Play it cool

Минхёк никогда не слушал музыку во время работы, но давно привык, что ему редко удаётся побыть в тишине. Особенно если жить с тем, кто постоянно что-то поёт. I, I feel good, I walk alone But then I trip over myself and I fall I, I stand up, and then I'm okay But then you print some shit that makes me wanna scream, — раздавалось со стороны кухни. Отвлёкшись, Минхёк бросил взгляд в ту сторону. Наверняка он выбрал эту песню неспроста. А потом вернулся к работе. Пение стало тише (чтобы не слишком мешать Минхёку), но ближе — Мунчоль вошёл в комнату. So do what you want, what you want with my body Do what you want, don't stop, let's party Do what you want, what you want with my body. Повернувшись, Минхёк внимательно проследил за напевающим Кимом, опустившимся на кровать, и мысленно смирился с тем, что работу придётся прервать. — Хочешь мне что-то сказать? You can't have my heart, and you won't use my mind But do what you want with my body Do what you want with my body. — Из твоих уст этот текст звучит особенно непристойно. И чуточку глупо, ведь ты отдал мне всё — и свой разум, и своё тело. Как и я тебе, и это наша общая ошибка. — Ты умеешь петь? — спросил Мунчоль, заполучив внимание Ли. — Плохо. Ты объективно лучше. — Тогда ответь на вопрос. Какой из? Ты сгораешь от любопытства, но соблюдаешь границы. Боишься задеть и лишиться моей компании. Какой вопрос я не прощу тебе? Что-то о моём прошлом? О нём? Что ты можешь спросить, чтобы привести меня в бешенство? — Почему ты не позволяешь быть сверху? Ах, это. Ты долго продержался. Но я в восторге от тебя. Снова и снова. Не боишься ставить вопрос прямо, не пытаешься смягчить, чтобы позволить мне быть размазнёй. — Так сложились звёзды: я создан для доминирования, — серьёзно пошутил Минхёк. — Даже ему? — ожидаемо не успокоился Мунчоль. — Никому, — всё-таки ответил Минхёк. Потому что Мунчоль не отстанет. И потому что Ли хотел рассказать кому-нибудь сильному, способному прогнать, запечатать, его детские травмы. — Ты пробовал? Хорошо вопрос поставил. Больно. Я прикладываю столько усилий, чтобы не вспоминать, а для тебя это всего лишь слова. Но я отвечу. Хочу, чтобы ты знал, Чолли. Потому что могу доверить тебе такие вещи. Ты не станешь ими манипулировать, чтобы чего-нибудь от меня добиться, ты сохранишь все мои грязные тайны, чтобы я мог прийти к тебе, когда захочу взглянуть на своё гадкое прошлое. — Не по своей воле. Смешное слово. Воля… Тогда я о таком не думал. Вообще ни о чём не думал. «Расслабься и получай удовольствие». Тот, кто придумал эту фразу, был насильником, пытавшимся себя оправдать. Чудовищно, что люди повторяют это, не видя сути — насилия. — Кто-то из знакомых? Или случайно? — Отчим, — Минхёк опустил взгляд. — Он делал это, когда мне было семь. Несколько месяцев. Потом я сбежал, его посадили, меня усыновила семья Пьёнгона. И ещё в семнадцать. Правда, там… Всё было по согласию, но я был под чем-то и мне вдруг показалось, что это отчим, он нашёл, он выследил меня. Я стал вырываться, а он не отпускал. Совсем как тогда. Ничего не случилось, я ушёл, но это сильно ударило по мне. И я пытался покончить с собой. Слабый и потерянный. Интересно, Чолли, а твоё безумное прошлое, которые ты, в отличие от меня, принимаешь с любопытством и терпимостью, включает такой опыт? Минхёк вынырнул из своих воспоминаний и взглянул на Мунчоля, смотрящего на него не с жалостью, которой Ли так боялся, а со злобой — на то, что вселенная так поступала с тем, кто ему дорог. А ещё с нежностью. Ли пересел на кровать. Но мы же все понимаем, к чему ты это спросил. — Я просто не хочу откатиться на двадцать лет назад, если что-то пойдёт не так. Сейчас я стабильнее и не стану ничего с собой делать. Просто в перспективе надеюсь однажды переступить через это без давления. Но для всего нужно время. — Оно не наступит, если ты просто его ждёшь, — не согласился Мунчоль. — Это сложно, я знаю, но… — У тебя такое было? — Минхёк повернул голову к Мунчолю, замечая, как прекрасно его лицо, когда он злится. Удивительно, что ты такой красивый, а я заметил это только сейчас. Потому что это точка невозврата? Нет, потому что я эгоист, а ты тешишь моё эго своей скорбью. — Вроде того. Не совсем. Несколько раз получалось так, что я не особо хотел, но меня не спрашивали. А в детстве ко мне приставал какой-то родительский знакомый. Мне было одиннадцать. Я воткнул ему в руку карандаш — мы были в кабинете отца — и убежал. Разразился страшный скандал, но меня всё это ни капли не задело. Мне было любопытно, потому что меня берегли от любого общения. Просто именно в тот момент я был не готов. И всё-таки я хорошо запомнил чувство беспомощности, осознание, что ты не можешь ни на что повлиять, но я… Минхёк невольно улыбнулся. «Но я не поступлю так с тобой»? Самоуверенный ребёнок. — Считаешь, я недостоин? Ты неправ. — Действительно? — снисходительно поинтересовался Ли. — Я не сделаю ничего плохого. Ты в безопасности со мной. Я остановлюсь, если ты передумаешь. Я лишь хочу сделать тебе хорошо. — Тебе не пугает, что я стану тебя бояться? — Я готов рискнуть. — Почему? — Хочу увидеть тебя другим. Свободным, чужим. Хочу сделать тебя только своим — пусть это и будет лишь на пару минут. — Ты, похоже, совсем не веришь в свои возможности, — попытался перевести всё в шутку Минхёк. Но Мунчоль, смотрящий ему в глаза взглядом хищника, борющегося за жизнь (свою или чужую?), даже не улыбнулся. — Ты знаешь, что я имею в виду. И ты тоже этого хочешь — принадлежать тому, кто боготворит тебя, а не использует для своего удовольствия. Минхёка пронзила короткая, но яркая боль. Не физическая. В глазах потемнело, но уже через секунду он пришёл в себя. Его боготворили многие, но так — никогда. Протолкнув ком в горле, он положил ладонь Мунчолю на щёку, смотря в глаза и восхищаясь тем, насколько бесстрашен может быть этот иногда мягкий и безвольный человек, если он делает и говорит то, что для него важно. — Не сегодня. Но я рассмотрю твою кандидатуру. Впрочем, кажется, мы оба понимаем, что, если кто-то и будет надо мной, это будешь ты. Почему? Так я чувствую. Именно с тобой я перестаю бояться. Но вдруг этот разговор всё испортил? Вдруг я всё-таки струшу? Ведь я не пробовал, даже не думал об этом так много лет, что любые изменения уже кажутся неправильными. Минхёк снова тяжело сглотнул и встал. — Ты действительно пришёл, чтобы спросить, позволю ли я тебе себя трахнуть? Как грубо и не твоим языком. Он всё поймёт, он накажет тебя. Никто не устоит, ведь многих раздражает твой покровительственный тон, а тут все карты в руки — я нервничаю, поэтому выражаюсь так. Но если нет… — Не говори так, — Мунчоль тоже поднялся. — Я никогда не хотел этого. И всё ещё не хочу. Точно не ради себя, — он потёрся щекой о плечо Минхёка, словно недополучил его ласки, а потом направился к двери. — Тебе что-нибудь нужно? Я собираюсь в магазин, мне обещали привезти хорошую говядину к семи. Хочешь пройтись и проветрить голову? Даже не знаю, что сказать. Кажется, я влюбился в тебя какой-то странной нездоровой любовью, которая испортит жизнь нам обоим. — Подмял под себя продавцов моего района? — Раз уж пока я провожу тут столько времени, — печально дёрнул плечом Мунчоль. Минхёка настиг новый приступ внутренней боли. «Пока». Он готов на всё ради тебя, а ты боишься даже просто признаться, что он что-то для тебя значит. Ты недостоин его любви. — Мне ничего не нужно, — ответил Минхёк, чувствуя горькое, тошнотворное разочарование в себе, а затем сел обратно за стол и сделал вид, что включился в работу. Снова лишь сделал вид, надеясь, что Мунчоль ему поверит. Постояв несколько секунд, Ким подошёл к нему, поцеловал в макушку и вышел. Мне гадко от себя, Чолли. Я был уверен, что буду любить только его. Или Джу. Или Кихёна. Но не тебя. Ты ведь появился тут случайно, я с порога впустил тебя в свою душу, потому что ни за что не поверил бы, что ты просто займёшь всё пространство, не оставив ничего другим.