Один из девяти

На занимающейся заре, когда небесное светило уже разливало на голубой глади свое мягкое сияние бесчисленным количеством золотистых искр, а дворцовые дворы, заллы и коридоры начинали оживляться шагами снующих слуг, преисполненный утренней легкости Сет направлялся во двор. Однако там он не обнаружил ни конюхов, ни запряженной лошади. Нисколько не расстроившись, юноша отправился на конюшню, благоразумно полагая, что сегодня он покинул покои чуть раньше обычного. Вместо тех дивных коней драгоценной игреневой масти, в последнее время, Сет облюбовал одного жеребца, совершенно черного, словно окрашенного сурьмой.

Как выразилась богиня Разрушений — вредного как и он сам. Норов его был крут. Агрессивно раздувая ноздри, конь водил головой и резко бил копытом, завидев конюхов. Полнившись горделивой злобой к наездникам взгляд той лошади наливался кровью и становился кроваво-красным, подстать глазам юного хозяина. Уступая воле Сета, неприступный конь нежно касался мягкими губами белоснежной руки, будто бы и впрямь признавая его своим господином.

Зайдя в крытое помещение, на глаза сразу же попалась никем не тронутая узда, что покорно висела будто бы в ожидании. Удивительно, но никто из слуг так и не повстречался. Решившись лично седлать неприступного коня, Сет было отправился к стойлу, как вдруг обдало смешением свежей зелени. Не успев тронуть узду, юноша медленно обернулся, подняв изумленный взгляд на фараона, что возвышался за его спиной. Осирис стоял совсем близко, легонько улыбаясь. Рассматривая нежное лицо перед собой, он ласково заглянул в глаза. — Почему Нефтида? Почему она?! — тихо спросил владыка, продвигаясь еще ближе, — Ее губы сладкие, как мед? — продолжил он, не дожидаясь ответа, — Они тебя манят?! — однако в голосе его звучало горькое отчаяние. — Потому что у тебя есть Исида и множество других жен! — резко бросил Сет, отступая к стене. — Не уж то их губы так плохи?! — Твои мне много приятнее. Ты же знаешь, Сет! Я нахожу тебя на много привлекательнее, чем жен, которых выбрал отец! Широкой ладонью зарывшись в волосы юноши, медленно, не прерывая зрительного контакта, фараон легко коснулся уголка губ, что изогнулись в ехидной усмешке. Неспеша продвигаясь, Осирис начал покрывать пышные губы брата легкими поцелуями, осторожно проводя свободной ладонью по узкой спине. — Мне нравятся изгибы только твоего тела, все мое естество будоражит твой запах, меня так манит твои голос. Ты сводишь меня с ума, Сет. Только ты будишь во мне желание! — голос владыки был тихим-тихим, ласковым, вкрадчивым, таким сокровенным, будто бы и вправду был предназначен только Сету. Продолжая дарить ласку, притираясь вплотную, Осирис забрался языком в ушную раковину, вызвав словами и действиями толпы мурашек. Он покусывал и нежно посасывал мочку, лаская шею и прикусывая белоснежную кожу, словно пробуя на вкус. — Не оставляй ничего! У главных ворот меня ждёт Сехмет! — вспылил юноша, тщетно пытаясь оттолкнуть, ‐ волосы больше ничего не скрывают, — капризно надув губы выпалил Сет. Но голос его тоже изменился. Стал на удивливление нервным, просящим. Куда-то подевалась вся напускная самоуверенность, что не осталось, не замечено старшим братом. С трудом преодолев жгучее желание рассыпать по всей шее яркие следы, словно отметины в доказательство власти над ним, Осирис послушно отстранился, пытаясь унять огонь, полыхавший в груди, с неведомой силой. Перехватив тонкое запястье, что пихало в грудь, он завел руку младшего брата за спину, притираясь всем своим могучим торсом к хрупкому телу, коленом повелитель пробился меж колен юноши, горячими пальцами, проворно проскользнув под тонкую ткань, придерживая за аккуратные ягодицы. Встал так, что уже достаточно возбужденный член, прикрытый белоснежным схенти, прикоснулся к вожделенному телу, и принялся медленно тереться, осыпая поцелуями алебастровую кожу ключицы. Сет безвольно утыкался ему в плечо, мычал, фыркал и злобно пыхтел. Не смотря на то, что юноша яростно вырывался, и эти касания были усладой. Наконец, фараон отпустил его руку, при этом крепко поцеловав в губы. — Отпусти! — тут же отталкивая от себя правителя Верхнего Египта, выкрикнул Сет, недовольно сведя брови. — Когда наденешь оплечье, Нефтида будет касаться тебя как жена, ты понимаешь это?! — не отводя искрящийся взгляд, спросил фараон. Залюбовавшись как соблазнительно припухли губы брата, ощутив тяжесть в паху, он продолжил. — Я держу себя в руках! Видишь?! Делаю все как и обещал! Так почему ты разбиваешь мне сердце?! — горячо шептал владыка, обнимая за плечи. Но сбивчивое, тяжелое дыхание выдавало, что шепот тот граничил с отчаянным криком. Сет отстраняясь, лишь качал головой, недоверчиво сдвинув брови. — Став фараоном тебе наконец открылась великая мудрость жрецов, поэтому ты решаешь что для меня лучше, а что нет?! Почему именно ты брат, должен определять это? При таком раскладе ты всегда будешь тем что лучшим для меня! — Чего ты так боишься, Сет?! Теряя присущее ему самообладание, Осирис достаточно резко и грубо взяв за подбородок, приподнял лицо юноши выше, точно желал оглядеть будто впервые. Вовлекая во властный жаркий поцелуй, долгий и тягучий. Когда Сет, охваченый его настойчивым жаром, наконец уступил, он грязно проскользнул языком внутрь, по хозяйски исследуя все внутри. При этом до боли стискивая руки юноши. Зрачки фараона расширились так, что граница с зеленым морем почти исчезла и бушевал в них страстный огонь, напоминающий помешательство… — Тебя! — дрожа всем телом, воскликнул мальчишка, взглянув в глаза божества. — Тебя! Того монстра, что был со мной в храме, — жалобно произнес Сет. В его глубоких карминовых глазах, отразился страх, что перекрывал, искры, по обыкновению, лукаво искрящихся бордовых вкраплений. Встревоженное личико обуял бессильный гнев. Все его тело било дрожью, он силился с ней совладать, поджимая дрожащие губы. — Пусти! — тоном не терпящим возражений, сказал он отступая. Осирис тут же развел руки, покорно склонив голову, на секунду опустив глаза, отчего замутненный безумием взор его стал проясняться. — Сехмет просила передать, чтобы сегодня ты явился без лошади, — доброжелательно произнес фараон, одарив заботливой ласковой улыбкой, той самой, которой водил за нос несметное количество людей. Злобно сверкая глазами, юноша грязно выругался в лицо владыки. Еще больше вспылив, заслышав звучный грудной смех Осириса, он сжал кулаки и не оглядываясь, твердым шагом, отправился к главным воротам. От бессилия пиная песок под ногами, продолжая сыпать ругательства. К дальнейшему своему неудовольствию, он встретил Сехмет в окружении нескольких крепких солдат из личной охраны фараона, в шлемах со щитами, вооружённых мечами и короткими копьями. — Доброе утро, медовая булочка! Сегодня нас ожидает превосходное путешествие по водам Нила, — улыбаясь, воскликнула богиня, завидев юношу. Взъерошенный и рассерженный, напоминающий котенка, что не умеет скрывать свои коготки, Сет чуть приподнял уголки губ, искоса поглядывая на воинов. Одного жеста богини Войны было достаточно — солдаты выстроились в две шеренги и звеня оружием двинулись к берегу. Слаженные действия, четкие движения и безпрекословное повиновение не гласным командам выдавало в небольшом отряде, умелых военных. В достаточно просторную крепкую лодку все кроме Сехмет, погрузились с хмурыми лицами. Нещадное солнце уже свирепствовало, победоносно маршируя по шлемам и нагрудникам — блеск и сияние солнечных войск, заставлял юношу щуриться. Пока весла бойко ударяли об воду, рассекая хрустальные искры, что сверкали в золотистых лучах, с привычной игривой веселостью, Сехмет забавлялась не большим клинком. Некоторые дремали, подперев лицо рукой, отчего их шлемы грозили свалиться. Некоторые, наслаждались лепешками натертыми чесноком, запивая пивом, тем самым распространяя специфический запах и чавканье. Юноша демонстративно закатывал глаза, стараясь не вдыхать. С недовольным видом, скрестив руки на груди он смотрел в лазурную даль, нутром чувствуя на себе странные взгляды, что скользили по его коже, замирая касаясь лица и волос. Эти взгляды не знакомых ему людей, при полном обмундировании, в то время как сам он оставался в коротком шендит, без оружия, окончательно портили настроение. Наконец, кто- то затянул песню и ее подхватили еще несколько зычных голосов, отчего лодка, казалось, передвигалась быстрее. Скользя по разлившимся водам благословенной реки, взору открывались подтопленные холмы, с которых сбегали вниз рощи акаций, сикомор и тамариндов; в их гуще прятались не большие дворцы с приземистыми колоннами или желтые хижины крестьян. Кое-где рядом с рощами белели плоские крыши небольших городков или, словно утесы-близнецы, грузно возвышались над густой зеленью пирамидальные пилоны храмов, испещьренные причудливыми письменами. Сет бесцельно всматривался в водную гладь, внезапно ощутив тот страх, что каждый раз окутывал с головы до ног, под устремленный на него взгляд глубоких зеленых глаз Осириса, в котором плескалось безбрежное море. Юноша снова почувствовал себя жертвой, на которую вот-вот набросится хищник. Пока из обуявшего оцепенения не вывел задорный голос Сехмет. — Та, медовая булочка — сын наместника! — кивая в сторону Сета, сказала Сехмет, — и ты отвечаешь за него головой, — лукаво улыбаясь, она похлопала богатыря по плечу. На шее молодого мужчины, что показался Сету знакомым, красовалась добротная двойная золотая цепь, в знак особых заслуг, а меч был украшен крупным изумрудом. Небольшая морщина на достаточно красивом лице статного воина тут же разгладилась, а глаза загорелись, он кивнул в знак согласия. В тот момент выразительное лицо юноши исказила недовольно вопросительная гримасса. Он вскинул брови и уже открыл было ротик выплеснуть эмоции в словах. — На виллу жреца было совершенно покушение — зачинщики скрылись неподалёку. Ты прибудешь в особняк от имени наместника. Я пойду с остальным чтобы нагнать виновных, — пояснила Сехмет, опередив вопрос. ‐- Мой отец…- хотел было возразить юноша. Сехмет проворно приложила палец к пышным губам Сета, чтобы остановить взрыв возмущения. ‐- Вот именно! Твой отец!!! — твердо сказала богиня. — При всей твоей божественности ты царское дитя и мы не можем тобой рисковать. Крат ‐ доблесный воин, к тому же лучший из десяти. Он станет твоей тенью. Полагаю, еще троих солдат будет достаточно. Сет смотрел снизу вверх, до невозможности испытывающим взглядом. Он злился всю дорогу и губы его мило надулись, а нежное личико пылало гневом. — Чернь нанесла оскорбление слуге фараона — наша обязанность наказать виновных, — подытожила львица. К полудню они добрались до огромного холма, укутанного зеленью, словно пышным покрывалом. В сверкающей воде очевидно скрывались плодородные земли, проглядывали хижины рабочих, а вот красивый домик, напоминающий царский дворец, напротив — возвышался во всей красе, окружённый кипарисами, виноградом, оливами и смоковницами. — А вот и жреческая усадьба, не платящая налогов! — расплывшись в улыбке, кивнула Сехмет. — Условимся встретиться завтра в полдень на этом же месте, — подмигнула она. На берегу уже встречал главный управляющий поместья и несколько слуг. Он до последнего стоял в нерешительности, предполагая что причалить должна была раззолочненая барка наместника. Выйдя из лодки, один из солдат подал Сету руку, при этом жадно оглядывая с головы до ног. — Я не девчонка! — гневно скривившись, злобно прошипел юноша. Отказавшись от помощи, он самостоятельно выбрался. Не выражая совершенно никаких доброжелательных эмоций, Сет холодно взглянул на встречающих, что пали ниц. На их растерянный вид, кто-то из сопровождающих солдат тишком подсказал, что Владыка Верхнего Египта прислал их на обращение жреца, а юноша — младший сын наместника. Во время пути, чуткий слух уловил и другие речи солдат, о том что всю дорогу у них колом стоял, стоило только взглянуть на белизну его кожи и нежно- розовые сосочки, попутно вдыхая аромат жаркого лета и сладкого мёда. От этих признаний внутри всё перевернулось и к воротам сада, Сет подошел черезвычайно разгневанным своей жалкой беспомощьностью, с неудержимым желанием провалится сквозь землю… Он и сам замечал что красота его, несмотря на изнурительные тренировки, с каждым новым днём, расцветала особой нежностью, делая слабым в глазах окружающих, что ужасно злило. Хозяин дома, в белоснежных одеждах, с добротной шкурой пантеры, перекинутой через плечо, принял их в воротах сада. Голова его была перевязана льняным бинтом. Жрец высшей коллегии опирался на своего советника, тоже жреца, но пониже рангом. Вельможа лишь склонил перевязанную голову, в то время как остальные пали ниц. Верно кто-то из расторопных слуг успел доложить, что прибыл младший сын наместника — бог Войны. Масленный взгляд хозяина был устремлен на шедшего впереди Крата, а уста источали мед приветствия. — Отчего же вы, не припали на колени приветствуя сына богов? -дерзко бросил Сет. Приметив среди крепких воинов хилого мальчишку, жрец некоторое время расстерянно переводил взгляд с юноши на молодого солдата и обратно. Наконец одарив, смиренным взглядом, он ответил, дрогнувшим голосом. — Я состою в высшей коллегии жрецов! — Верно я ошибался, предполагая что сан делает вас примером благочестия, а не возвышает до богов! — грубо перебил его Сет. В лучах всесильного Ра, точеная алебастровая фигурка, словно купалась в золотом сиянии. Сквозь густой ряд темных ресниц безумно сверкали карминовые, миндалевидные глаза, одаривая взглядом, полным высокомерия. Однако в целом, юноше все же удавалось выглядеть непринуждённым. Сомнений не было — жрец взглянул в глаза божества, ибо в рубиновом свете мерцал грозный огонь неведомой силы! То заставило его благоговейно согнуться у белоснежных ног, ощутив упоительное благоухание. С этого ракурса юноша показался статуей, но не такой могучей и величественной, что обычно возвышается у ворот, а той что ставят у алтаря в главном святилище, воздавая молитвы и возлагая к ногам подношения. Не разгибая спины, он принялся лепетать извинения, всячески восхваляя божественного сына наместника. В саду, по красоте своей не уступающем царскому, слышалось приятное звучание арф и витал удивительный аромат цветущей зелени. Прямо во дворе угощали служащих. Жарился бычок и ароматные хлеба, стояли простенькие кувшины с пивом. Зайдя в дом, точь в точь как дворец, взору открылось богатое убранство; искусная лепнина, великолепные красочные ковры и занавески, столы полные изысканных кушаний и, если не считать драгоценностей, совершенно нагие девы, что соблазнительно изгибались в танцах под игравшую музыку. Они тут же окружили вошедших, провожая к столу, усаживая в ложе, откликаясь на каждый жест или движение, с готовностью исполнить всякое приказание или же возникшее желание. На лицах солдат заиграли глупые улыбки. Распивая сладкие вина, подаваемые женщинами и набивая свои животы они кажется, позабыли зачем пришли. Самым сдержанным оказался Крат, однако его настолько облепили девицы, что и он сдавал позиции, принимая с их рук угощения, чаши с вином и комплименты. — Еще раз прошу простить возникшее недопонимание. В коллегии все восхищены исходом похода в защиту от Ассирии. Я польщён тем, что божественный луч солнца удостоил жалкого слугу своим вниманием. Я также наслышал о предстоящем союзе с богиней Гармонии и ошибочно предположил, что Вы… немногим старше, — начал жрец, бархатным голосом, одаривая дображелательнейшей улыбкой. — Я лишь пострадавшая сторона, что смиренно просит защиты у всемилостивейших богов, в виде небольшого отряда доблестных воинов, что смог бы защитить от буйных рабов. Или для острастки, на будущее… — По какой же причине они взбунтовались? Чего они хотят?! — Ох! Верно моей смерти! — заохал жрец, потирая лоб прикрытый повязкой. — Но это даже не рана! — воскликнул Сет, заметив под ней огромную шишку. — Это только синяк! — Сегодня они напали на мой дом, а завтра — убьют в собственной постеле… — Только и остается — уповать на защиту от фараона, которому я беззаветно служу, — елейным голоском заявил жрец. — Где же ваша охрана? — Ох, — встрепенулся вельможа, тут же отправив со своего ложа танцовщицу, он покрутил по сторонам головой и наконец продолжил, опустив тон до шепота. — Молодых и крепких, забрали в ряды священной армии, на защиту от Ассирии и они не вернулись на мои угодья. С момента разделения престола, большинство людей с моих земель согнали на царские пашни и поля, они гнут спины чтобы возделывать земли Верхнего Египта после той затянувшейся засухи. А недавно, оставшуюся часть моих людей сослали на стройки и каменоломни, видимо там они и сгинут. Последние рабы мрут как мухи! — Воля фараона — закон на египетских землях! — И мы все свято чтим волю его святейшества! Да живет он вечно! — тут же отозвался жрец. — Но я вижу, — грубо прервал его Сет, — что ты не поддерживаешь указы фараона. — Мой господин, — взмолился жрец, — Я уже давно просил помощи у повелителя, на мои мольбы он должно быть ошибочно, прислал людей — забрать последних рабов и скот, а также повысил дань в виде того, что я выращиваю! — жалобно причитал он, попивая вино из золотой чаши, привольно развалившись на ложе, что обмахивали опахалом двое рабов. — Поэтому решил добиться расположения наместника Нижнего Египта с помощью женщин и музыки?! — высказал Сет, ехидно улыбаясь. — В гареме моего отца по меньше мере три сотни девиц со всех уголков земли, и вряд ли их не прикрытые прелести смогли бы возыметь должное действие, — надсмехался юноша. Жрец манерно всплеснул руками, верно уже сообразив, что он за зря пригнал целую лодку лучших музыкантов и танцовщиц! — Позвольте взглянуть на ваши отчеты! – вдовесок бросил Сет. — Ах! — воскликнул хозяин чудесного дома, однако заметив холодный высокомерный взгляд, смиренно опустил голову и повелел предоставить необходимую документацию. — Ни для кого не секрет, что после похода, войска были распущены. Выплаченное довольствие, неблагодарные свиньи, давно прокутили, сейчас эта голытьба, сбивается в шайки и грабит беззащитных граждан. С разливом Нила, паршивые собаки наконец свободны от непосильного труда вот и шатаются без дела, распивая в харчевнях, болтая о политике. — Спьяну, поливая владыку грязью, пороча имя молодого фараона, называя его узурпатором, мы все опасаемся, что это похоже на государственную узмену, — продолжал достопочтенный жрец, пока Сет равнодушно рассматривал принесенные свитки. — Господин, я нахожусь на землях фараона Верхнего Египта, я вхожу в коллегию высших жрецов, мои доходы идут в царскую казну, моя жалкая жизнь в руках богов, я лишь стараюсь выжить под гнетом грабительского процента по воле владыки, разве не удостоился я защиты от бунтующих рабов, с их непомерными требованиями. — Какими требованиями? ‐ смерив презрительным взглядом спросил юноша, продолжая рыться в огромном сундуке доверху наполненным папирусами с актами растрат. — Вместо того чтобы молча исполнять приказания всемилостивейшего властелина, они требуют выходной…- замялся слуга фараона, — пособия, пшена и прочие довольствия! — Сколько тебе лет? — вдруг спросил юноша, обращаясь к сидящему рядом Крату. — Двадцать шесть, — незамедлительно ответил десятник. — Это много для человека? — переспросил сын наместника. — Ты выглядишь здоровым и крепким. Умершие рабы примерно того же возраста, — пояснил юноша, указывая на папирус, — так почему они умирали? — Их изъедает проказа, истребляет мор и жрут крокодилы, — отмахнулся вельможа. На красивом лице юноши тут же отразилось недовольство. — К тому же с последнего похода, что закончился мирным договором, не привезли рабов, оставшиеся работают во благо государства, не покладая рук, — вкрадчиво добавил жрец. Вскоре Сета утомили пустые разговоры и предоставленные развлечения. Всячески игнорируя не только жалобы пострадавшего вельможи, но и навязчивых красавиц, что беспрестанно окружали стол хозяина своим вниманием. Не позволяя голым бесстыжим распутницам ласкать себя, он пил вино со скучающим видом. В отведенные ему покои юноша отправился измученным глубоким недоумением, что зародилось в его душе. Он одиноко бродил по террасе, откуда открывался великолепный вид и его рассеяный взгляд блуждал по величественным силуэтам пилонов дворца и храмов, утопающим в дымке серебристого тумана. Увлеченный своими мыслями, Сет смотрел вдаль, как вдруг ощутил на плечах накидку. Он в изумлении обернулся, подняв удивленный взгляд. — С меня спросят, даже если вы простудитесь — смиренно опустив взгляд ответил Крат. — Ты кажешся мне знакомым, мы встречались? — спросил Сет. — Я и мои люди сопровождали ваше божественное величество в храм Ашторет… — Правда тогда ваши волосы были намного длиннее, а весушки ярче, — чуть замявшись, дополнил он. Приподняв уголок губ, Сет отвернулся и продолжил созерцать просторы. Как раз в это время к угрюмому зданию на холме подплыла очередная лодка. — А что там? — тут же спросил юноша, решив удовлетворить возникшее любопытство. — Главная тюрьма, — спокойно ответил мужчина. Сет невольно поежился, ощутив прохладу с воды. — Доброй ночи! — пожелал десятник, склонив голову, — Я буду за дверью. Придерживая рукоять меча, он вышел. В покои, тут же робко вошла совсем юная прелестница. Склонившись в поклоне, ее белокурые волосы ниспадали прикрывая обнаженную грудь. Хрупкими ручками она держала увесистый кувшин с вином. — Кто ты? — грубо спросил юноша, так же не ласково оглядывая ее, пока девушка уставляла кувшин на не большой столик. — Айя — наложница, — боязливо взглянув сказала она. — Господин повелел, чтобы я сегодня была прислужницей вашему божественному величеству и смогла рассеять ваш гнев, — не поднимая взгляд пролепетала девушка. — И как же ты это сделаешь? — рассмеялся юноша. — Буду делать все, что прикажет милостивый господин, — тихо сказала она и опустилась на колени у его ног, подняв большие глаза, полные тревожного страха, при том упругая грудь ее взволнованно вздымалась. — Если я захочу чего-то против твоей воли и желания, ты уйдешь? — серьёзно спросил Сет. — Нет, — еле слышно прошептала девушка. — Уходи! — бросил юноша, продвигаясь к широкой кровати с балдахином. — Мне ничего от тебя не нужно! Передай своему господину, что я не сержусь на людей с чахлой душенкой. *** Взволнованно расхаживая туда-сюда по кабинету Осирис провел несколько самых ужасных часов своей жизни. Его воспаленный разум терзали ужасные мысли. Глупо предполагая, что физические страдания помогут заглушить душевные, время от времени он осыпал стены градом кулаков, ударяя до содранной кожи, до появления адской боли и крови. Хоть какой-то плюс способности бога Возрождения — все физическое, не оставив следа, сойдет к утру… Чего нельзя сказать о душевном. Душу Осириса будоражили чувства к брату. Сет распалял его изнутри и тут же окатывал ледяной водой. Одним своим взглядом вызывал нереальное возбуждение, доводил до безумства. Ужасно злил и радовал одновременно. Такого душевного трепета никто и никогда ранее не вызывал. После той ночи в храме Исиды, желание обладать им переходило все возможные границы его сознания. Та чудная ночь оставила глубокий отпечаток. Вспоминая, как беззаветно отдаваясь дрожало под ним хрупкое тело, он будто бы уловил тот сладостный упоительный аромат и как наяву услышал завораживающие стоны. Брат словно иссушал его, порождая неутомимую жажду, теперь его хотелось наполнять своим соком снова и снова. Это случилось в ночь приема Критского царя: Осирис выхватил Сета из толпы веселящихся, слово хищный зверь, маленькую жертву. Уличив момент, он схватил юношу за руку и поволок сквозь беснующихся людей подальше от дворца, где виднелись жёлтые огни. В душе Осириса все клокотало: злоба, ревность, обида, даже какое-то смятение не оставляли его. Покинув двор, он наклонившись, поймал улыбающееся лицо Сета ладонями и накрыл пухлые губы своими губами. Происходящее вызвало в одурманеном мозгу юноши, взрыв дикого хохота. Алкоголь, который в силу его возраста, ранее не позволялся в таких количествах, сделал свое дело — Сет слабо соображал, что происходит, поэтому послушно перебирал ногами, стараясь успевать за братом, который молча удалялся от вакханалии, со всей силы сжимая руку. — Куда мы? Куда мы идём?! Там было весело! — начал конючить мальчишка. Взгляд ярко-зеленых глаз выглядел так, будто хотел его поглотить, это заставило Сета помолчать. Удаляясь от дворца, стало невообразимо тихо и если прислушаться, то можно было расслышать бешеное сердцебиение брата. Наконец-то попался храм и Осирис поспешил вверх по гранитным ступеням ко входу, таща за собой родственничка. Камышовые факелы, закрепленные в отверстиях на высоких колоннах у ворот, отбрасывали, багровый мерцающий свет на резной рельеф стен и фигуры теней на них, казалось, начали танцевать. Зайдя во внутреннее святилище храма стало очевидно, что он в честь Исиды. «Какая ирония!» — мелькнуло в голове у Осириса. Все стены были окрашены в яркие, кричащие тона красного, жёлтого и синего. Изображенная богиня смотрела с добродушием речной коровы, издавна ассоциирующаяся у людей с призывом плодоносить и размножаться. Остановившись у бокового алтаря, Сет с недоумением поинтересовался, накой они сюда пришли. — Я люблю тебя! — выпалил Осирис. — И я тебя! — все так же пьяно и глупо улыбаясь ответил юноша. Это окончательно выбило Осириса из колеи, неужели мальчишка разыгрывает из себя святой наивняк. Как он в действительности может быть таким недалёким лопухом. «В любом случае, излишек вина даже к лучшему " — тут же отметил Осирис. Очень осторожно, стараясь не спугнуть, он приблизился к столь вожделенному телу, вдыхая сладостный аромат: сложный и многогранный, роскошный и обворожительный, захватывающий в плен с первого вздоха. Мягко положив ладонь на затылок, он подался вперёд и приложил к его губам плотно сжатые губы, одновременно стараясь плотнее притянуть Сета за талию. Ощущение, что мальчик не против вызвало наваждение, обещание, предвкушение и стремление к большему, без стеснений и сожаления. Хихиканье, лишь подтолкнуло его на безрассудство. В одно мгновение Осирис сгреб Сета в охапку и усадил на алтарь, раздвигая ноги и прислоняясь сильнее, его ладонь, немного щекотно поползла наверх, приподнимая схенти, добротная мягкая ткань подалась быстро. От неожиданного напора Сет взбрыкнул, упираясь руками в грудь брата, старался вырваться. О, это вызывающе дерзкое выражение лица, подстегивало действовать настойчивее и грубее, перехватив хрупкую руку за запястье, он снова попытался поцеловать. Сет упрямится, вырывается, стискивает бедра, пытаясь оттолкнуть. Тяжело дыша, уставился прямо в глаза пьяным, безумным взглядом с расширенными зрачками. — Да что с тобой?! Тебе вино в голову дало? , — хмуря брови вскричал Сет, и крик раздался эхом в стенах храма. На секунду Осирис замер – резкая боль пронзила его в районе печени, выбив дыхание. Вывернувшись словно уж, юноша соскочил с алтаря и со всех ног драпанул в сторону выхода, однако сию минуту почувствовал крепко сжимающую его руку и сильные пальцы в своих волосах. Горячее дыхание обжигало кожу, покрывая мелкими поцелуями его плечо, шею, волосы, висок. Снова притягивая к себе, шепча что-то невразумительное о любви, желании, вожделении, Осирис неосознанно терся пахом о гладкую кожу, с жадностью гладил хрупкое тело. — Не уходи! Умоляю…Я умру без тебя! Я люблю тебя! Я хочу тебя! Отворачиваться не получалось, рука крепко держала за волосы сбоку, не давая повернуться. — Не сжимай зубы! Я не хочу причинять тебе боль! — горячо шептал брат, надавливая пальцем на нижнюю губу, тем самым, принуждая открыть рот. Нет сил и возможности ни вздохнуть, ни пошевелиться, пока его ласкает влажный язык, все глубже и глубже, проникая в рот, исследуя арки зубов. В тишине храма раздавалось прерывистое дыхание юноши, больше похожее на подступившие рыдания. Шёпот Осириса ласковый-ласковый, страстный, чувственный. — Будь со мной! Отдайся мне, я вознесу тебя в цари и увенчаю твою голову короной Египта. Я получу трон правителя и ты будешь подле меня…Я возьму тебя словно жену! Убью любого, кто станет на моем пути, только будь со мной! Пожалуйста, пожалуйста! — молит Осирис, клянется, что не нужны ему все женщины мира, которые только есть и будут, — Я ночами с ума схожу, раз за разом представляя тебя, так желаю я обладать тобой! Его большие ладони скользили по телу, жадно и алчно ощупывая и оглаживая, вдавливая сильнее, до синяков. Горячие поцелуи, переходящие в укусы, влажный язык скользил по алебастровой коже, украдкой прихватывая зубами на шее, он оставлял постыдные метки, которые так ярко цвели на белоснежном. Это доводило до исступления, кидало в жар, давая в мозг позывы: смять, сжать, порвать, искусать, до дрожи, до боли, до крика. Внезапно проявившиеся садиские наклонности разыгрывали аппетит. Похоть накрыла первенца словно пеленой. Не обращая внимания, на жалкие попытки брата покинуть тиски его сильных рук. Осирис решил уложить свою драгоценность на жертвенный стол, спихнув явства принесенные в дар, коих было в изобилии, наслаждаясь, как жалко и беззащитно звучит юношеский голос. — Нет, Нет! Пусти! — словно музыка звучало в храме. «Схваченный, обессиленый, поверженый, покоренный — мой. Только мой! Он принадлежит мне и будет только моим " — думает Осирис, укладывая мальчика, налегая всем весом, обхватывая ладонями стройные бедра, пытаясь раскрыть шире. — Пожалуйста, пожалуйста…не надо! — слышится уже тихий шепот. Чувствуя, как Сет судорожно пытается стиснуть коленки, как дрожат его напряженные мышцы, понимает, что держать себя в руках уже не возможно, и не хочет он ждать, уговаривать и ласкать – плоть, как обезумевшая рвётся наружу. Осирис содрал с себя богато украшенный золотом и сердоликом пояс. Тончайшая ткань уже не смогла сдержать набухший до невозможности член, будто бы вся кровь прилила туда разом. С лёгким шорохом шендит опустилось на пол, открывая распираемый, прилившей кровью орган, с потемневшей головкой. Осирис в наслаждении прикрыл глаза, медленно проводя рукой по стволу, пытаясь размазать выступившую смазку. Неожиданно резко ощутив жгучую боль. От удара в висок, в глазах потемнело. Послышался звон разбившейся посуды. Одного из многочисленных кувшинов с ирпом, вином, медом, стоявших на алтаре. Чисто на автомате, он машинально отвесил Сету пощечину, звонко и хлестко. Отпечаток ладони тут же расцвел на бледной щеке. Даже красиво! Молниеносно схватив, один из осколков отскочившего от того, что не так давно было кувшином, Сет с яростью набросился на брата. У Осириса не было времени обдумать, он инстинктивно защищался. Будучи физически крупнее, сильнее и просто больше, он с лёгкостью выбил осколок, ударив коленом в живот, он даже слышал, как трещали сухожилия хрупкого запястья. Еще удар, ещё и ещё. Все на автомате. Побои приходились по ребрам и корпусу, но еще некоторое время они боролись. Как игра кто кого. В итоге от силы удара Сет не слабо приложился головой о колонну, словно тряпичьная кукла сполз вниз. — Ну что же ты, маленький! — задыхаясь прошептал Осирис. Яркая кровь брызнула из нижней губы брата, словно вишнёвый сироп, стекая по подбородку. Осирис смотрел на него сверху вниз, испытывая истинное наслаждение. Такой… красивый, такой невинный и глупый! Взгляд Сета затуманило, боль пульсировала от рассеченной брови до виска. Плохо соображая и не понимая, что с ним делают, мальчик вдруг стал таким покорным, таким послушным, таким безвольным. По горлу мягко скользил язык, в этот раз Осирис не прикладывал никаких усилий, чтобы получить желаемое, с жадностью вылизывая даже густую сочную кровь, забираясь в рот, как можно глубже. Прокусывая нежную кожу и оставляя кровоточащие ранки. В это время Сет отдалённо осознает и ощущает тяжесть мускулистого тела, придавившего к холодному, жесткому полу, ему больно и неудобно, его ноги невольно в обхват талии брата. Осознает, что Осирис заламывает ему руки, крепко сжимая запястья. Просто лежит, навзничь, почти оглушенный, замерзший, ощущая, в отличае от него, свободно гуляющий ветерок. Все его нелепые попытки пошевелиться сковывают, не позволяют встать, вырваться. Словно хищный зверь, Осирис навис над своей добычей, стискивая прохладные ягодицы, раздирая остатки ткани вокруг бедер. Тело юноши бьет мелкой дрожью, ему холодно, больно, стыдно, страшно… Ликуя, что в его власти беззащитное дрожащее тело обезумевший родственник, исследует языком самое потаеное, сокровенное местечко. Там жарко! В паху так гладко. «Интересно, здесь волосы будут темнее?! " крутилось в голове Осириса. В храме курились благовония, дурман сводил с ума, отделял разум, заставлял тело жить своей жизнью. Или же это невообразимо интимный аромат исходящий от тела и волос юноши. Каждое место на его теле, где ритмично бился пульс, источало особый запах, что хотелось вдыхать, зарывшись носом в его кожу. Цветом морской волны сиял сумасшедший взгляд старшего брата, когда Сет смотрел на него. В пробивающемся лунном свете, кожа мальчишки казалась белоснежной, будто крыло белой цапли, это было красивее на контрасте с его- оливковой. Забываясь от наслаждения, Осирис больно кусает за нежную горошину соска, слышит, как вскрикивает его божество. Толи от этого крика, толи от дрожи тела под ним, его член стоит словно каменный, кожа натянулась до предела. Облизывая два пальца, медленно вынимая их изо рта, осторожно проведя между ягодицами, мягко надавливает на отверстие, стараясь вдавливать, блестящие от слюны пальцы, как можно нежнее. Осирис наконец, пытается протолкнуться внутрь, с большим трудом входит глубже, Сет скулит, ерзает под ним. Горячий спазм пронизывает поясницу юноши, отчего появляются капельки пота, напор принуждает раздвинуть ноги шире. Толчки становятся сильнее, ритмичнее. Лаская и готовя тело к большему, Осирис наслаждался тем, что тело содрогается в предкушении продолжения. При этом приглушенном свете, сквозь дымку курений, открывалось невероятно развратное зрелище: на мраморном полу, среди упавших цветов и фруктов, в ворохе золотисто- медных волос, так бесстыдно раскинув длинные стройные ноги, со взмокшими прядками у виска, со сверкающими капельками пота на гладкой жемчужной коже, усыпанной кровоподтеками, подплывающими синевой, проглядывали зловещие, залитые кровью ранки. На лице Сета безучасность и вседозволенность. Целиком отдавшись чувству удовольствия, от того, как пространство ладоней заполнило ощущение гладкости и нежности кожи, разум Осириса молился всему сомну богов. — О, Ра — создатель всего сущего, сделай так, чтобы он принадлежал мне и только мне! И душа и тело и дух! Как вдруг молитвы прервал смачный плевок, прямиком в левый глаз! — Ссссука! — рыкнул Осирис. Пощёчина наотмашь и из нижней губы Сета снова хлынуло, словно густым вишнёвым сиропом… Ещё плевок, вместе с кровью, летит в лицо. От такой встряски разъяренный Осирис со всей силы сжимает горло брата руками, заглядывая в широко распахнутые глаза. Зрачки расширены до предела, что кажутся бездонными. В кроваво-красных радужках младшего брата тускло отражаются звезды. Маленькой рыбкой, попавшейся в сети пронырливого рыбака, трепыхается Сет, беззвучно разевая окровавленный рот, хватая воздух. Запуская язык, Осирис касается чужого языка, даже наслаждаясь медным соленым вкусом крови. Так хочется ответа на прикосновения! Никакого отклика. Сет лежит под ним поломаной куколкой, маленькой битой статуэткой, такой же холодный, такой же обездвиженный. Его хочется брать, подчинять, пользовать. И Осирис нависает над телом, опираясь на колени и локти, просовывает одну руку под него, притягивая к себе, сочная головка трется о промежность, стремясь протолкнуться внутрь. Узко… Невообразимо узко! Возбужденный член намного больше пальцев. Подумать только, Сет такой тугой, так сильно сжимает внутри, просто не передать жар этой плоти! Яркой волной накрыло наслаждение, такое он испытывал впервые: горячо… невероятно тесно…и все время так сильно сжимает… Пытаясь двигаться вперёд, чтобы войти больше, чем наполовину. Тщетно… тугим, плотным кольцом плоть сжимала и не пускала, равно, как и назад! — Как же мне хорошо с тобой, солнышко! Обхвати меня ногами! — с жаром шептал Осирис, о том, какой его братик сладостный, милый, красивый, желанный при этом яростно толкаясь внутрь. Хрупкое тело двигалось лишь от толчков. Но ведь его младшенький не фригидная сука! Осирис, желал усладить слух возбуждающими стонами. Тишина. Только слышно его жаркое, тяжёлое, рвущееся дыхание, словно у загнаного животного. Ему так хочется, чтоб его приласкали, одновременно двигаться, всё быстрее и быстрее, обхватыющие его плоть жар и теснота, подстегивали дремавшие инстинкты самца, нашедшего самку. Внутри сухо и тесно, своей смазки мало. Немилосердно стирая колени, он вталкивался в свою жертву резко, торопливо и грубо. Наконец, чувствует влагу, которая облегчила проникновение. Кровь порваной плоти горячая, жаркая, яркая. Со стоном продолжает он двигаться, вероломная плоть не хочет покидать покоренное! Изнывая от безответности, закусывает мочку уха — шепчет страстно, с особой нежностью, как стоило бы шептать супруге своей. — Маленький мой, люблю тебя! Люблю! Только тебя! Кусаясь от нетерпения, пытаясь разжать сжатые челюсти Сета, замечает, что не видно зрачков у закатанных глаз, не слышно ни вздохов, ни всхлипов. Пытаясь добиться ответа, на мелово- бледной щеке цветёт пощёчина еще и ещё! Обезумев от безысходности, Осирис вплетает пальцы в растрепавщуюся гриву, столь драгоценных волос, приподнимая и прижимаясь. — О, боги!!! Ооо, прости меня…прости!!! Мне так хорошо с тобой! Так хорошо, я так хочу обладать тобой!.. я хочу обладать тобой снова и снова! Ты мой, полностью, я не смогу тебя с кем-то делить, — стонет Осирис, наслаждаясь звуками влажных шлепков и хлюпанья, от того что член без труда проскальзывает в окровавленное отверстие. То была любовь, пусть и извращенная, замешаная на обуявшей похоти и неудовлетворенных извращенных желаниях! Великая сила, которая заставляет покоряться любого, которая ломает волю, ломает гордыню, ломает тело и душу это боль! Боль — прорастила росточки понимания, сквозь дурман в котором пребывал Сет. Некоторое время его потеряный взгляд, был устремлен на храмовые росписи. Отчужденно, немигающе он смотрел на статую богини Магии, украшенную гирляндами живых цветов. Казалось ее взгляд был устремлен на его несчастное тело, терзаемое необузданным, диким зверем, прятавшимся под маской горячо любимого старшего брата, что всего был примером. Боль — вызвала из-за сжатых зубов, низкий, надрывный всхлип. Осирис увидел, как исказилось лицо Сета, как он медленно поворачивает голову набок. И слышит стон! Больно… Толчок, и Сет непроизвольно дёргается. Больно… И его золотце наконец-то плачет, проявляя эмоции, как было нужно Осирису! Плачет, так, что слезы водопадом текут по бледным щекам, перепачканым кровью. Плачет так, что всхлипы и стоны звенят в тишине. Плачет — мокро, с горячими слезами, размазывая сопли. Плачет и плечи его жалобно содрогаются. — О, Иииисииидаааа! Услышь меня! Ааах, Исида- плачет, понимая, что целым и невредимым он отсюда не выйдет. Исида, никак не могла услышать отчаянный зов младшего брата, хотя бы по той причине, что она, как и остальные из четверки, пока не стала полноценной богиней. Будучи в теле полубога, она была глуха к мольбам. Да и супруга любила той беззаветной, юной, слепой любовью, что ни за что бы не поверила Сету. Юноше кажется, что орган пронизывающий его, достает до самого сердца, задевая самую душу. Боль парализует его волю и сковывает движения. Мускулистое, мощное, крепкое тело, словно расплющивает его грудную клетку, спина содрана о жёсткие плиты. Больно … Осирис ошибочно принимает судорожное сокращение мышц бедер и икр, за доставленное удовольствие, распяливает под собой сильнее. Сет вскрикивает громче, рыдает, бьется, вцепляется ногтями в широкую спину, оставляя кровавые полосы. Бешеный жар обдал атлетичное тело первенца, с лёгкостью он поднимает свою куклу, столь зовуще раскинувшую перед ним ноги, переворачивает на живот, наматывает на руку длинные шелковистые волосы. Сету остается опираться на дрожащие колени и локти, от все той же боли, поясница прогибается, даруя насильнику, желанное наслаждение. Ожесточенно, остервенело, член входит на всю длинну, выходит почти до конца и снова входит. Пристроившись сзади, как разгоряченный самец, превращая акт соития в какую-то животную случку, Осирис стискивает искусанные набухшие соски, трется ладонями, до боли, будто сейчас какая-то неведомая сила оторвет его от желанной добычи. -Мааааамаааа! А-а-а, — в такт стонет юноша, срывая голос. Почувствовав, как в рот вошли пальцы, Сет пытался вытолкнуть инородное тело, толкая языком, давясь слюной и слезами. Невольно сдавливая предплечьем горло мальчишки, свободной рукой Осирис шарил по соскам, узкой груди, животу, изгибу бёдер. Ладонь наткнулась на мягкий член и поджатые яички, пальцы сжимали и водили по стволу, мягко касаясь головки, так что Сет, против воли толкался в его услужливую руку, в такт толчкам, давая и принимая одновременно. С полустоном, с полурычанием, старший брат, выгибается, войдя на всю длинну и наконец спускает, как в безвольную наложницу, на мгновение замирая от дикого удовольствия. — Мой! — не выпуская стонет победитель, зарываясь в волосы на затылке, побежденого, — как же сильно, я люблю тебя! Локоть продолжает давить, пальцы отжимают челюсть, воздуха не хватает, все еще жёсткий стержень с силой и натиском атакует рука Осириса, судорожный пароксизм и сперма струится в широкую горячую ладонь. Осознав всю нелепость, Сет хаотично царапаясь, обеими руками, старается отлепить, оттолкнуть от себя эту скалу. Тяжело дыша Осирис прижимает к влажному от пота телу, свою маленькую сладость, вытирая с его лица размазанные слезы и дорожки слюны на подбородке. — Возлюбленный мой, ни одна из живущих женщин с тобой не сравниться, — шепчет в шею, осыпая поцелуями, сильнее сжимая в кольце рук. Липкая влага, стекающая по внутренней стороне бедер, начала подсыхать, до нельзя неприятной тоненькой корочкой. Холодно… Влага склеивает их переплетеные тела, Сет чувствует, как по коже гуляет ветерок. Лихорадочная знобливая дрож напала на него. Осирис вдавливает в пол, накрывая своим телом, его дыхание горячее, ровное, сонное, рукой он медленно гладит тело своей куколки, зарываясь в волосы и вдыхая их дурманящий аромат, проваливаясь в сон. Сет смотрит на статую, что стоит рядом с ними, словно третий, наблюдающий. Его душит чувство стыда, собственной грязи, боли и беспомощности. Ничтожество! Не смог отстоять свою честь! Бог Войны- какая насмешка! Тело его занемело, затекло и не слушалось. Самец, изливший семя, мерно сопел. Осознавая свою беззащитность, юноша, перепачканный тем, что так осквернило и унизило, сделало подстилкой, хуже жалкой, дешёвой рабыни, слабо продвигался вперёд, стараясь отползти. Живот резко скрутил спазм. Обжигая горло вышло тягучее, горячее, горькое, к сожалению, не принося облегчения. Он ощущал себя жалко, униженно и подавлено, хуже безропотной шлюхи… Его трясло, словно в лихарадке, зубы отбивали барабанную дробь, руки и ноги словно чужие. В голове билась мысль: " Прочь, прочь от ужасного демона в образе брата. Прочь с глаз Исиды, прочь от ее алтаря " Толи от холода, толи от страха, трясущимися руками Сет схватил валяющийся жалкий кусок истерзанной ткани, кое как прикрыв свою наготу, на ватных ногах, держась за колонны, он тащился из храма в не менее ужасающую черноту, темную, непроглядную, зловещую… Тишина… В столь удаленном месте не слышно было пьяного, дикого хохота и пения, или же утомлённые гуляньем — отдыхали. Это и к лучшему. Избегая чужих взглядов, пробираясь вдоль довольно жалких построек, чувствуя к себе непреодолимое отвращение. Стоило закрыть глаза, как душной волной накатывали воспоминания, выбивая слезу, подступала тошнота, болезненно сводило живот и выворачивало наизнанку. Хотелось упасть, рыдать и рвать на себе волосы, а лучше всего провалиться в небытие. Юноша и представить себе не мог, что соитие настолько болезненно. Все его тело — кусок истерзанной плоти! Как смотреть в глаза матери, Исиде… Бедная Исида! Рядом с ней монстр! Хорошо что она не слышала жалобные мольбы о помощи. Что скажет отец? Будет презирать его, жалкого и слабовольного… — О, Нут, божественная моя мать, зачем ты родила меня! Мое жалкое тело брал мужчина и владел, как последней рабыней, а я не мог противиться его похоти. Я ничтожнее жертвенного барана! Боги остались слепы и глухи в шальную ночь, кроме небесной богини-матери. Небо все слышало, ее слуги — звезды, все видели. Страдания сына рвали ей душу. С тяжелым сердцем она наконец поняла, о чём же так горячо и рьяно молился ее первенец. Чего так страстно желала его душа, когда он снова и снова возносил молитвы сомну богов, часами стоя на коленях у алтаря, чего так желала его суть. В глубине своей материнской души она лелеяла надежду, что получив желаемое, душа успокоиться, а Сет переродившись, забудет эту страшную ночь, потому что богу ни к чему цепляться за прошлое. Та ночь была на удивливление лунной, яркие звезды безмолвно сверкали на непроглядном небесном полотне пока юноша с остервенением тер и без того истерзанное тело, в надежде смыть чужой, острый, мускусный запах, что прилип к коже. Только он пробивал ноздри и будто осел где-то внутри. В стылых водах реки отмывая оскверненое тело, Сет так и не смог отмыть своей опозоренной, поруганной души! Холодная вода пробирала до костей, губы синели, зубы клацкали, что слышно было на сотню шагов, однако ощущение гадкой грязи все никак не смывалось, сколько бы он не тер, прилагая неимоверные усилия, страдая от саднящих ран и кровоточащих укусов, давясь рыданиями от физической боли, воя израненым зверем от боли душевной. В ту ночь Сет поклялся: никогда! Никогда не брать гарема… Тогда Сет впервые почувствовал, что есть какая-то сила, значащая бесконечно больше, чем его воля. Еще никогда он не чувствовал себя таким ничтожным как в ту ночь. Горькая обида засела глубоко в груди, разъедая внутренности. В соитии нет ничего прекрасного, почему это так воспевают и превозносят?! Там в храме юноша ощущал себя безропотной жертвой, животным на заклании богам. Совсем как безвольная рабыня, что опасаясь гнева жреца вошла в его покои. Когда она ушла, все еще трясясь от страха, он бросился на постель и несмотря на смертельную усталость долго не смог заснуть. Сет осознал, что несколько сотен людей терпят несправедливость, беззаконие, непомерный труд и даже голод, что и приводил к смерти.