нему на грудную клетку, скользя по потертому свитеру, разглаживая то, что недавно было смято. — Ты не видел чего-то лучшего. Просто не видел. Клянусь, оно есть. — Извини, но уже не верю. — Даже я не доказываю обратного? Санс молчал, в его опьяненном разуме воцарилась тишина. — Даже мой брат относился ко мне, как к собаке. И ты ничем не будешь лучше… со временем. Как только я сдам позиции, ты растопчешь меня. Она опять слезно мотает головой в отрицании, но Сансу все равно. Он думает, он прав. Но даже если так, ему не впервой. Пока он в тепле и есть что жрать, все хорошо. — Это просто смешно! — она плачет, и смеется через силу. Впервые он видит у кого-то такую глупую смесь эмоций. — Тот, кто угрожал мне смертью, кто довел меня до ручки, кто только и мог, что огрызаться… сам о себе такого мнения? Совсем в себя не веришь? Если к тебе плохо относились, если ты ничего хорошего не видел, это не значит, что этого нет! Ты видишь только то, что сам хочешь видеть! — Дело не в том, что я видел только хуевое, дело в том, что я и не увижу ничего лучшего… — он закрыл глаза. Невыносимо смотреть на нее. В подземелье плохо, очень. А здесь он никогда не сможет войти в общество хоть сколько-нибудь лучше, чем бомжи. Для него надежды просто не осталось. — И поэтому… ты подтачиваешь и мою веру в этот мир? Санс вздохнул, пораженный выводами. Было ли у него еще что-то, что он мог дать? Она поспешила слезть, за ней ушло и тепло. Холод обволок кости, заставляя вздрогнуть. — Вот теперь тебе мой совет, — слишком сухо звучали эти слова. — Адаптируйся, вместо того, чтобы тащить в новый мир старые правила. Ли вдруг поняла, что то же можно было говорить про ее мать. Все, что она говорила, стоило фильтровать. И, возможно, жить станет легче. Стащив плед с дивана, умыкнув с полки сигареты, она выходит на балкон, чтобы в очередной раз ослушаться всех этих пугающих ограничений. Дым выветрится, а грусть пройдет. Когда-нибудь.