Play it cool

Минхёк зашёл на кухню, чтобы на скорую руку сделать себе кофе. В последнее время этим занимался Мунчоль, но у него это процесс иногда растягивался на полчаса, а у Минхёка не было столько времени. К тому же сносный кофе он теперь мог сделать и сам — спасибо кофемашине. Но приступить к приготовлению сразу не получилось. — Мунчоль… — устало простонал Минхёк. Через мгновение рядом появился Ким. — В чём твоя проблема? — Ли взял оставленную от мороженого упаковку со столешницы и посмотрел на Мунчоля с особенным недовольством. Чаще всего привычки Кима были с ним на одной волне, но иногда его лень побеждала педантичность, и тогда могли случаться конфликты. — Я тысячу раз просил тебя не оставлять обёртки, — он сделал шаг в сторону, кладя мусор в пакет. — Не сложно, правда? Расстояние полметра — почему ты не можешь его преодолеть? Мунчоль слегка наклонил голову набок, выглядя при этом как щенок, который не понимает, чем недоволен хозяин, а затем опустился перед Минхёком на колени. — Накажи меня. В голову Минхёка, только что раздражённого, ударила похоть. Яркая, красная тряпка, в которую превратился Мунчоль. — У меня… — начал Ли. Ким подполз ближе, медленно целуя его пах через штаны. — Много работы… — выдохнул Минхёк с заметным сожалением. Не сумев отказать себе в коротком удовольствии, он положил Мунчолю руку на затылок, мягко направляя (хоть в этом и не было необходимости). Жёсткие волосы Кима всегда нравились ему — они отличались от его собственных, мягких, страдающих из-за частых осветлений. Отвлёкшись на шевелюру Кима, Минхёк слегка потянув Мунчоля наверх, дождался, пока тот встанет, и повернул его к себе спиной. Тот подался назад, призывно оголяя ключицы, и Минхёк жёстко поцеловал его шею, оставляя розоватый след. Но не думай, что меня можно подкупить сексом. — Наказывать я умею, — жарко шепнул он ему на ухо, а потом отстранился. — Не разводи в моём доме срач, не нервируй меня. Иначе я заставлю тебя вылизать тут всё. — Вылизать? — поиграл бровями Мунчоль. Минхёк закатил глаза. — Какая пошлость. Захотелось тебя стукнуть, чтобы выбить такую ерунду. — И ты можешь меня ударить? — игривый Мунчоль мгновенно превратился в удивлённого. — Нет, конечно. Я против любого насилия. И твои просьбы в постели иногда вызывают у меня тревогу, а не возбуждение. Но когда-то я мог бы пригрозить, вроде: «ещё немного, и я сделаю так, что тебе будет больно держать палочки ближайшую неделю». Но сейчас уже и не вспомню, как это делается. — Видимо, практиковался ты не слишком часто, — уловив изначальное намерение Минхёка, Мунчоль шагнул к кофемашине. Болтун. Ты так хорошо заговариваешь мне зубы, что я замечаю это слишком поздно. — Возвращайся к работе, я сделаю кофе, — продолжил Ким, доставая зёрна и засыпая их в специальный отсек. Он делал это с особым вниманием, как будто пытался скрыть какие-то мысли (весьма успешно), в которых ему не хотелось бы признаваться никому, особенно Минхёку, но Ли был слишком сосредоточен на ждущих его правках к спектаклю, чтобы остановиться и подумать, что именно беспокоит Мунчоля. Он даже не заметил, когда ароматная кружка оказалась на столе, но бросил короткое равнодушное «спасибо» и так сосредоточенно включился в своё занятие, что не слышал и не видел, чем занимался Мунчоль, пока он был занят. Ким мог бы уйти или в отместку спалить его дом — чтобы точно не пришлось ничего вылизывать, — но он всего лишь сидел с гитарой в музыкальной комнате Кихёна. И так было только хуже. Когда Минхёк закончил, он услышал тихое пение. Come to me and I shall give you peace Come to me lay down your head Touch the rain and feel the summer breeze Say the things we've never said I will keep you from the world outside I will never let you go I will be the thing you dream about Come to me and you will know Неужели и эту песню ты выбрал не случайно? Чтобы прервать Мунчоля, Ли вошёл. — Ты ещё заинтересован в наказании? — Да, мой господин, — словно по щелчку, включился в игру Мунчоль. Они закончили быстро. Двадцать минут удовольствия — просто разрядиться, — после которых Минхёк думал посвятить остаток вечера какому-нибудь хорошему фильму. Но в его планы опять вмешался Мунчоль. — Мне кажется, я больше никогда не смогу спать с женщинами, — сказал он, наблюдая за одевающимся Минхёком. Ким никогда не спешил одеваться сразу. Если бы он был женщиной, Ли мог бы сказать, что от него пытаются забеременеть, но брезгливый Мунчоль к сексу относился с потрясающей терпимостью, даже фанатичностью. А ещё он был влюблён в Минхёка настолько, что с ним его обычные паттерны, образы и поведение для других, работали не всегда. — С тобой я чувствую себя стопроцентным геем, — добавил Ким. Минхёк покровительственно улыбнулся. — Это ничего не значит. Просто я хорошо знаю своё дело. — Я думал, твоё дело театр. — Моё дело — удовольствие. И его можно доставлять разными способами. — Такими диалогами, например, — цокнул языком Мунчоль, потянувшись за телефоном. — У меня вылетают все мысли, когда ты так говоришь. Минхёк улыбнулся печально. Он знал, что многие его реплики способны привести в замешательство, смутить, заставить задуматься. Но признание зависимости Мунчоля не вызывало гордости за себя. Лишь тоску за них обоих. Ли сел на кровать, рассматривая идеального Мунчоля. Минхёк с пассивным любованием относился к эротике в фотографиях, но живые скульптуры были ему по душе. — Ты случайно не снимался в порно? — Родители прикончили бы меня, — посмеялся Мунчоль, откладывая незаблокированный телефон, на экране которого была всего лишь новостная лента. — Они и так бесятся, что я тут. Отец продолжает считать, что это затянувшийся акт бунтарства. — А это не так? — В каком-то месте похоже, что я хожу за тобой, как безвольный щенок, чтобы кому-то насолить? — фыркнул Мунчоль, беря телефон, но тут же откладывая его снова. — А что за вопрос про порно? Хочешь снять? Я не против, но всё должно быть красиво, — лежащий на животе Мунчоль перевернулся, выгибая спину. Ещё бы ты был против. Человек без комплексов — откуда ты такой взялся? — Просто ты — мечта этой индустрии. Гибкий, готовый на всё. У тебя нет волос, нет складок, всё идеального цвета. И даже моя привередливость в отношении гигиены не находит, к чему придраться. — Всего лишь хочу чувствовать себя привлекательным. И не нервничать, если кто-то будет меня рассматривать. — Кто-то, — хмыкнул Минхёк. — Ты. — Я не настаиваю на эксклюзивности. Разве? Я не ревную, только потому что знаю, что ты спишь только со мной. Иначе я бы уничтожил тебя. Так, что твоя мнительность ни за что с этим не справилась бы без помощи специалиста. — Я настаиваю, — нахмурился Мунчоль, садясь. — Ты спишь с кем-то, кроме меня? Минхёк невольно улыбнулся. Глупый. Зачем же мне спать с кем-то ещё? Мне и тебя иногда много. Мунчоль смотрел серьёзно и немного зло. Он не прочитал эту улыбку и, должно быть, решил, что Ли над ним насмехается. — Когда только я нашёл бы на это время. — На работе. — Там я, что удивительно, работаю. Несколько секунд Мунчоль смотрел в глаза Минхёку. Снова искал ответ на один из сотен своих вопросов, но Ли не всегда с этим помогал. Ким встал, надел трусы и сел рядом с Минхёком, переключаясь на новую тему. — У тебя были серьёзные отношения? До него. — Конечно. — И почему вы расстались? — Кто-то кому-то изменял. — Ты кому-то изменял? — вскинул брови Мунчоль. — Тебя это удивляет? Учитывая, что происходит между нами сейчас. — Я не изменял физически, но был не совсем честен со своей первой любовью. С тем, с кем я ему не изменял, получилось наоборот: изменял он. Во всех возможных смыслах. — А ему ты изменял когда-нибудь? — Это неважно. — Значит, изменял? — брови Кима поднялись ещё выше. — Но почему? Ты ведь… Не знаю. Я не представляю тебя неверным. — А я не представляю себя верным. Но это не так интересно, как твоя история, — бросил щенку другую кость Минхёк. — Твоя первая любовь, очевидно, он, а что на счёт секса? Как это было? С кем? — Тебе полную версию или сокращённую? Дурак, какой же ты дурак. И я вместе с тобой. — Полную, — ответил Минхёк, осознавая, что это была проверка его заинтересованности, и он в ней признался. Но Мунчоль как будто пропустил это мимо ушей. — Гомосексуальные наклонности были у меня с детства, — он снова встал, теперь надевая футболку и штаны, но возвращаясь. — Иногда я отрицал их, иногда, напротив, чтобы испортить жизнь родителям, хотел быть лютым, скандальным геем. Можно было бы винить во всём их — «они виноваты, растили из меня комнатный цветок», — но всё это чушь. Несмотря на охрану и нянек на каждом шагу, у меня были возможности делать то, что я хочу. Просто со мной никто не общался, но это мой промах, а не их. Я мог быть интересным, просто предпочитал жаловаться на жизнь. — Что же помогло тебе измениться? Ведь теперь ты не жалуешься никогда, но как это возможно? Мунчоль опустил глаза. Минхёк вспомнил себя накануне — та же уязвимость, смешанная с желанием признаться в своих грехах. — У меня была передозировка. Я был уверен, что не выберусь и это конец, — он сделал глубокий вдох, заговорив ниже, чем до этого. — Я уйму денег спустил на наркотики. Принимал в клубах — не дома же. В таких притонах обычно следят за состоянием посетителей — им не нужны трупы, особенно каких-нибудь богатеньких детей — это было элитное заведение, — но я… я… — он сглотнул. — Знаешь, я просто идиот, который не осознавал, что делает. Мне только-только исполнилось восемнадцать, я был безумный и голодный до всего. Сказал, что мне не нужен надзор, я справлюсь сам. И они оставили меня. Правда, я был не один — с парнем, таким же наркоманом. Он был никто, просто пользовался моими деньгами и страхом быть в одиночестве. Но он-то опытный, понимал, когда надо остановиться, чтобы не откинуться, а я нет. Сначала я пытался залезть на стену, казалось, что на потолке что-то важное, нужное, мне очень надо туда. В попытках забраться наверх я до крови царапал обои, не чувствуя боли. Потом пол превратился в чёрную дыру, из которой на меня лезли демоны. Я кричал, что мне страшно, они убьют меня, и удивлялся, что Хёнсока всё это как будто не касается. В то мгновение я так боялся смерти, что срывая голос, плакал, повторяя, как не хочу умирать. Потом вырубился. Сколько-то был в отключке. Проснулся в больнице, — Мунчоль перевёл дыхание. — Я не набожный и не особо верю в высшие силы, но… Мне дали второй шанс, и я стараюсь использовать его на максимум; только так, чтобы не ненавидеть себя потом. Кто бы мог подумать. Но теперь стало ясно, почему ты такой искрящийся — ты просто знаешь, как легко можно прогореть раньше времени. А ещё ясно, почему ты так испугался, когда я рассказал про Чанёля. — Но я отвлёкся, ведь ты спрашивал не это. Первый секс… Я не думал об этом до встречи с ним. Ну так, фантазировал, но не представлял, что когда-нибудь действительно буду с кем-то близок. У меня иногда случалась дереализация, я отказывался от своего тела и его удовольствий. А потом его монолог — не знаю, что он рассказывал о нём тебе, — и это почему-то перевернуло всё. — Что же он сказал? — Да ничего особенного. Просто рассуждал о сексе. — Он рассуждал о сексе? — недоверчиво повторил Минхёк. — При тебе? — Вряд ли он осознавал, что делает это при ком-то. Просто задумался и стал говорить сам с собой. Я сейчас уже плохо помню — тогда я не знал ни тебя, хоть мы и встречались, ни мистера Кима, его больную мозоль, — но было что-то про ревность и про то, что он наверняка не удовлетворяет твоё неуёмное либидо. — Так и сказал? — Вроде того. А как на самом деле было? Он тебя не удовлетворял? — Чего ты добиваешься этим вопросом? Это можно было спросить и про себя. Но ладно, раз начал… — Хочешь, чтобы я сказал, что ты лучше него? Меня невозможно удовлетворить, потому что моё либидо нуждается не только в сексе, но и в десятке других подпиток. — Я чувствовал, что ты так ответишь, но не успел понять, — виновато дёрнул плечами Мунчоль. — Хотел услышать, как ты это скажешь, потому что самому всё ещё сложно называть такие вещи словами. Минхёк вздохнул. — Мы опять отвлеклись. Что случилось потом? — Я ходил с охраной с самого детства, но в шестнадцать наняли Санёпа. Он сразу стал моим любимчиком, потому что не задавал лишних вопросов, не ограничивал, если это не было по-настоящему опасно, и всегда был рядом. Я знал, к кому обратиться, кто не будет осуждать или ругать, кто постарается понять и помочь, а не станет критиковать, не разобравшись. Подсознательно я понимал, что дело не в том, что он замечательный работник, а в симпатии. Я замечал его взгляды — совсем не рабочие — и часто хотел спросить, почему он так смотрит на меня. Но так не спросил — просто поцеловал его в тот вечер. Потом отшутился: «был тяжёлый день, мне грустно и одиноко», но что-то внутри меня дёрнулось. Я стал с ним сближаться, часто прикасался, сходя с ума от того, как это. Я не любил его, мне просто хотелось попробовать. Мы переспали через месяц этой игры. Для меня это было ничтожно, я не видел в своём теле ничего, в отличие от него. Когда мы закончили, он долго смотрел на меня, прикрыв рот рукой, словно совершил что-то непоправимое. Но мне было плевать. Я нёс какую-то чепуху — чтобы он не дай бог не признался мне в любви. А он молча слушал, но был так печален, что я до сих пор помню эту сцену. Естественно, никаких отношений у нас не было. Он был лишь первой картой, а дальше я прошёлся по всей колоде. Начались проблемы с наркотиками и родителями, я стал спать со всеми подряд. Ему не рассказывал, конечно, но он отлично знал, где я и что делаю. И всё равно оставался со мной. Глупость. Он всегда был на моей стороне. А я… — Мунчоль низко опустил голову и болезненно, с раскаянием нахмурился. — Я ничего о нём не знаю. Я никогда не спрашивал и не слушал, если он пытался поделиться. Из-за меня он ушёл из семьи, а я побоялся ответственности и сказал, что мне это не нужно. Он уволился. — И где он теперь? — Не знаю. Мне стыдно позвонить и спросить. Но если бы я велел, ты бы позвонил. Нет, Чолли, эта ошибка только на твоей совести, мне хватает своего чувства вины. — Может, он давно номер сменил. — Пытаешься оправдать свою трусость? — не сдержался Минхёк. — Да, — признал Мунчоль. — Я трус, ты прав. Но мне стыдно. Я ценил его просто как удобного человека. Моя дурная натура испортила того, кто неудачно попался под руку. Я не горжусь этим и очень жалею. Я разрушил и себя, и его. Он ведь правда любил, переживал, когда мне было плохо, а я просто воспользовался его чувствами. Не будь я таким идиотом, может, мы с ним были бы вместе, и я бы не влюбился в те… — Мунчоль резко прервался и посмотрел на Минхёка пронзительно. Но Ли не ответил его взгляду, притворившись, что этого признания, которого они оба так боялись, не произошло. Он мягко притянул Кима к себе и коснулся губами виска. — Посмотрим какой-нибудь фильм? Хочется отдохнуть. Мунчоль, конечно, воспользовался возможностью замять свою предыдущую реплику. — Я сразу подумал про «В джазе только девушки». Не смотрел целую вечность. — Годится, — кивнул Минхёк, нехотя отпуская Кима и вставая, чтобы найти пульт и включить телевизор. Обернувшись, он увидел Мунчоля, смотрящего перед собой пустым взглядом. Что было в его голове? Раскаяние? Сожаление? Отрицание? Точно ничего хорошего, и это почему-то причиняло Минхёку боль. Он решил, что постарается больше не говорить и не делать ничего такого, что может расстроить Мунчоля. Это снова было плохо и зря, но Ли часто не мог отказать себе в удовольствиях, а спокойствие в душе Мунчоля в этот вечер почему-то стало его приоритетным желанием.