Portrait

***

— Виктория! — Мистер Морнингстар! Их имена звучали со всех сторон. Люцифер крепко держал девушку за руку, иначе она бы сбежала — несмотря на все доводы, забыв про страх. Все было легче, чем утром, ведь Ости защищала их, отвечая на все вопросы. Но было непонятно, где хуже: здесь, с прессой, или там, за дверью, с семьей Морнингстар. Люцифер зажмурился от резкой вспышки. Ему хотелось утащить ее от сумасшедшей толпы и опровергнуть ее слова. Сказать ей, что горячая сексуальная девушка, с которой он провел ту ночь, могла доставить мужчине божественное удовольствие… Знала, как вознести его на небеса. Пока они преодолевали это короткое расстояние под градом вопросов, он старался не думать о ее теплом теле в его объятиях, о том, как они вместе оказывались в раю в ту ночь, как она целовала его без стыда и смущенья, радостно откликалась на все его желанья. Как ее глаза светились счастьем, когда она понимала, что он на вершине блаженства. Он механически слушал вопросы, а сам заново переживал ту ночь, но теперь с чувством вины, потому что он не подумал о защите. Впервые Люцифер признал свою вину. На долю секунды, когда он ощутил шелк и тепло ее кожи, в его голове мелькнула мысль протянуть руку у ней, но… он позволил себе не делать этого. Так хотелось почувствовать ее полностью, чтобы ничто их не разделяло… Хотелось утонуть в восторге, который только она — и никакая другая — могла ему дать. — Прошу прощения, скажете что-нибудь касаемо ваших утренних заявлений? Этот вопрос прервал его воспоминания, этот вопрос он решил не игнорировать. — Ничего, — и вопреки наставлениям Ости, он взял руки Виктории в свои. Похоже, кольцо не попадет на снимки, ну и плевать. — Я ничего не хочу говорить вам, вы все мне отвратительны. Было бы облегчением войти в ресторан, если бы там их не ждала его семья. Уродливые сестры оказались красивыми, одна лучше другой. Они налетели на девушку как щебечущие птички. Хрупкие, изящные, ярко одетые, они подскакивали к ней и клевали ее в щечку. Их голоса не соответствовали комплекции — неприятные, резкие. Не зная испанского, Вики понимала — они обсуждают ее. Она была рада, что Люцифер крепко держит ее руку. Через лабиринт ресторана он подвел ее к столу: — Это мой отец. Уокер смотрела на самого могущественного человека за этим столом. Даже прекрасный портной не смог скрыть истощенное тело. Зачесанные назад седые волосы открывали лицо. — Мой сын унаследовал мою любовь к красивым женщинам… — он поднял бокал, обращаясь к Виктории. — Если таково мое наследство, исключи меня из завещания. Твоего отношения к женщинам я надеюсь избежать, — Люцифер отвечал холодно и безжалостно, глаза его потемнели. Вики трудно было понять, как он может вести себя подобным образом с больным и слабым человеком. — Почему ты жалуешься, я все тебе дал — машины, деньги, яхты… — Я все это заработал. С тобой или без тебя, у меня все это было бы, врубаешься? — по-испански закончил Люцифер. — Не знаю, доживу ли я до этого момента, но когда-нибудь ты поблагодаришь меня за предоставленные возможности. Без меня ты ничто, — отвечал отец. — Без тебя… Да я и жил без тебя. Не заставляй меня теперь оплакивать тебя. Я буду маму оплакивать. — Люцифер, отец болен, но он здесь ради тебя. Что с тобой? Утром ты кричал на маму… сейчас здесь, — это был голос Мими. Он никогда не обсуждал прошлое со своей семьей, старался, чтобы они не приближались к нему. И все же сестра права. Сегодня он почему-то реагировал на любые провокации. Обычно он с успехом носил маску обаятельного, но отстраненного человека. Люцифер гордился тем, как блестяще он скрывал от всех свои чувства и эмоции. А сегодня все его переживания отражаются на лице, любые замечания членов семьи раздражают и ранят, любой разговор с Вики вызывает такой гнев, какого он с детства не испытывал. Что же со мной происходит? Морнингстар хотел скрыть от нее подробности своего прошлого, не раскрывать ничего до свадьбы. А сейчас он сам заостряет все эти проблемы со своей семьей, обнажая правду, которую они не хотят признавать. Мою правду. — Оставь, Мими. Не место, — прервала Ости. Официанты поставили тарелки с едой на стол, и вся перепалка и взаимные оскорбления растаяли в вежливом, спокойном, отвечающем приличиям разговоре. Словно ничего и не было. — Когда свадьба? — спросила Лилит. — Достаточно того, что мы здесь, — ответил Люцифер. — Но ведь именно ты сказал прессе, что намерен жениться на ней, ты должен определить дату. Мы на две недели улетим в Милан, потом в Париж. Твоему отцу нужно тепло. Думаю, мы проведем лето в Европе… — Меня не интересует расписание ваших перелетов, — он намеренно не отвечал на ее вопрос. Но Лилит упорно добивалась своего: — Чем скорее, тем лучше. Пока ей впору это платье. Это платье. Нервы Вики были напряжены, она почти хихикнула, но в тот же момент проглотила смешок. Ни один из Морнингстар не уловил бы юмора. Уокер представила себе гардероб, в котором висит свадебное платье и ждет неизвестную женщину с известным размером талии. — Наша свадьба — это наше дело, — мрачно сказал, остановив Лилит хотя бы на время. Вики ужасно себя чувствовала на этом обеде. Семейство обсуждало их отношения так, словно это было их — семейства — дело. Щеки горели от смущения и гнева, когда Лилит начала говорить по-испански, явно о ней, указывая на нее. Присутствующие присоединились к громкому обсуждению на незнакомом языке, но Люцифер резко прекратил это: — Виктория не знает испанского, в ее присутствии говорите только по-английски. — Ей может не понравиться, что мы говорим о ней, — попыталась оправдаться одна из сестер. — Тем больше причин помолчать, — парировал Люцифер. Вики видела злой блеск в его глазах, когда он смотрел на Лилит. И та, покраснев, обратилась к сестре по-английски, а Люцифер усмехнулся. Все было ужасно. Худший обед в жизни. Она сразу затосковала по своей семье, хотя не видела их всего пару дней. Небольшие споры, которые иногда возникали, никак не могли сравниться с ядовитой атмосферой, царящей за этим столом. Ее поражало, что, яростно споривший со всеми в начале вечера, теперь Люцифер выглядел совершенно безучастным, как тогда, когда он ужинал с Мими, в день их знакомства. Виктория предприняла попытку завести разговор с немногословной Мими: — Вы дизайнер? Люцифер говорил, вы создаете драгоценности. — И модели одежды, — ответила Мими, поглядывая на мать. Люцифер наблюдал, как Вики старается поддержать общение с членами его семьи, а они отгораживаются от нее стеной, прячутся в свои раковины. — И что вам нравится больше? — вполне уместный вопрос, как если бы Лилит спросила ее, что она больше любит: писать маслом или акварелью. — И то, и другое, — бесцветно сказала. — А-а, — она решила попробовать другую тему: — Вы родились здесь? В Лондоне? — Да. Вики взглянула на Люцифера, который вовсе не старался вести себя светски, и продолжила: — А вам хотелось бы поехать туда… в Испанию? — она чуть задумалась, вспоминая город, который называл мужчина. — Мудакалага… Если бы она станцевала голой на столе, реакция не могла бы быть сильнее. Мими перевернула бокал с вином, Лилит задохнулась от возмущения, Адам закашлялся. Вики обернулась к Люциферу. Ну что такого она сказала? Она замерла, когда увидела, что он хохочет, откинув голову. — Простите, что я сказала не так? — беспомощно произнесла. — Не переживай. Все нормально, — Люцифер еще смеялся, но его глаза потемнели. — Пошли. Мы уходим. — Слишком быстро, — начала Лилит — Ну почему же? Снимки для газет сделали, значит, все в порядке, — он был тверд.

***

Все завертелось вновь: поцелуи накрашенными губами, запах дорогих духов, ощущение фальши и чувство неловкости. По дороге к автомобилю и те двести метров, которые они должны были непременно проехать в машине, и затем, когда они оказались в номере Люцифера, Вики мучилась вопросом — да что же она такого сказала? — Почему все так отреагировали? — она не могла отойти от потрясения, но говорила твердо. — Я не понимаю. — Их реакцию невозможно предугадать. — Они были так грубы, — она спохватилась — не стоит говорить плохо о его семье, — и добавила: — Но всё же, когда мы уходили… — Ты видела первоклассный образец стиля Морнингстар. Для них важнее всего репутация, как они выглядят со стороны. А правда ничего не значит. Им важнее казаться, чем быть. — Ты тоже был очень груб. С первого момента твои слова были пропитаны ядом. Почему ты так ненавидишь отца? Потому что он оставил твою мать? — Не надо. — И Лилит, — продолжала, вспоминая ненависть в его глазах и злую улыбку. — Она же не просто не нравится тебе, ты ее ненавидишь. Как она это делает, — спросил себя Люцифер. Как ей удается задать тот самый вопрос, на который он не хочет отвечать? Он привык справляться с массой вопросов прессы и со своей семьей тоже, умел отделываться половинчатыми ответами, но как быть с ней? Пришлось сжать кулаки и подавить желание крепко обнять и прижать ее к себе, чтобы она разделила с ним его ад. — Это очень сложно, — старался выиграть время, подыскивая подходящий ответ. — Это семейная история — моего отца и меня. — Я ношу его внука. Как ты считаешь, должна я знать? Ведь он не просто болен, он… — Виктория напряженно смотрела на Люцифера. — Он не просто болен, он умирает, рада? — Рада? — она непонимающе потрясла головой. Неужели это тот самый человек, который когда-то потряс ее своей нежностью? А теперь он словно переродился, и это перерождение продолжалось с каждым произносимым им звуком. — Твой отец умирает, а ты так разговариваешь с ним… — Оставь меня. — Хотела бы оставить, — Вики уже кричала. — Я хотела оставить, но ты потащил меня на это минное поле, и теперь я желаю знать… — Остерегайся тихой воды, — хрипло и гневно прокричал он по-испански, так ничего и не объяснив ей. — Иди ложись. — Ты командуешь, когда и что я должна делать, но не хочешь отвечать на мои вопросы. Она пугала его. Не тем, что защищалась и кричала. Своей женской проницательностью. И она будила в нем опасные чувства. Люциферу казалось, он теряет рассудок. — Иди ложись, — устало повторил он, подталкивая ее к спальне. Прошло несколько часов, и мы окончательно сделались чужими людьми — хуже, врагами, — подумала Уокер. Самое ужасное, что он хотел, чтобы она ушла, он не желал обсуждать положение дел в его семье. Испытывая досаду и гнев, Вики вошла в ванную, срывая заколки с волос. Она стащила с себя шелковое, дорогое платье и бросила его на пол. Не в силах даже смыть макияж и надеть халат, она завернулась в полотенце и сердито устремилась к Люциферу. — Знаешь… тебе не очень идет ревность и зависть. — Ты не понимаешь, о чем говоришь. — Думаю, понимаю. Твоя жизнь была ужасна на одном конце света, а они роскошно жили на другом. Поэтому ты так зол, — она видела, как побелело его лицо, как задергалась мышца на щеке от ее страшных слов. Вики тосковала по человеку, с которым когда-то была знакома, и ненавидела того, в которого он превратился. — Если ты думаешь, что я им завидую или ревную, ты совсем меня не знаешь. — Я стараюсь узнать тебя, но ты затыкаешь мне рот при любом вопросе. Ты либо целуешь меня, либо посылаешь спать, либо отвечаешь по-испански, — зло кричала она. — Что значат твои последние слова? — Не помню, что я сказал… — Остерегайся тихой воды, — с трудом выговорила. — Это старая испанская пословица. Она означает — следует быть осторожным со спокойными и «правильными» людьми. Люцифер казался скорее измученным, чем сердитым. Она впервые увидела, чтобы человек выглядел таким одиноким. — А если я не хочу быть осторожной? Но Люцифер вышел, не дожидаясь конца ее вопроса, и как будто запер дверь, хотя он этого не делал. А Уокер мысленно перебирала события злосчастного вечера и всего, что она знала о нем. Постепенно в памяти ожили штрихи, которые, как еще редкие капли дождя, предвещают шторм: его полную растерянность, когда он говорил о доме. Почему семья Морнингстар так относятся к нему? Она поняла, что не задала ему главный вопрос: когда умерла его мать? Уокер нашла его стоящим у окна. Неподвижный, напряженный, более красивый, чем любая модель в классе рисования. Видно было — ему больно, невыносимо больно. Она чуть не заплакала. При ее приближении он не шелохнулся, ни один мускул не дрогнул. — Сколько тебе было лет? Ей не пришлось уточнять вопрос. Он закрыл глаза, он понял. Долго, очень долго она ждала его ответа. — Три года. — И когда ее не стало, твоя семья… — Вики очень хотелось, чтобы Люцифер, прервав ее, сказал, что она ошибается в своих предположениях. — Они… Что случилось потом? — Они были очень бедны, и у них были дети. Они не могли лишать их пищи. Ты не понимаешь, что значит бедность… Он не упрекал, не пытался вызвать жалость. Уокер поняла — он просто констатировал факт. У нее дрожали губы от ужаса, она употребила все свои силы, чтобы не заплакать. Она мягко положила руку на плечо Люцифера. — Они не твоя настоящая семья? — Нет, — он взглянул на нее. — Вернее, в этом направлении, — глядя на нее, он не фокусировал взгляд. Голос его был спокоен и бесстрастен. Вики слушала его, смотрела на его сжатые губы, и ей казалось, что ее опускают в кипяток — болела каждая клеточка ее тела. — Перед смертью мама долго болела. Она была так слаба, что пришлось поместить меня в дом малютки. Потом, когда мне исполнилось четыре, меня перевели в детский дом. В этот момент она ничего не могла сказать. Возможно, позже она задаст ему миллион вопросов, но в этот момент… — Твое предположение неправильно — не ревность и зависть. Я знал, у них не было другого выбора. — Я не понимаю. — Ты и не можешь понять. Лучше, если ты уйдешь… — Почему ты так хочешь, чтобы я ушла? Потому что ты все равно когда-нибудь уйдешь. Люцифер не произнес этого. Он смотрел на ее лицо, видел распухшие от слез глаза. Он корил себя за то, что причинил ей столько страданий, что из-за него на этом прекрасном лице, всегда готовом засиять улыбкой, застыло такое горестное выражение. Как же он умудрился испортить совершенство?.. — Лучше иди спать. Вики не собиралась возражать. Она уважала его желание, продолжить разговор сейчас было невозможно. — Мне жаль, — эти слова шли из самой глубины ее сердца. — Мне ужасно жаль, что тебе пришлось пройти через все это. Она повернулась, чтобы уйти, но передумала и потянулась, чтобы поцеловать его на ночь. Простой дружеский поцелуй, выражающий ее тепло и расположение — самые невинные намерения. Только он был не другом. Возможно, поэтому ощущение его губ погрузило ее в мечту. Поцелуй затянулся. Какое блаженство чувствовать эти губы, закрыть глаза и прогнать из памяти все ужасы его детства. Но сладостное забытье сменилось ужасом — он оттолкнул ее от себя. — Сейчас… я просил тебя уйти не потому, что сержусь, понимаешь? — хриплым, прерывающимся голосом сказал Люцифер. — Да. Уокер понимала. Она очень хорошо понимала, что он имеет в виду. И очень хорошо понимала, что делает, когда предложила ему другой способ успокоиться. — Если скажешь, чтобы я осталась, я останусь, — ее голос звучал незнакомо даже для нее самой. Необычная смелость предложения, но не только для Люцифера, но и для самой. Ей не хотелось еще раз переживать его кошмары, лежать одной в постели, оплакивая его прошлое. Она видела — он хочет ее, но боится прикоснуться к ней, потому и отталкивает, хотя их тела рвутся друг к другу. Трудно идти на ногах, сделавшихся похожими на желе, но очень старалась. Дверь в спальню оказалась очень далеко, она маячила впереди в каком-то зыбком тумане. Туда сложно добраться, но если он снова велит мне уйти, — я осилю этот путь. Люцифер не сказал. Он вообще ничего не сказал. Вместо слов он прижался губами к ее рту в поцелуе, безумном и страстном, лишившем ее дыхания. Этот поцелуй даже причинял ей боль, но какую восхитительную боль. Он крепко прижимал ее к себе, но ей хотелось прижиматься к нему еще крепче, еще теснее. Полотенце, обернутое вокруг нее, упало с ее плеч, она старалась стянуть с Люцифера рубашку, чтобы чувствовать его кожу своим обнаженным телом. Он целовал ее так яростно, словно порвались какие-то цепи, словно он вдруг освободился от оков и торопится воспользоваться неожиданной свободой. Губы его торопились узнать, что изменилось в ее теле за время их разлуки. Целуя, он невнятно бормотал: — Весь день я был так жесток с тобой… Ох, как жесток… Сильные руки обняли ее талию, Люцифер поднял Викторию так, что они оказались вровень и ее ноги обвились вокруг его спины. Она утратила смелость, потому что столкнулась с неизвестным, ее сексуальный опыт, который исчерпывался единственной ночью, не подсказывал, как быть. Выручил Люцифер. Он помог ей найти правильное положение. Его глаза сказали ей, что все хорошо, все правильно, просто по-другому. Это было гораздо больше, чем секс ради секса, ради плотского удовольствия. Им удалось дать друг другу покой и тепло, избавить от леденящего душу чувства одиночества...