Один из девяти

Ступая через анфиладу многочисленных покоев и великое множество удивительной красоты колонн, фараон направлялся в обеденную заллу. Почти так же низко, как на важных приемах и триумфальных шествиях, к его ногам склонялись жрецы и чиновники, что встречались по пути. В последнее время Осирису казалось, что высокие своды будто бы отяжелели и клонились к полу. Владыка словно впал в уныние и в глубоких глазах его, тёмными водами плескалась опустошённость. С того самого дня, как ползая на брюхе, раб, что был послан с поручением, дрожащими руками возложил у ног фараона запечатанный свёрток: — Живой образ солнца, сын богов величества Геба и Нут, велел возвратить сиё подношение вашей благодетельной милости, — не смея поднять взгляд, доложил вошедший. Лучезарная улыбка повелителя Верхнего Египта слегка ослабла и владыка тяжко вздохнул, умерив дыхание. — Он даже не вскрывал его? — с тихим спокойствием вполголоса поинтересовался царственный первенец, правда от прозвучавшего тона словно повеяло мертвенным холодом. Докладывающий еле заметно мотнул головой, шурша париком: — Этим утром божество Песчанных бурь с её величеством божественной Сехмет покинул дворец, направившись на охоту близ города Атриба. Его божественное величество просил передать, что дары фараона на тех забавах ему без надобности, — охрипшим от обуявшего волнения голосом сумел произнести посланник. Осирис хрипло усмехнулся и смех тот прозвучал весьма пугающе. Казалось словно ему не хватило воздуха. Движением руки владыка отпустил раба, что с большим изумлением вытаращился увлажненным взглядом. С трудом уняв оторопь, беспрестанно кланяясь, слуга наконец удалился. Величество бога Возрождения резко поднялся, а в глубоких водах его зеленых глаз отразилась тревожная усталость. То к чему так страстно стремилась душа, снова ускользало. Всё снова шло наперекор его планам. Смяв в кулаке свёрток с драгоценными серьгами, золотые капельки которых были густо усыпаны во всю длину яхонтовыми искрами, искрящихся каменьев, Осирис представил как сверкали бы они на Сете, раскрываясь ярким огнём на фоне бледной кожи и червонного золота медных волос. Пару дней после того, владыка просто лежал, подложив руки за голову, бессмысленно глядя в потолок, изредка скользя по взволнованным лицам придворных пустым безэмоциональным взглядом. Вскоре он лишился сна и до того извёлся в своём страдании, что его святейшество раздражало даже жужжание мухи. Видя явные перемены в душе божественного первенца и страшась глубины потухшего взгляда, дворцовые сановники щадили его, давая немного побыть в уединении. Несколько дней подряд фараон не посещал гарема и избегал встречи с царственной супругой, вместо того, когда небеса загорались багрянцем уставшего солнца, а дворцовые пилоны утопали в густой тени он одиноко бродил по саду или стоя на террасе бросал тоскливый взгляд на догорающий закат. В те скорбные дни Исида, изводилась тяжёлыми думами, что рвали её царственную душу на части. Без пылкого интереса фараон вернулся к бесчисленными делам государства, безучастно выслушивая многочасовые доклады и учавствуя в пустых разбирательствах. Пустой взгляд нового Солнца Египта как будто бы и вовсе лишился жизни и на величественном лице застыла холодная, молчаливая отрешённость. Иногда владыка не выдерживал и спокойное царственное величие сменялось скучающим выражением, а взгляд глубоких вод бесцельно и со скукой блуждал из стороны в сторону. Повелитель оживлялся только тогда, когда дело касалось проектов его строительства. Осирису хотелось более масштабного и более грандиозного; быть может возвести у ворот Омбоса небывалой величины статуи, что перекрыли бы собой пилоны главного дворца и величественно возвышались бы ввысь, а может, уставить во внутренних покоях малахитовые статуи, изукрашенные самоцветами, или же выложить изразцами все стены сверху донизу. Тогда учёные мужи, прославленные строители и знаменитые архитекторы склонялись в глубоком поклоне и удалялись в большей задумчивости. Все это время фараон то и дело подкреплялся золотистым вином, осушая чашу за чашей. Донесение о возвращении Сета подействовало намного лучше любого хмельного напитка, к его святейшеству вернулось хорошее настроение, а во взгляде воцарилось любопытное оживление. Сейчас же владыку сопровождал главный архитектор и речи его лились сладким мёдом. Верный слуга Анупу изъяснялся о проделанной работе и вёлся у них живой разговор, пока взгляд правителя не метнулся в сад. Осирис замер, вглядываясь в лица фигур, что заприметил у раскидистой акации. С тяжелым вздохом коснувшись виска, руки повелителя Верхнего Египта безвольно обронились на края резной баллюстрады. Замерев на месте он чуть подался вперёд, сильнее и крепче ухватившись за деревянное кружево. Приметив, что фараон больше не слышит его доклад, зодчий застыл в немом исступлении, с минуту гадая чем так не возрадовал владыку. Вглядываясь в сад Осирис чуть наклонил голову, оставляя застывший взгляд неподвижным. Волнение было заметно лишь по тяжело вздымающейся широкой груди. Вздохнув в неловкости, очень вкрадчиво главный архитектор продолжил речь, но те слова отражались слабой тенью в рассудке царственного первенца. Когда склонившись в глубочайшем поклоне, царский слуга доложил о появлении владыки, участники трапезы уже собрались в обеденной зале вся мебель и убранство которой были роскошно отделаны золотом и драгоценными каменьями. Сквозь курящиеся фимиамы-ладаны пробивались золотистые лучи полуденного солнца, освещая цветастые краски напольной мозайки. Пресветлейший владыка окинул взглядом присутствующих, с досадной грустью взглянув на пустующее место рядом с Нефтидой. Скрывая свое разочарование, Осирис одарил супругу нежной улыбкой, когда склонилась она поцеловав тыльную сторону его широкой ладони. От Исиды исходил аромат нескольких благовоний, но владыка уловил лишь ноты молока и приторно-сладкого мёда. Ее груди с трудом прикрывало платье прозрачное, словно дымка тумана, а все украшения удивительным образом перекликались цветовой гаммой с украшенными золотом и цветным биссером сандалиями. С благоговением взирали на него глаза, что были ярче небесной лазури, но Осирис лишь заприметил как качнулись длинные жемчужные серьги, что редким проблеском мелькнули, скрывшись в непроглядной темноте волос царицы. Как только фараон опустился в кресло, кинулись слуги служить, подавая разные кушанья. Рабы мельтешили с огромными блюдами, порхая как разноцветные бабочки. Владыка наслаждался вином, мимолетно блуждая скучающим взглядом, иногда он даже не отвечал, ограничиваясь легкой улыбкой, как вздруг посмотрел на сестёр, буд-то бы только проснувшись. — Надеюсь вы изловили ту птицу? — интересовалась царица. — Мы вовсе её не ловили, — встрепенувшись, подала робкий голос Нефтида, с удивлением посмотрев на Исиду, — Своей заливистой трелью та чудная птичка отвечала Сету на свист, только и всего, — пояснила богиня Гармонии. — Уверена, это она попортила фрукты и следовало её изловить! — пренебрежительно заявила супруга фараона. Младшая сестра пожала плечами, опуская глаза. — Но… она так чудесно поёт, — наконец прошептала Нефтида, глядя с тревогой, словно ища у владыки защиты. — Душа моя, пара фруктов не стоит твоего беспокойства, — улыбнувшись, ласково произнес фараон. — Да я о них и не думаю, — отмахнулась царица, возрадовавшись приветливому взгляду супруга. Изысканные угощения следовали одно за другим и беседа сменяла беседу, только перед глазами владыки всё стояло увиденное: Полуденное солнце великолепно сияло в безоблачном небе, и ярко играли лучи, озаряя земли своей позолотой. Пилоны окутанные голубоватой дымкой небес, возвышались будто верхушки их были облиты расплавленным золотом. Пока изъяснялся перед ним архитектор взгляд фараона радовался краскам свежей зелени, как будто бы великодушная душа его, сама перешла в природу, и трепетала качаясь на каждой былинке. Как вдруг померкла вся позолота, теряясь в шелке цвета расплавленной меди и переливах яркой рыжины. Сет стоял улыбаясь, да сложив руки на груди, приложился спиной к стволу ветвистой акации. Ох! Как владыке хотелось стать той самой акацией! Захотелось иметь столько рук сколько ветвей, чтобы обнимать тонкий стан возлюбленного божества. Вот бы столько ладоней сколько листьев, чтобы касаться той нежной кожи… Юноша беззаботно смеялся, мотая головой, отчего волны волос его искрясь переливами червонного золота, рассыпались по белоснежным плечам, скользя по нежному бархату его неприкрытой кожи. Всякий раз Сет казался многим прекраснее! Сегодня он был чудеснее самого солнца и после разлуки хотелось зацеловать его до смерти! Ох! Как хотелось, вдохнуть его запах и расцеловать эти соблазнительно- пышные губы, искрящиеся глаза и шелковистые волосы, но Осирис созерцал красоту брата боясь шелохнуться. Лишь неугомонное сердце билось в груди словно вместе с карминовым взглядом пал на фараона луч счастья! Застыв, он боролся с обуявшим желанием перебраться через балюстраду, и как жалкий раб, взывающий к милости своего господина, бросится к стройным ногам и молить юношу, что преградил все пути к спокойствию и вселил беспокойные чувства в душу владыки, о милосердном касании, тем самым обретая успокоение… Исполненный страха и горести владыка застыл, вглядываясь как Сет что-то спрашивал, сжимая тонкие руки Нефтиды в своих белоснежных ладонях, при этом с нежным участием заглядывая в глаза. Юноша собрался было уходить, но Нефтида, не отпуская его ладони, робко поцеловала. Лишь когда легко коснулась губами щеки, богиня Гармонии наконец отпустила руку. Сет улыбался, так открыто и трогательно, как никогда не видел Осирис, и нежно-нежно заглядывая в кроткие глаза старшей сесты, погладив ее по румяной щеке, отстранился. Пройдя всего пару шагов бог Войны повернулся, быстро приблизился, и обхватив удивленное лицо Нефтиды руками, приложился к ее губам. Быстро чмокнув он отстранился. Все еще улыбаясь так нежно и ласково, что казалось как-то по особенному смотрел ей в глаза. Внезапно Сет приложил свои пышные губы, по которым расплывалась соблазнительная улыбка, к губам богини, увлекая ее в поцелуй. Тот поцелуй был экспрессивным и страстным, таким от которого должно кружить голову, напористым, жадным и жарким, и необычайно нежным одновременно. Нефтида отдавалась его поцелую со всей своей тонкой и чувственной душой и её нежные руки заскользили по белоснежным плечам, а бледные пальцы юной богини касались жемчужной кожи его божества, скользя по ней и оглаживая. От одного только взгляда, фараона обдало бешеным жаром, будто он сейчас в самой знойной пустыне, но тело трясло как в лихорадке. И гулко стучало ревнивое сердце, в исстрадавшейся душе издираясь бешенным зверем. И успокоить разбитое сердце подателя жизни и здравия смог бы только добрый кувшин крепкого вина, да и то ненадолго… За обедом Нефтида ласково заглядывала в глаза фараона, утопая в водах зеленого моря. Как и прежде она была тиха и скромна, но то ещё больше жгло страдающую душу горькой обидой… Нарушая глубокий сон юного божества, в покои бесцеремонно ворвалась резкая полоска яркого света, а следом звук захлопнувшейся двери и владыка Верхнего Египта. В его мускулистой руке чадил благовонный факел, бросая свет на широкое золотое запястье усеянное искрящимися драгоценными каменьями, в другой он держал огромную золотую клетку, изукрашенную замысловатыми узорами, что сплетались меж собой переплетенными витиеватыми завитками. Приподнявшись на локте, Сет подался вперёд, отчего золотые серьги качнулись, сверкнув своим блеском меж прядей цвета расплавленной меди с отблесками червонного золота. Юноша быстро отвёл волосы от сонного личика и прищурившись убрал прядь за ухо. Он несколько оторопел увидев то жалкое создание, что трепыхалось за золоченой решёткой. Верно царские птицеловы оказались неимоверно ловки и умелы. В клетке, прижавшись, застыла та дивная птица. Владыка потряс в руке своё подношение, приказывая невольнице петь. Но несчастное, пернатое создание, маленьким, взъерошенным комочком, забилось в углу перепуганно взирая, казалось бы и вовсе замерев, однако было отчетливо слышно как стучало в груди взволнованное сердечко. — Ну и зачем ты приволок её? — недовольно цокнув, бросил Сет. Неровный шаг выдал, что Осирис выпил и премного, в его помутненном от крепких вин взгляде плескалось дикое величие: — Никто и никогда еще не осмеливался сомневаться в моем всемогуществе! И не было ничего, что не могли бы исполнить из того что я пожелал, — к чему-то важно бросил владыка, гордо вскинув голову, на которой примастилась съехавшая набекрень митра, увенчанная уреем всевластия. — Но кроме твоей любви, я ничего не желаю! — заключил он, с грубым смехом. Грозное лицо фараона слегка прояснилось, но он остался безжизненно бледен, словно был ужален змеёй своей короны. Повелитель земель был порядком пьян, то стало заметно не только по шаткой походке, и блестящему взгляду, застывшему точно стекло. Далеко не с первой попытки фараон приткнул факел, и по обыкновению размеренные царственным величием движения его перепадали от нарочито вальяжных до весьма резких и грубых. Шатаясь, Осирис сделал пару шагов, но вскоре бросился на колени и от порывистого рвения, стукнувшись лбом об пол, воскликнул: — Ооо! Скажи мне брат, почему я в твоей немилости?! — Молю, не будь со мной холоден! Я лишь прошу твоего тепла — маленькую искорку! — взмолился фараон, распластавшись в молебном поклоне. — Когда ты далеко, я словно во тьме! Ведь ты для меня и рассвет и закат, лишь ты — его яркие краски! — почти рыдал владыка, протягивая руки. Пока Осирис стенал, продвигаясь к Сету на коленях. На возносившееся доказательство любви юноша взирал в молчаливом изумлении. Резко поднявшись, фараон сделал нетерпеливое движение, но видно вспомнил про клетку. — Проспись! — недовольно воскликнул Сет, запустив в него подушкой. — То у тебя не любовь, а необузданное вожделение! — досадно покачав головой, младший сын Геба и Нут тяжело вздохнул, сильнее ухватившись за легкое покрывало, словно оно могло быть спасением. Шаткой походкой владыка надвигался, сметая все что попадалось ему на пути, пытаясь уставить клетку возле самой постели. Толи за что-то запнувшись, толи запутавшись в лекгой завесе, что струилась с балдахина кровати, чудом не зацепив лбом резную стойку, владыка грузно увалился в постель, неловко и грубо навалившись на хрупкое тело. Обдало смешением трав и свежей зелени, что мешалось с резким пьянящим запахом крепких вин. — О, боги! Несет как из захудалой харчевни! — злобно вспыхнул юноша, отпихивая свалившееся тело, что копошилось издирая тонкую ткань. Словно неповоротливое животное огромных размеров старший брат навалился на Сета, придавив своим весом, и резко схватил за волосы, напирая телом. — Я так жажду твоей любви, что умираю, лишь рядом с тобой возраждаясь… — обжигая дыханием наполненным нотам терпкого напитка, прикусывая мочку до крови, горячо зашептал повелитель Верхнего Египта. Руки Осириса ощутили мягкие волосы, многим нежнее дорогих шелков, что приносились в дар. Не обращая внимания на посыпавшиеся ругательства и богохульства осквернявшие его божественное величество он пытался приласкать и приласкаться. Стыдная краска бросила в лицо юноши, как начал фараон творить свои бесстыдства. Той маленькой, пойманной птичкой Сет бился в жёстких объятиях его святейшества. Он кусался и фыркал как дикий зверек, но все было тщетно, фараон словно хитрый ловец и умелый охотник раскинув сети поймал добычу. Грубо перехватив тонкое запястье, Осирис уставился во вспыхнувшие жарким огнем карминовые глаза, взирая вглубь багряных вкраплений: — Сет, поцелуй меня, как её! — крепче сжимая руку, прошептал владыка, яростно припав к пышным губам, сминая их в поцелуе. Действия владыки были хаотичными и нелогичными; то он припадал нежнейшими поцелуями, то тут же больно кусал еще и ещё, иногда зализывая ранки, оставляя на белоснежной коже постыдные следы своего непотребства, то стискивал до хруста костей, сжимая мертвой хваткой до синяков, то нежно оглаживал, то шептал порочные непристойности, то тут же сыпал злыми угрозами. Словно разум боролся с обуявшим безумством. В мертвенном взгляде его плескалась нежность и глубокая тоска, и тут же вспыхивал искрящийся огонь развратного желания. Атлетическое тело владыки было горячим, но его била дрожь как в самой холодной ночи. — Почему, на меня ты так не смотришь?! Почему? Почему, меня так никогда не целуешь? — жарко шептал фараон, при том его крупный, достаточно возбужденный жезл раздираемый непосильным желанием поднимаясь ввысь стоял, важно покачиваясь. — Я должен убить её! — вдруг воскликнул правитель Египетских земель, торопившись подняться. — Ты обезумел?! — перепуганно выкрикнул Сет, резко влепив пощечину. Её звон тут же заполнил покои, а юноша испуганно вздрогнув, отдернул руку. Глаза Осириса загорелись ярчайшими изумрудами, а черты какой-то тупой одурелости, резко переменились на обычно сопутствующее ему в разгар обуявшей похоти, садистское зверство. В одно мгновение владыка повернул спиной стройное, легкое тело и грубо заведя назад локти юноши, словно бездушную куклу безжалостно ткнул лицом прямо в льняные простыни. Одним движением, резко рванув короткий набедренник, фараон устроился почти как наездник, то окончательно выбило воздух из лёгких перепуганного мальчишки. Он замер ибо жесткий стержень владыки упирался, словно готов был проткнуть. Первенец навалился всей своей тушей, и вдавливая Сета, распластал под собой, соприкасаясь твердым своим желанием. Рык молодого льва вырывался из груди фараона, когда под ним извивалось удивительно гибкое тело. Больно впиваясь пальцами, царапая ногтями гладкую мякоть бёдер, Осирис примостился так, что возбужденное его орудие устремленное вверх, встретилось с нежной плотью юноши. Рука владыки блуждала по извивающемуся телу, пока другая ухватив шелковистые волосы, грубо рванула к лопаткам и резко отпустила вниз, отчего голова божества Песчанных бурь беспомощно уткнулась в выбеленные простыни. — Сведи бедра плотнее, или я войду внутрь, — зло проговорил он, выдыхая в самое ухо, — И то будет твое нутро, — грубо бросил владыка, нетерпеливо рванув брата за волосы и предотвращая разразивщуюся брань, унизительно зажал рот ладонью. Словно в доказательство своих слов, сквозь прорвавшийся болезненный всхлип юного божества, пробравшись в ложбинку меж ягодиц он надавил пальцем на отверстие, отчего Сет дернулся и вздрогнул, послушно сжимаясь. Вдыхая дурманящий аромат юного тела и притираясь плотнее, Осирис чуть приподнял бедра юноши. Широкая ладонь фараона, оглаживая охватила крупный возбужденный член с выступающими венами, размазывая с головки капли проявившейся смазки. Скользя по нежным ягодицам, он направил изнывающую плоть меж сведенных бедер. Осирис вдавливался, рьяно толкаясь беспорядочно-рваными движениями, сбиваясь с темпа и тяжело дыша. Пока жёсткий стержень терзал нежную кожу, истирая её до саднящих кровавых ран, владыка тяжко и рвано дышал, шепча слова особой развратности. По лицу юноши текли горячие слезы злобной, бессильной обиды и жалкой безысходности. Осирис был крепко пьян и неимоверно груб, но осыпал Сета жаркими поцелуями, куда придётся. Обжигая горячим дыханием и бесстыдно скользя языком, божественный первенец до крови прикусывал там где бился пульс и струился сладостный аромат. Безвольно давясь слезами и часто всхлипывая, бог Войны и Песчаных бурь, сгорая от краски стыда, утыкался в постель лицом, заглушая болезненные стоны. Сет ощущал те мгновения страшной пыткой. Он чувствовал себя ничтожно слабым, как палимая раскаленными лучами великого Ра маленькая песчинка среди барханов песчаных морей, и ему, как и ей не было спасения от неистовой жаркой любви нового Солнца Верхнего Египта. Пока он пытался унять гулкое биение сердца, встревоженного беспомощностью, ибо снова почувствовал к своему податливому беззащитному телу глубокое, презренное отвращение, тяжёлые мысли гнездились в сознании юноши: «Какого хера, бог Возрождения могучий словно многовековой дуб, а бог Войны, ничтожнее презренной букашки!» И каждое новое касание, каждый поцелуй, что горячим дыханием обжигал истерзанную кожу, оставлял в израненной душе юного божества глубокий ожог… Сет уже не препятствовал, чтобы хоть как-то сократить болезненность застыл, кусая губы в кровь ибо было из того плена не выбраться, словно он добыча огромного ястреба, которую тот унес на скалу, откуда уже не сойти. И бедное сердце его трепыхалось, глупой пойманной птичкой. Его покорность пьянила дурманом, многим крепче кошерных вин. Рука владыки наконец отпустив нежную горошину терзаемого соска, оглаживая впалый живот скользнула ниже, и обхватив, обвила перевозбужденное естество и изящный член юноши. Протяжно постанывая, фараон двигал ладонью, сжимая стволы пока не вырвалась на волю струя горячего семени, пачкая собою белоснежное хрупкое тело и некогда свежие простыни. Давясь слезами, прокусывая нежную плоть пышных губ, Сет сдержал отчаянный крик и дрожь от обуявшего отвращения. Сглатывая ком подступившей тошноты, что прилила когда всемилостивейший владыка облагодетельствовал отвратительно-густой, белесой жидкостью своего непотребства. Излившись, владыка обмякнув, и навалившись на юношу зарыдал. — Почему ты не любишь меня… — содрогаясь всем телом, в голос рыдал фараон. Да так и уснул без ответа, жалобно всхлипывая и верно обессилив от вина, слёз и соития… С распахнутого окна, почудилось дуновение. От того дуновения струились завесы, однако налетевший ветер отнюдь не дышал благостной прохладой. То был знойный ветер жарких песков, что принес с собою удушье, сковавшее и без того пересохшее горло Осириса. Вдохнув сладостный аромат, что словно разлился в покоях, владыка с трудом разлепил глаза. Заунывный звон призывающий к молитве словно вызвал его из сонного оцепенения. Мутным взором окинув покои, с тревогой опираясь на память фараон уяснил, что именно он причина учиненного беспорядка. Сет находился неподалеку, ногу на ногу закинув на подлокотник. Откинувшись спиной в кресле, что стояло напротив кровати, он плёл тугой кнут, скурпулезно сплетая ровные полоски хорошо выделанной кожи. Бросив из-под ресниц ядовитый взгляд цвета красного вина, что порой искрится в золотой чаше, раскрываясь оттенком рубина, он не оторвался от своего занятия. — Я… нагим явился в покои? — чуть замешкав, тихо спросил фараон, краем глаза скользнув по не прикрытому телу, и не наткнувшись взглядом даже на очертания своего одеяния. Не выпуская из рук своего занятия, Сет подался вперёд будто бы намерился поведать страшную тайну. Его холодный взгляд тут же вспыхнул жарким огнем, а на бледном лице проявился легкий румянец. — Обрядившись неприкрытым желанием, — как-то по хамски бросил юноша, продолжая язвительно улыбаться, не смотря на то, что ужасные раны на истерзанных губах снова закровоточили. — Едрит! — с неимоверным отчаянием выдохнул фараон, обхватив голову и бессильно откинувшись на постель. Прикрыв глаза он глубоко вздохнул, восстанавливая взволновавшееся дыхание. Минутой позже Осирис сел на постели, опустив ноги на каменный пол, он устремил туда же тяжелый взгляд, словно побаиваясь огненных искр. Взгляд фараона был прикован к золотой клетке с широко распахнутой дверцей. — Ты пришёл не в те покои, брат, — нарушил гнетущее молчание Сет, — Исида была бы рада такому подарку, как и любая из твоих жён… — На ложе любви я не хочу думать о ком то ином! — Исида мне добрая сестра, но я не могу одарить её страстной любовью, — тяжко вздохнув, поведал Осирис. Наконец царственный первенец поднял взгляд, устремив омут глубоких вод на столь вожделенное божество. — Абсурдно предаваться разнузданному разврату будучи благодетельным господином и милосердым владыкой такого огромного государства. Твоя любовь это больно! И я даже рад, что Исиде она не досталась! — с каким то сокровенным упоением, ответил юноша, облокотившись на подлокотник и положив руку под голову. Сет говорил спокойно и юношеский голос его звучал даже мягко, но на красивом лице мелькнула какая-то неуверенность, словно в глубине души происходила незримая борьба. В ярком свете пробивающихся лучей утреннего солнца его кожа казалась белее, чем отполированная слоновая кость. Он казался чарующе прекрасным и неимоверно манящим своей красотой и невообразимым буйством красок. На завораживающей взгляд белизне цвели яркие узоры, где глубокие следы от зубов петляли, утопая в бордовом омуте, а в подплывающей припухшей синеве, зловеще ухмылялись кровавые отметины, такие как проступают от безудержных жарких лобзаний. Скулы, изящная шея, ключицы и плечи, — все покрыто этими следами необузданной, непристойной страсти, что обуяла владыку. Восторженный взгляд Осириса не выражал ни сочувствия, ни сострадания, и не было в нем ни капли горести за совершенное им деяние и даже в облике его не мелькнуло намека на извинение. Ревнивая душа фараона ликовала, ведь скверные отметины расцвели в доказательство его превосходства. Этой ночью он сделал Сета своим, пометив для окружающих. Карминовые глаза возлюбленного божества были припухшими, видно не знали покоя всю ночь, но ни во взгляде, ни в капризном голосе не разлилось ни капли покорности, и не мелькнуло даже малейшего намека на слабость его воли и духа. — Свет души, не напоишь ли ты дорогого брата водою? — озарив лучезарной улыбкой, осмелился молвить царственный первенец, косясь на изящный серебряный кувшин, что красовался на небольшом столике, вобрав золотистые лучи утреннего солнца. Сет вскинул нравные брови и красивое личико, окаймленное влажными яркими прядями приобрело выражение наигранного удивления. На мгновение привычная веселость и беззаботная легкость мелькнула, той лукавой искоркой, какая то и дело вспыхивала в карминовых глазах юноши. Изловчившись, Сет подтолкнул кувшин ногой, отчего тот заторопился юркнуть на колено владыки, да кувыркнуться на пол, оглушая покои звуком возвестившем о своем падении. — Бля! — отодвигая ногу от растекавшейся лужицы, огорченно вздохнул владыка, облизнув иссохшиеся губы. Победоносно ухмыляясь, Сет являл собой странную смесь, надменности, изнеженного разврата и юной беспечности; и сквозь эту смесь проглядывало то возрастающее коварное недоброжелательство, которое не покидало юношу с той дивной ночи, проведенной в храме Исиды.