Play it cool

Минхёк не собирался отвечать — только не сегодня, когда он хотел отдохнуть от всего и от всех, — но всё-таки ответил. — Ты один? — Будешь звонить, пока я не отвечу «да»? — Может. Так ты один? — Один. — Поиграешь со мной? Можешь ничего не делать, просто послушай. Я сделаю всё сам. Минхёк закатил глаза, начиная разражаться. — Положи трубку и подрочи. — Пожалуйста. Я ведь не звоню тебе, как ты выражаешься, «с такими выражениями», но… — Но что же случилось сегодня? В трубке возникла пауза настолько тяжёлая, что Минхёк ощутил её тяжесть физически — в области груди стало нестерпимо больно. — Сегодня… Ничего особенного. — Что сегодня? Какая-нибудь годовщина? — догадался Ли. — Скажешь, что я смешон? Да. Сегодня годовщина: наш последний секс. — Нашёл, что праздновать. Но ты празднуешь не секс, а наш последний вечер вместе. Моё нежелание уходить, и твой страх, что я не останусь. — Я и не праздную. Не каждый год даже вспоминаю. Просто сегодня был на закрытом показе одного дрянного фильма, после него был маленький банкетик с актёрами и режиссёром, последний ко мне клеился настолько откровенно, что я думал, он трахнет меня прямо там, но в итоге я дома, и рядом только… только я сам. — Как же так? — Он не в моём вкусе. Я перестал спать со всеми подряд, чтобы чувствовать себя желанным. — Чувствуешь и так? — От тебя этот вопрос звучит как насмешка. А не должен? Я убедил себя, что я хорош, потрясающий партнёр, дивный любовник. Но твои вопросы продолжают проникать в душу тому Мунчолю, который преклонялся перед тобой, а не перед собой. Я боюсь его. Он слишком прислушивается к тебе. Если ты скажешь что-нибудь дурное обо мне, я снова стану себя ненавидеть, а я не хочу. — Когда я говорил о тебе хоть что-нибудь плохое? — не согласился Минхёк, стараясь не замечать горькое послевкусие слов Мунчоля. Он часто говорил так — жаловался, не ожидая реакции, — но именно сегодня его слова звучали по-особенному безнадёжно, но в то же время гордо. — Ты знаешь, что я имею в виду: даже просто такой вопрос уже как будто показывает, что я где-то ошибся и не достоин думать о себе хорошо. Просто потому что ты лучше во всём. — Я не хотел тебя огорчить. Снова пауза. Мунчоль вздохнул. — Хотел сказать «знаю», но я не знаю, — Мунчоль переключился. — Я знал, что сегодня он у отца. Прости. — Меня пугает твоя одержимость, — не удивился Минхёк. — Но она ведь тебе не мешает. — Она мешает тебе. — Не мешает. Иногда я даже не проверяю, что пишут. Часто. У меня случаются такие дни, что ты совсем мне не нужен. Просто сегодня тоскливо. Минхёк вспомнил с чего начался их разговор, и память подкинула их словесные игры, которым могли бы позавидовать искушённые работницы секса по телефону, и покачал головой. — Я не могу, — решил он. — Но ты бы хотел? Пожалуй. И это тоже не к добру. — Давай компромисс: расскажи про свои любимые разы, — предложил Ли. — С тобой или вообще? Хотя глупый вопрос: все любимые, о которых я хотел бы рассказать, были с тобой. Любимые… Знаешь, их много. Проще назвать те, что мне не понравились. — Ну-ка? — заинтересовалось эго Минхёка. — Последний, конечно. Потому что я чувствовал, что происходит что-то чудовищное. Сначала хотел как-нибудь тебя наказать за то, что ты принял это решение без меня, но потом решил не портить наш последний вечер вместе. Ещё, может, тот, когда нас едва не поймали. В гараже в моём доме, в машине. Просто не люблю нервничать. Но там я сам виноват, я знаю: не стоило к тебе лезть. А у тебя были нелюбимые со мной? — Самый первый, — не задумываясь ответил Минхёк. Потому что он уже размышлял об этом. Он не рассматривал этот секс, как что-то значимое. Они встретились в баре, поболтали, пофлиртовали, ушли вместе. И это был одна из самых ярких ночей за последние годы, если не за всю жизнь. Потому что Мунчоль оказался настолько бесстыдным, что даже фантазия Минхёка не придумала, как ещё можно использовать его. В тот раз Ли, словно голодный, испробовал всё, что не получалось с другими. И это по-настоящему напугало уже тогда. Отчасти поэтому он и дал Мунчолю свой настоящий номер и адрес — хотел повторения, хотел проверить, останется ли этот человек таким же изобретательным и завтра. — Почему? Из-за него? — Вроде того, — отказался отвечать Ли. — Давай лучше о приятном. — Ладно. Я вспомнил вечер, когда ты уже был дома, а я пришёл после тебя, — Мунчоль заговорил тише и, видимо инстинктивно, ниже. — Я скинул верхнюю одежду, вымыл руки, ты был в спальне, лежал на животе и что-то увлечённо печатал. Обнажённый. Я сразу забыл, что вообще хотел тебе сказать, а ведь что-то точно собирался. Захотелось поцеловать тебя, твою спину, ямочки внизу. Но я же знаю, как ты злишься, если тебя отвлекать, поэтому я молча сел рядом, рассматривая тебя и заводясь только сильнее. «Вот он закончит, и я его трахну, клянусь всем на свете: сегодня сверху буду я». Конечно, если бы ты оказался категорически против, я бы не настаивал, но очень сильно хотелось тебя взять. Я терпеливо сидел, ждал. Стало жарко, и я снял рубашку, оставшись только в майке. А ты всё печатал, дьявол тебя дери. Тогда я решил, что схожу пока в душ, чтобы быть готовым к любому сценарию. Когда вышел — не стал одеваться, — но ты всё ещё печатал. «Ладно, очевидно, ты что-нибудь придумал и был так занят, что даже не успел одеться после душа. Это не воспитательный акт, ты просто занят. А мне придётся подрочить». Ладно, это лучше любого порно. Я встал позади тебя, провёл рукой по своей груди к паху. Дрочить на тебя при тебе было странно, и тогда ты наконец обернулся. «О, ты давно пришёл? Мм, ты пришёл не один». Улыбнулся, закрыл ноутбук и спустил его на пол, задвигая под кровать. Не знаю, собрал ли ты картинку, но, кажется, нет? Ты попробовал перевернуться, но я не дал: уложил тебя снова на живот и наконец поцеловал эти дразнившие меня сорок минут ямочки. А потом ниже. Ты никогда не давал мне целовать тебя там, хотя мне хотелось. Именно тебя, потому что я всегда хотел всего тебя. В тот раз ты позволил. Сначала напряжённый, потом ты расслабился и не сопротивлялся. Я не нарушал границы, чтобы никому не стало неловко. В итоге я кончил, просто от того, как ты стонал, от самого процесса, от мысли, что я делаю это, делаю с тобой. Ты помнишь тот вечер? — Конечно. Мне не было любопытно, но у тебя получалось интересно. — Потом вечер после того клуба. Там мы ничего не делали, просто смотрели, но ты как будто нагулял аппетит и был настолько диким в тот раз, что я до сих пор вспоминаю. Я попросил тебя быть грубым. Ты не любишь, я помню, но я видел в твоём взгляде, что ты на пределе, ты голоден, ты хочешь взять всё, что я могу дать. И мне так сильно хотелось увидеть в тебе хищника, разрывающего свою добычу. Таким ты не был никогда. Хотя сначала как будто сопротивлялся. Спросил меня: «Ты мазохист?» Я взбесился — ненавижу, когда на меня пытаются повесить ярлык, — но быстро успокоился. Тебе просто нужно понимать границы. «Просто хочу, чтобы было больно. Не там, а телу». Мы придумали стоп-слово — «паром», я всё ещё не понимаю, почему выбрал именно его, — и жест, если рот будет занят — ладонь горизонтально. Но мне это не понадобилось — мне нравилось всё. Была пара дискомфортных моментов, несколько раз ты придушил меня особенно сильно, и минет был жёстким, до слёз и почти рвоты, но мне понравилось и это, не хотелось тебя останавливать, хотелось ещё, сильнее, жёстче. Ты был особенно ненасытным тогда. У меня впервые болело, по-настоящему болело, тело. А потом ты поцеловал меня в лоб, и мы легли спать. Это тоже запомнилось — на контрасте. У меня был жёсткий секс, но он был с извращенцами, а не с теми, кому я дорог, кто не наказывает и не унижает, а просто… занимается со мной сексом? Это было очень. Ты помнишь? — Ты можешь не спрашивать: такие разы я тоже запомнил. И не только их. Причём намного более детально. — Ещё один, когда мы только начинали. Я тогда ещё не ночевал у тебя. Мы были у меня, я хорошо подготовился, был чист, благоухал. А ещё прикупил пару игрушек, чтобы тебя развлечь… Минхёк поперхнулся. Этот вечер он старался забыть, как никакой другой. — И я развлёк, ха? — игриво продолжил Ким. — Надеюсь, ты остался доволен. Я сам себя так измучил всеми этими игрушками, спустя полчаса уже было невыносимо, хотелось спустить, но я ведь затеял всё это ради секса без презерватива — поэтому решил снести голову и тебе, и себе. Но ты не позволил. «Я не сплю без защиты». Было обидно, что в тот вечер мы так и не занимались сексом. Зато отыгрались потом. Я не жалею, что пил таблетки, хоть меня иногда жёстко било побочками. Страшнее всего было за головную боль и тошноту. Я читал, что ещё может начаться диарея, и тогда вообще смысл терялся — ради чего мы всё это затеяли? Точно не ради того, чтобы я скучал на унитазе. Ну а головная боль… просто не люблю. Да и на тебя насмотрелся. Минхёк запомнил эту историю иначе. Он часто вспоминал тот вечер, осознавая, что всё началось с него. Смятение, страх и откровения. Тогда он ещё не знал, что Мунчоль всё-таки накажет его за них — привязанностью настолько глубокой, что они оба не забудут её годы спустя. Они были у Мунчоля. Тот сказал, что устроит Минхёку особенный вечер, но «сначала его надо подготовить». — Я могу себя контролировать — мне для этого не нужны верёвки, — попытался отказаться от этого сценария Минхёк. Короткий испуг, что Мунчоль ему угрожает, сменился внутренней иронией. Мунчоль угрожает ему? Кто кому угрожает. Вряд ли в тихом омуте Кима водятся черти, с которыми не справится Ли Минхёк, человек, видевший, знавший, олицетворявший все людские пороки и опасности. Минуту несерьёзного спора спустя Ким всё-таки связал Минхёка и заставил просто наблюдать. Игрушки сменяли друг друга, Мунчоль демонстрировал потрясающую гибкость и почти свёл его с ума невозможностью поучаствовать. А потом он стянул с него брюки и почти сел на его член. У Ли потемнело перед глазами. — Стой! — в ужасе вскрикнул Минхёк, едва не теряя сознание от того, как резко похоть сменилось паникой. — У меня ВИЧ. Последний раз он признавался в этом Чонгуку, и тогда это было как-то обыденно и в какой-то степени привычно. Но с Мунчолем всё всегда было не так. Он был словно частички мозаики — цельный и раздробленный одновременно. И иногда его кусочки, чередуясь, показывали самый разные цвета и эмоции. — И что? — Мунчоль вскинул бровь и встал перед Минхёком на колени. — Ты явно не терапии. — Какие глубокие познания, — заметил Минхёк, освобождая слабо стянутые запястья. — У тебя мигрень, но нормальный иммунитет, всегда под рукой твоя сумка и бутылка воды, а ещё срабатывает будильник в десять вечера. Я наблюдателен и много знаю о сексе, — Мунчоль сел, внимательно наблюдая за тем, как одевается Ли, но ничего не комментируя. — У меня есть положительные знакомые. — И ничего не спросишь? — хмыкнул Ли. — Это не моё дело, если ты не захочешь рассказать сам. Но, раз мы об этом не говорили, значит, тебе нечего мне сказать, — проявляя несвойственную, как казалось Минхёку, мудрость, ответил Мунчоль. Может, поэтому он и решил рассказать. Избавиться от всех недоговорённостей, которых и так уже почти не оставалось. — Это вышло глупо: у меня был кризис, я совершил много ошибок, и одной из таких был один шприц на двоих. Тот, с кем я его делил, как я выяснил годы спустя, был положительным. Других вариантов заразиться у меня не было, ведь даже тот подонок брезговал и использовал презерватив. — Что ты принимал? — Вероятно, тебя это позабавит, но я точно не знаю. Думал даже попробовать, когда стал старше, — выяснить всё-таки, — но не стал. Чанёль, человек, с которым я кололся, говорил, что это героин. Но он много чего говорил. — А откуда ты брал деньги? — Он платил. Взял меня под крыло, кормил, накачивал, скуривал, мы трахались. Самый насыщенный, страшный, роковой месяц в моей жизни. Я думал, что это настоящая любовь, но спустя годы понимаю, что он просто держал меня рядом — следить, чтобы он не откинулся. Но не помогло. — Он умер? — теперь в ужасе был Мунчоль. — Передозировка. Забавно, что я до сих пор удивительно хорошо помню тот вечер — не только из-за того, чем он кончился. У меня болела голова — уже тогда началось, — я принял, чтобы стало полегче, но заметил, что осталось мало, хотя точно помнил, что он приносил больше. — Ты скуриваешь кого-то ещё, эй? Я вроде как пошутил, но мне было так обидно. Наркотики делали все эмоции яркими и особенно сильными, я даже думал побить его, чтобы не ходил на сторону. Он был моим первым, и я относился к этому так, словно мы будем вместе до конца жизни. Не видел, что мы на краю пропасти, сидим и ждём, кто первый сорвётся. — Всё себе и тебе, Минмин, — прошептал он. Мне нравилось, когда он называл меня так, как будто я особенный, хотя в Пусане меня звали так все, это было моё имя для них. Я плохо понимал, насколько наркотики опасны. Но слышал, что можно вколоть слишком много. Знаешь, как я напиваюсь? Это было всего пару раз, но я хорошо понял момент. Ты выпиваешь, чувствуешь блаженное ничего, лёгкая голова, тело непослушное, но тебе это нравится, ты этого и хотел. И если не угадать момент — выпить, когда тебе в принципе плохо, и ты пьёшь, чтобы ослабить внутреннюю боль, — ты пьёшь ещё и ещё, чтобы это чувство свободы от всех тревог не исчезло, чтобы оно продлилось как можно дольше. Если останавливаешься и хоть на секунду чувствуешь, что трезвеешь — сразу надо добавить ещё, из-за того же страха, что алкоголь в крови кончится, а ты не успеешь отдохнуть от всего, что беспокоит тебя. Думаю, как-то похоже работают и передозировки. Я был пустышкой тогда, не интересовался человеком, не пытался выслушать его тревоги, не пытался помочь, не пытался сделать ничего. Я и помогать ему стал из-за страха за себя — что меня обвинят и посадят. Конечно, я любил, я дорожил им, но такая любовь, построенная на зависимости не друг от друга, а от общего врага, не стоит ничего. В тот вечер я попросил его принимать поменьше. Я слышал, что это опасно, я знал, что так умирали его знакомые, но не осознавал, что это же ждёт и нас — не только его, но и меня, потому что все наркоманы приходят к этому рано или поздно. Каждый, кто не попробует слезть, убьёт себя. Возможно, даже специально, хоть и неосознанно. Однажды человек настолько устаёт от зависимости, что смерть кажется не каким-то страшных шагом или выходом, а просто ещё одной ступенью зависимости, к которой все, кто принимает долго, идут. Он назвал меня трусишкой и ввёл себе дозу, а потом и мне ещё одну — просто чтобы я заткнулся. Мне её было много, но я с ним не спорил. Никогда. Помню, как уснул, но было не по себе, потому что Чанёль был очень тих. Звучит так, как будто я пытаюсь выставить себя виноватым, вроде «я должен был догадаться», но я потому так хорошо и помню тот вечер — за эти детали, за эту прозорливость, которая вспышками проявлялась у меня уже тогда, в семнадцать, а к двадцати стала моей суперсилой. Я уловил его молчаливость и увидел, что лампа, которую он повернул к себе, чтобы найти вену, так и осталась светить на него, хоть он обычно и отворачивал её, чтобы не слепила глаза. Но я не знал, что это значит, и просто вырубился. Проснулся, когда его начало рвать. Он так страшно дёргался и хрипел, что дальше я не запомнил ничего. Только слышу этот хрип иногда. Я не знал, что он умирает, думал, всё обойдётся — не первый раз, — пытался помочь, а когда он обмяк и перестал шевелиться, замер на секунду, осознавая, что со мной в постели лежит мертвец, и закричал. Я никогда не кричал так и, уверен, не буду. Я слышал такие крики у животных, которых мучают — истинный ужас, животный страх и не способная что-то изменить ярость. Но тот вечер просто покалечил. Добил меня другой. — Пиздец, — констатировал Ким. — И как ты… Что потом? — Хватит на сегодня вопросов, — Минхёк встал. — Сложное время, о котором я не хочу говорить. Я и так рассказал тебе очень много того, о чём не вспоминаю даже с собой. — Прости. Я больше не буду. Просто об этом не пишут… Минхёк усмехнулся. — Ещё бы об этом писали. О твоих похождениях газеты тоже, вероятно, не знают. — У меня-то деньги. Пару раз ловили, но откупиться можно от кого угодно. — И что ты принимал? — задал тот же вопрос Минхёк. Несмотря на то, что он давно не зависел от наркотиков, он много о них знал. — Всё подряд. Перепробовал всё, что было в сеульских клубах. Но чаще всего метадон. Знакомый им упарывался, у него мать руководит крупной больницей. Хрен знает, как списывать такие аппараты, но у него всегда была доза. — Наверняка был твоим лучшим другом? — Мне не нужно притворяться дружелюбным, — пренебрежительно фыркнул Мунчоль. — Опять же из-за денег. Я могу быть настоящим уродом, но все будут лебезить передо мной. Это часто на руку. — И насколько ты богат? — зачем-то спросил Минхёк, хотя его это ни капли не интересовало. — Ты не знаешь? — Зачем мне это знать? Мне хватает своих денег. — Я могу купить весь этот дом. Может, даже район. Только никто не даст мне столько денег — потому что это «неоправданные инвестиции». Меня так задрочили курсами по ведению бизнеса, что я уже на автомате говорю такие вещи — знаю, куда можно вложиться, а куда нельзя. Но мне это неинтересно. Ни капли. Они посидели пару минут в тише. — Надо что-то пропить, чтобы ты согласился? — предположил Мунчоль. — Курс минимум на две недели. — Не так уж и страшно. Тогда увидимся через четырнадцать дней, — он улыбнулся, но Минхёк, которого все эти признания страшно истощили, только тяжело вздохнул. Ты так уверен, что эта интрижка продлится дольше двух недель? Что меня задевает: твоя самоуверенность или опасение, что ты прав? — На этом празднование можно считать законченным, — пройдя все уровни прошлого, Минхёк вернулся в настоящее. — Оно получилось даже лучше, чем я рассчитывал. Естественно, я знал, что ты не согласишься на секс по телефону. Хотя это, кажется, в пределах ваших с ним договорённостей. — Возможно, — допустил такую вероятность когда-нибудь в далёком будущем, которое никогда не наступит, Минхёк. — Рад, что ты остался доволен. — Надеюсь, ты тоже? — Возможно, — повторил Ли, не желая до конца признаваться во всём. — Повторим как-нибудь? — принимал его правила Мунчоль. Возможно. — Только если однажды первым позвоню я. — О да, этого нам, очевидно, не дождаться, — вздохнул Ким, растеряв игривость. — Пока Мун. — Пока, Чолли.