Play it cool

Обычно Минхёк приходил домой, когда там уже был Мунчоль, но не в тот день. — Ты… пьян? — вместо приветствия с сомнением спросил Мунчоль, когда Минхёк с бокалом вина вышел к нему навстречу. Слегка растрёпанный, в светлой хлопковой рубашке и таких же штанах, он выглядел незнакомо соблазнительным. — Я чертовски пьян, — подтвердил Ли, делая глоток и подходя к Киму за поцелуем, но тот отстранился. — Это из-за вчера? — он болезненно поморщился. — Почему ты не остановил меня, если знал, что так будет? Почему? Ты ведь всегда всё знаешь, почему ты допустил! — Мунчоль измученно вздохнул, выглядя так, словно он в шаге от того, чтобы встать перед Минхёком на колени. И не для того, для чего он делал это обычно. Привычная биполярность переключилась на неописуемую тоску. — Прости, что всё это затеял. Я не думал… — он осёкся и покачал головой. — Знаешь, это так странно. Я привык оправдываться, всегда могу объяснить любой, даже самый ужасный, нелогичный и стыдный свой поступок, но сейчас мне впервые действительно нечего сказать. Прости меня, я виноват. Я не должен был настаивать. Но я хотел как лучше, клянусь. Всё это было ради тебя. Просто я оказался недостаточно умён, силён… недостаточно хорош для тебя. Глядя перед собой, но не на Мунчоля, Минхёк без улыбки усмехнулся и сделал ещё глоток. — Надеюсь, это не попытка вызвать у меня жалость? — При чём здесь я вообще, — Ким сложил руки на груди. — Тогда вот тебе факт: ты ничего не сделал. Много лет прошло. Я живу с этим уже давно. Да, когда-то одна мысль о такой близости вызывала у меня дрожь, но сейчас — чем больше думаю, тем отчётливее понимаю, что это просто привычка и нежелание что-то менять. Иногда я вспоминаю — не могу забыть, потому что когда-то потратил слишком много времени на то, чтобы разложить всё по местам, — но эта драма больше не испортит мне жизнь. Я смирился и живу с этим. Да, мне больно, мне неспокойно, мне может быть неприятно. Но я научился с этим жить. А ещё понял, что на трезвую голову точно не смогу ничего изменить. — Я беру свои слова обратно: пьяный человек не может так рассуждать. Минхёк снова усмехнулся и скрылся на кухне. Мунчоль, разувшись, последовал за ним, обнаружив на столе две бутылки, одна из которых была пустой. — Я буду пить, пока не перестану так рассуждать, — сказал Ли. Мунчоль забрал у него бокал. — Ты привык, что я со всем согласен, но тут я пас. Я так не хочу. Что я могу сделать, если ты будешь в бессознательном состоянии? Ты издеваешься надо мной — ладно, меня не жалко. Но тут дело не только во мне. — Что ж, поищу кого-нибудь другого, — пожал плечами Минхёк, а потом, словно очнувшись ото сна, часто заморгал и перевёл взгляд на Мунчоля. Теперь тот выглядел так, будто его предали, отобрали что-то важное, когда он был уверен, что счастье в его руках и никто не может на него покуситься. Может, он прав, и это действительно плохая идея, ведь это говорю не я, не тот, кто сможет с этим разобраться, а ветренный, трусливый и нестабильный Минмин. — Прости, — Ли шагнул к кухонному шкафу и достал второй бокал. — Конечно, я не стану никого искать. И принуждать тебя не стану. Мне тоже не хочется напиваться, но я впервые в жизни действительно настроен это перебороть. Моя ошибка, что я не предупредил тебя о своих планах, но ты верно заметил, что я слишком привык к твоей безотказности. Ким глотнул из забранного бокала, а потом плеснул себе ещё, из второй стоящей на столе бутылки, которая была пуста наполовину. — Я не хочу, чтобы повторилось вчерашнее. Мне слишком страшно. А если опять что-то случится и я не справлюсь? Ты не простишь меня, если я не смогу помочь. Я не хочу всё разрушить. — Ты берёшь на себя слишком много. — Потому что ты — это слишком много, — неловко всплеснул свободной рукой Мунчоль. — Это не просто кто-то случайный — это ты, и я не имею права ошибиться. Но я ошибся вчера. Я ошибся. С чего ты решил, что сегодня будет лучше? Алкоголь не решает такие проблемы, Мун. Собиравшийся ругаться Минхёк мгновенно смягчился от этого обращения, хоть и сказано оно было не ласково, как обычно, а тревожно и даже немного зло. — А ведь это даже не первая моя паническая атака из-за тебя. Только после первой тебя не было рядом, чтобы исправить то, что ты натворил. Ли против воли вспомнил вечер, но не тот мучительный американский, а накануне. Всё случилось спонтанно, но он действительно думал о том, чтобы попробовать. Непременно с Мунчолем, потому что других на доминирующую роль он не видел. Сначала было неплохо. — Ты не пожалеешь, — чарующе пообещал Мунчоль, поцеловав Минхёка в губы. Властно, но нежно. — Меня успокаивает твоя уверенность, хоть я и вижу, что ты так же боишься, как и я. Но хорошо притворяешься. Ким улыбнулся незнакомо. Как будто Минхёк, всегда попадавший своими словами в самый центр любых его размышлений, на этот раз промахнулся. Или мнительный Ли уже стал в себе сомневаться? Нет. Просто Мунчоль мобилизовал все свои силы, чтобы быть властелином этого вечера. И он был. Уловив готовность Минхёка, он аккуратно забрал инициативу себе. Стоило бы догадаться, что что-то идёт не так, когда Ли вдруг понял, что сознание отказывается ему служить и периодически выключается, не записывая целостную картину вечера, но они продолжали. Минхёк пытался наслаждаться процессом, и моментами это даже удавалось. То ли из-за новизны, то ли из-за навыков Мунчоля. Но потом одно движение — обыкновенное, всего лишь рука, фиксирующая запястье, прижимая его к кровати, — и сознание выключилось окончательно, пробудив рефлексы. Как тени, в плохо освещенной комнате, приобретают жуткие очертания, Мунчоль превратился в чудовище. В голове попыталась сформироваться какая-то мысль, но безуспешно. Застрявшая шестерёнка не давала прокрутиться механизму и вернуть ему силу, только оглушительно скрипела, заменяя все звуки. Один точный удар — ради чего ещё он учился самообороне, — и Мунчоль отлетел к спинке кровати. — Остановись… — прохрипел Минхёк. — Остановись! — стал повышать голос он, чувствуя, что вот-вот перейдёт на крик. И совсем не важно, что он будет кричать. В глазах потемнело, руки начало сводить. Паническая атака. Давно у него их не было. — Я придумал! Мун! — Мунчоль заставил Ли прислушаться. — Что?.. — одними губами растерянно спросил Минхёк, не успев упасть на самую глубину. — Мы смотрели фильм недавно. Там дядька смотрел на мальчика как-то по-особенному, мы не могли подобрать слово. «Снисходительный»! Подходит ведь, правда? Вроде по-доброму, но с превосходством, — быстро говорил Мунчоль, отвлекая Минхёка. Сработало. Шум в ушах стал утихать, тело готовилось реагировать на команды мозга. Минхёк медленно сел и завернулся в одеяло, а дальше снова выключился. Он совершенно не запомнил, сколько времени прошло, прежде чем он очнулся на кровати с лежащей на коленях Мунчоля головой. Тот заботливо гладил его волосы и молчал. — Я вспомнил день, когда убежал, — заговорил Минхёк. Рука Мунчоля не сделала даже малейшей паузы. — Отчим обычно приходил утром — такой у него был ритуал. Пришёл и в тот день. Я просил его не делать этого — я очень плохо себя чувствовал, отравился, кажется, не помню, — но его никогда не волновало моё самочувствие. «Я быстро, просто не мешай». Мне стало как-то особенно невыносимо. Я решил прогулять школу и вместо неё пошёл в церковь, в которую иногда ходили родители. Или только отец? Мать из той семьи для меня чёрное пятно — я её абсолютно не запомнил. Это длилось несколько месяцев — почему же я не убежал сразу, после первого же раза? Я стал задавать себе этот вопрос только недавно, потому что стёр из памяти то, что чувствовал и думал тогда. Люди, подвергшиеся насилию, часто слышат, что они сами виноваты. Они спровоцировали, они стали причиной. Он тоже говорил, что я виноват — я слишком красивый. Поэтому я так не люблю, когда мне говорят о внешности, и пытаюсь компенсировать её другими навыками. Страшно иногда думать о том, что я мог застрять ещё. Но так уж сложилось, что отчим, человек, считающий нормальным избиение и растление ребёнка, вверенного ему для воспитания, был удивительно набожным. Он пытался вырастить любовь к Богу и во мне, и однажды я познакомился со священником. Теперь уже понимаю, что всё началось с него — думаю, в своё время он насиловал отчима, и эта травма сформировала у него нездоровые потребности в отношении меня. Может, даже кого-то ещё. Но тогда я не знал. В тот день я пошёл в церковь, нашёл священника и, глотая слёзы, рассказал, что происходит дома. Я искал помощи и защиты, а нашёл ещё одного насильника. — О боже, неужели он… — подал голос Мунчоль. — Нет. Он попытался — видимо, мои рассказы не отвратили, а возбудили его, — но я с такой яростью стал отбиваться, что на шум пришёл кто-то из посетителей, и я смог убежать. Тогда я твёрдо решил, что больше не допущу этого. Буду жить на улице, умру — что угодно, лишь бы это прекратилось. Но я ведь был всего лишь ребёнком, да ещё и довольно бестолковым. Моей решимости не хватило надолго. Когда стемнело, я сел у продуктового и заплакал, понимая, что мне негде спать, мне нечего есть, мне холодно и очень страшно. Я старался плакать не слишком громко, чтобы не привлекать внимание, но с каждой минутой отчаяние становилось всё сильнее. «Может, вернуться и придумать план побега дома? Подготовиться?» — уговаривал себя я, но, представляя, как отчим будет зол, что я где-то задержался, что он изобьёт меня, понимал, что либо уйду сейчас, либо не уйду никогда. И тогда ко мне подсел Пьёнгон, — Минхёк печально усмехнулся и покачал головой. — Я был зашуганный, собрал все силы, поднялся и стал убегать. Он побежал за мной, и мне стало настолько страшно, что я опять не смогу спрятаться, что я просто лёг на асфальт, закрыл лицо руками и заплакал, не сдерживаясь. «Пусть он делает со мной что угодно. Я больше не могу». А он сел на корточки, погладил меня по голове и спросил, что случилось. Я не мог рассказать — боялся, что меня накажут, что он найдёт родителей и отведёт меня к ним. Тогда он, чтобы расположить к себе, рассказал, что возвращается после театрального кружка, что дома его ждут родители, и спросил, есть ли семья у меня. «Вот оно», — мелькнуло в сознании. Я отчаянно замотал головой. Не думал, что он может как-то помочь, просто сделал выбор — у меня нет семьи. Точка. Он привёл меня к себе домой, меня уложили на его кровать, а сам он спал на полу рядом. Я вздрагивал от каждого шороха, боялся, что он что-то сделает. Но он сам нервничал — должно быть, осознавал, что привёл домой бездомного и заторможенно упрекал себя. Дальше было сложно. Его родители постоянно ругались. Кто, зачем, почему, верни обратно. Но он, даже не зная, что выгнало меня на улицу, говорил, что не может меня бросить. Ему было всего пятнадцать — откуда такая преданность в отношении случайного человека? Я очень не мог к этому привыкнуть. Мне понадобилось много времени, чтобы не понять, но просто принять на веру то, что он мой брат. Я помню этот день. Утро после второй попытки покончить с собой. Я не шевелился, смотрел на дверь и с ужасом ждал, что вот сейчас он войдёт и отчитает меня. Но ещё больше я боялся, что он не придёт. Он пришёл, и меня охватила паника. Он смотрел с таким разочарованием, что всё внутри похолодело. «Я обманул его, теперь он точно меня бросит». Даже сейчас мне было бы страшно остаться просто без возможности услышать, как его дела, а тогда это была бы катастрофа, я морально — да и финансово, — очень от него зависел, хоть и не желал это признавать. Поэтому я, пытаясь вернуть его доверие, пообещал ему много вещей, которым следую до сих пор. — Например? — прервал монолог Ли Мунчоль. — Ну… — Минхёк, впервые рассказывающий кому-то настолько личные подробности своей жизни — даже психиатр не слышал от него всего, Ли переработал некоторые вещи сам, — пожал плечами. Надо бы закрыться, отшутиться и больше ничего не рассказывать. Но он ответил. — Пообещал, что больше не буду ничего с собой делать, что бы ни случилось. Это был уже второй раз, а я ведь и после первого обещал. Но он поверил. Он всегда мне верил. Ещё обещал, что буду рассказывать обо всех тревогах ему, а не держать в себе. Что перестану считать его незнакомцем с улицы и действительно постараюсь не просто называть, а верить, что он мой брат, — Ли нервно посмеялся. — Я поцеловал его однажды. Мне было семнадцать. В тот день, в больнице, он спрашивал, было ли это что-то серьёзное. «А если да?» Он сказал, что я для него лишь брат, и это не изменится. Но я просто был придурком, которого он терпеливо продолжал воспитывать, поскольку его родителям я так и не сдался. Мне до сих пор очень стыдно за то, что я это сделал. Ещё я пообещал, что сделаю всё, чтобы он гордился мной, чтобы не пожалел, что отдал мне столько сил и времени, — расчувствовавшись, Минхёк закрыл глаза ладонью. — Знаешь, что он сказал? Святой Пьёнгон… Он сказал, что ему не жалко для меня ничего. «Что бы ни случилось с нами дальше, я откажусь от всего мира, но не от тебя». Больше пятнадцати лет прошло, а я до сих пор слышу эти слова. И не понимаю, за что мне так повезло. Но очень стараюсь делать так, чтобы он действительно не жалел. Закончив говорить, Минхёк болезненно улыбнулся. — Ну что, как тебе такая история? В ней я слаб и сентиментален. Совсем не похож на человека, к которому ты привязался, считая его эталоном. Мунчоль внимательно смотрел на его лицо и ничего не говорил около минуты. Ли закрыл глаза. — Мне очень больно за тебя. За себя мне никогда не было так больно, — негромко проговорил Мунчоль, беря руку Минхёка и поднося её к своим губам. Минхёку захотелось немедленно прекратить эту сцену — потому что она вдруг стала ещё более значимой, ведь в неё вмешался Чонгук. — Наверное, поэтому я и не рассказывал ему: я не могу предсказать его реакцию, но точно знаю, что она будет не такой, какая мне нужна, чтобы я не чувствовал себя уязвимым. — ПА? Из-за меня? Ты, должно быть, шутишь, — вернул его в настоящее Мунчоль. — Тогда, в Бостоне, у меня почти случилась паническая атака. Но у психики не хватило ресурсов даже на это. Я боялся лишь того, что, рассвирепев, могу случайно тебя убить. То, что случилось вчера, не адреналин — я действительно знаю, как защитить себя. Ты к тому же слишком хрупкий, а я не мог вынести даже мысль, что кто-то сделает со мной что-то против воли. — Получилось некрасиво, но я бы никогда… — Мунчоль отставил бокал, становясь всё ближе к тому, чтобы на коленях молить о прощении. — Теперь я знаю, но тогда ты был для меня незнакомцем. Очаровательным, но неизвестным. Я считал, что ты способен причинить мне боль, — Минхёк налил себе вина. Впрочем, я всё ещё так считаю. Но теперь просто знаю, что однажды ты непременно это сделаешь. — Я хотел извиниться, но Лиса не дала твой номер. — Явно не из-за заботы обо мне, — Минхёк осушил свой бокал и поставил его на стол. — А когда была твоя последняя паническая атака из-за меня? Не сомневаюсь, что их было несколько, ведь ты зависим, а я иногда необъяснимо жесток с тобой. И за это отдуваемся мы оба. — Пару дней назад, — сразу ответил Мунчоль. — Ты был на работе, я — тут. Разбил какую-то кружку — я всё время что-то ломаю, даже удивительно, что не разбил ни одной машины, — и вдруг страшно испугался: а вдруг она что-то значит для тебя? Даже не успел задуматься, как ты будешь злиться и что мне делать, чтобы извиниться — ясно, что я попробую купить такую же, но она ведь может быть какой-то редкой или сделанной кем-то дорогим, — как меня сковало. Она была короткая, но яркая, сильная, по всему телу прокатилась. Я опустился на пол, не чувствуя своё тело, только лёгкое, но настойчивое покалывание в руках и ногах. Ещё больше я боялся, что ты вдруг вернёшься и увидишь меня таким, ведь я так сильно стараюсь быть не равным — куда мне, — но хотя бы не слишком низко. Утешая, Минхёк обнял Мунчоля и погладил его по плечу. Без попытки манипулировать и склонить к тому, что он задумал. Ким сделал тяжёлый вдох и поднял голову, смотря на Ли, уставившегося пустым взглядом перед собой. — Ты уверен, что это хорошая идея? — Не уверен. Но это мой последний шанс что-то с этим сделать. Потому что прошло слишком много времени с тех пор. Ты или никто. Почему так вышло? Я не знаю, просто так чувствую. Это непростительно, но я ведь всегда был эгоистом. Только сейчас всё это тревожит меня особенно сильно. Из-за Ро? Тэхёна? Нет, причина всегда была в другом человеке, хоть он никогда и не должен узнать об этом романе.