Один из девяти

Медленно потягиваясь, Осирис отходил от глубокого сна. Особо не заботясь о покое новой жены, столь прекрасной и юной, что он уже во второй раз изъявил желание призвать в свои покои эту нежную прелестницу из Вавилона, повелитель Верхнего Египта неспешно поднялся, и сладко зевая, приподнял с полу высокий кувшин, что порадовал тихим всплеском недопитого вина. Владыка опохмелился, испив содержимое до дна. Терпкий напиток унял поднимающуюся похоть, что сводила с ума. На несколько мгновений царственный первенец снова прикрыл глаза, возвращая пробужденный разум в свой сладостный сон, отчего и не сдержал светлой улыбки. Все его жаркие сны обрисовывались единой картиной, в них он владел Сетом, обладал им всецело и безраздельно, а на деле, находясь в плену восторженных взглядов и нескрываемого восхищения среди девичьих сердец, влюбленное сердце владыки разрывалось от охватывающего его холодного, безнадежного одиночества… Невольница была хороша, так трепетна и безотказна, но как и другие обитатели гарема не полнила своей пустой сутью его божественной души, в которой жарким огнём полыхала страстная любовь к младшему брату. Прикрыв священную наготу, фараон поспешил покинуть спальню, озарившуюся лучами восходящего солнца. Выйдя, Осирис затворил за собой дверь и, привалившись к ней, на несколько мгновений прикрыл глаза. Взвешивая недавно совершенный поступок, владыка осознал всю тяжесть сотворенного им несчастия от обуявшей неуместной несдержанности. Взволнованный и потрясенный доводами своего умозаключения после сладострастного сна, он тяжко вздохнул. Исполнившись задумчивости и необъяснимого трепета, торопливо пробираясь вглубь внутреннего храма, владыка жизни поспешил скрыться в таинственных галереях дворца. Туда где среди леса гигантских колонн завораживающе трепыхался манящий огонь горящих факелов. Несмотря на раннее утро душевная темнота и пустота скребущего одиночества со всех сторон охватывали его страдающую душу. Наконец бог Возрождения добрался до раззолоченого алтаря, близ которого на пьедестале возвышалась фигура, сокрытая под добротным покрывалом, затканным золотыми нитями, где средь замысловатых узоров утопал речной жемчуг. Он осторожно снял расшитую вуаль, уложив её на небольшой диван из кедрового дерева, что стоял неподалёку. И взгляду открылась изящная, удивительно реалистичная статуя. Красивая! Настолько красивая, что при взгляде затихало сердцебиение. Оклеянная вытесанной слоновой костью, что точь-в-точь передавало утонченный облик прекрасного юноши. Открывшаяся взору святыня, изготовленная в полный рост возлюбленного божества, запечатленного в тот чудный миг трогательной чувственности юношеского изящества, радовала глаз необычайно искусной работой и филигранной точностью. Изумительно тонкая работа мастера в исполнении замысловатой техники вызывала восторг и неподдельное восхищение. Эта статуя считалась лучшим творением! Даже жрецам высшей коллегии запрещено было к ней прикасаться и не дозволено было смотреть. Во всем Египте, в свободном доступе не осталось похожих работ и подобных копий, и даже некогда удивительно точные изображения младшего сына величества бога Геба и Нут, по велению владыки — безжалостно сбиты и варварски изничтожены, чтобы никто больше не посмел насладится завораживающей красотой ярких красок его божества. Осирис ревностно оберегал это наивысшее воплощение мастерства. Запрятав столь удивительную скульптуру в сокрытом ото всех святилище, что находилось во внутренних покоях дворца, он сам омывал её и обряжал в тончайшие дорогие одежды, щедро увешивая самыми драгоценными украшениями, расцвеченные эмалью с искусной резьбой, и усеянными каменьями, какие водились только в царских кладовых. Устремив полный очарования взор, чуть помутненный болью разлуки и хмельного излишества, владыка почувствовал леденящий холод в ногах, что растекался по телу застыв в голове и в сердце, лишь только в паху полыхал неистовым жаром. Царственный первенец прикоснулся к лицу святыни ладонью. Нежно оглаживая, он ощутил любовную тоску, что изъела его несчастное сердце. Мягкая улыбка преобразила удрученный вид повелителя Верхнего Египта. Статуя манила своей порочной покорностью, она не произносила жестокие слова, что порой толкали Осириса в бездну глубочайшего горя, молчаливая фигура не вырывалась, не противилась его ласкам, не отводила лица от сладострастного взгляда, как впрочем и не дышала… У нежного личика, стоящей пред ним статуи, были удивительные глаза, инкрустированные драгоценными рубинами, что в свете мерцающих факелов горели как настоящие, в них хотелось смотреть, вглядываясь в искрящиеся грани; чуть приоткрытые, манящие, пышные губы, которые хотелось смять поцелуем; длинные волосы, что будто волной ниспадали до самой поясницы, окрашенные плавно стекающими потоками червонного золота и меди; изящные руки, удивительно аккуратной формы и тонкая талия; даже заманчиво выдающиеся бусинки соблазнительных сосков, что так хотелось ласкать, только не было у той фигуры тепла. Не обладало бездушное изваяние тем неистовым жарким задором, что был присущ младшему брату, и не источало тот головокружительный, сладостный аромат, подталкивающий на безрассудство, пробивающий до дрожи и воспламеняющий плоть. Будоража разум, рука владыки неспешно оглаживала изящные черты и плавные линии, гладкие и нежные словно живые, что он едва смог оторваться. Дрожащими руками фараон взял кадильницу и воскурил благовония. Осирису вдруг показалось словно фигура вздохнула, на секунду почудилось будто бы он ощутил в храме чьё то дыхание, но застыв без движения, молчаливая копия утопала в благовонном дыме курильниц, что клубами возносился ввысь, разливая под сводами страдания души. Его святейшество припал на колени, в отчаянии охватив белоснежные стройные ноги, возвышающегося перед ним божества. Ему безумно хотелось тепла, но статуя была холодна как мраморный пол. Глаза владыки залились горячими каплями, что выступали будто бы поневоле. Поддавшись отчаянному рыданью, он всё никак не мог совладать с собой. Фараон задыхался, и беззаветно отдавшись слезам, что навевались тоской и крепким вином, он молил о прощении. Распростертый крестообразно на каменном полу, с упоением припадая к нему горящим лицом, ощущая его прохладу, царственный первенец горячо взывал к милосердию. — Прости, но рядом с тобой я теряю рассудок и всякое самообладание! Прости, что веду себя как безумный блудник греховодник, ослепленный развратной похотью! — обливаясь слезами, прерывисто шептал его божественное величество. Всегда спокойный и рассудительный, находясь рядом с Сетом он будто боролся с собой обезумевшим. И тот другой, обезумевший, с каждой минутой брал верх над своим противником, что обладал голосом разума. Всесильный фараон уже сомневался, сможет ли устоять иной раз перед вновь нахлынувшим вожделением. Несметные сокровища, неисчислимые богатства, власть, всеобщее признание, все это оказалось второстепенным, все это оказалось ничтожной суетой, прахом, который однажды истлеет. Стеная, он поднимал замутненный взор, словно ожидая, что бездушное подобие бога Войны и Песчаных бурь сможет простить его за нечестивые помыслы и низменные желания, за развратную распущенность, что самым отвратительным образом не так давно сново одержали верх, и он не выдержал благочестивого испытания. — К чему противиться зародившимся чувствам?! — вдруг прозвучало, раздавшись эхом в его голове. Владыка поднял встревоженный взгляд, заслышав некое шевеление. Статуя будто бы смотрела с тяжелым укором. Как вдруг снова послышалось, будто она вздохнула. — Разве ты не всевластный владыка? — раздался таинственный голос. Затуманенным взором владыка вглядывался в нежные черты его прекрасного божества. Он поднялся с колен и быстро накинул на изваяние богато вышитое золоченое покрывало, лишь когда вуаль полностью сокрыла изящное великолепие, огляделся. В изможденной душе Осириса снова разгоралась тлеющая искра наивной надежды: ему вдруг показалось, что все существо Сета просто жаждет подчиниться, а своенравное непослушание, заслоняет собою пылкие чувства страсной души. Взволнованное сердце металось в груди словно та дивная птица, пойманная в силки. Огромные размеры и бесчисленное множество колонн, что терялись в таинственном сумраке, навевали волнения. Владыке почудилось легкое движение. — Стань во главе высших богов! И делай то, что тебе заблагорассудится! — раздался томный шёпот, более похожий на кошачье мурлыканье. Странно, но Осирис перестал бояться, все его мнимые страхи развеялись перед открывшимися действительными фактами. Рыдания помогли ему выяснить в себе то, что в честном сердце своем все это время он осознавал смутно, то чего, в тревоге событий, он и не смел даже облечь в ясные очертания… Абсурдно, но в божественной сути бога приносящего смерть, он черпал саму жизнь… Яркий утренний свет янтарного светила на небесной лазури рассеял призраки донимавшие новое Солнце Египта. Окруженный, не менее блистающей свитой, позвякивающей украшениями из несчетного количества золотых запястий и массивных цепей, фараон миновал ряды колонн, покрытых многоярусной росписью, испещренных иероглифическими надписями. Толпившиеся возле высоких дверей сановники расступались и припадали ниц, опуская лица удрученные беспокойной подавленностью. На узорчатом мозаичном полу ползали рабы, торопливо утирая багровые пятна. В залле еще царила ночная прохлада и полумрак, однако Осирис хорошо рассмотрел багряные узоры, расплывшиеся на грубой ткани солдатского плаща, что прикрывал собой причину их появления. На красивом лице средь холодного царственного величия проступила слабая улыбка. Воссев на трон, фараон окинул взглядом присутствующих. Толпившиеся жрецы и важные сановники мешались меж солдат и дворцовой челяди. Несколько минут они колебались, будто не ведая как поступить. Бухнувшись на колени, всё опускали глаза и поджимали губы, словно языки их терзало огнём, и слова всё никак не находились. — Мой господин и всесильный наш повелитель, — склонившись до земли начал жрец, облаченный в белые одежды, — Настали ужасные времена! Свирепствуют беспорядок и смута. Буйства людей выходят за всякие рамки. Верно это объясняется страшной жарой, словно сама стихия разбушевалась и плавит разум полоумной черни. На днях, несколько храмов в честь вашего божественного величества подверглись бесчинствам и были полуразрушены. Ценный камень, кедровые двери, драгоценный металл и виссон, все было в них потревожено, а что бунтари не смогли разграбить, то нещадно разбили и разрушили. И другие прибежища богов пострадали не мало, — с тяжелым вздохом добавил слуга фараона, — Мы тут же бросили все силы на восстановление порядка ибо касте жрецов должно службу нести со смирением. Сообщение между Верхним и Нижним Египтом на сегодняшний день прервано, а вдоль дорог расставлены солдаты вашего святейшества, дабы устранить подстрекательство и всякое сквернословие против вашей божественной милости, а также с позволения царственной супруги, мы посмели вернуть пограничные войска для пущего усиления безопасности. Потупив взор, жрец умолк и поджал свои тонкие губы, точно хотел умолчать о чем-то. Заметив то, фараон вскинул бровь, устремив сосредоточенный взгляд и жестом повелел продолжить. Весь царственный облик владыки оставался наполненным удивительно невозмутимым спокойствием. — Верно… и при дворе… завелись непорядки, ибо среди мятежников, что не только злыми кусательными словами, но и действиями посмели оскорбить ваше священное имя, — Прискорбная истина, мой господин, живое подобие солнца — младший сын богов величества Геба и Нут был с бунтующей чернью замечен, — склонившись к ногам владыки, громогласно возвестил начальник стражи, — а сегодня… — но он тут же осекся под взглядом святых мужей в белоснежных одеяниях. — Что, сегодня? — с непоколебимым спокойствием поинтересовался Осирис, скрывая то как холодеет его взволнованное сердце. — Группа мятежников подошла к главным воротам! Я хотел было сопроводить его божественное величество во дворец, но… он только велел… Уставившись в ожидании, владыка вскинул брови, всем своим видом проявляя глубокий интерес. — Мне… не облечь в слова, всей сказанной речи, ибо я не посмею оскорбить слух вашего божественного величества. — Говори, — спокойно повелел фараон, никак не изменившись в лице, на котором отражалось застывшее царственное величие. — Величество бога Войны, велел передать это, вашей благодетельной милости, — под ропот сановников, поведал начальник стражи, своей грузной фигурой проворно склонившись, да сдернув тот окровавленный плащ, что прикрывал нечто, покоившееся у трона. Наружность фараона тут же перекосило, отчего вид сделался мрачным, но он не отвел головы в отвращении, и взгляд его, что показался пустым, равнодушно оглядывал подношение. — Что, это?! — нарушив воцарившуюся тишину, поинтересовался Осирис, обычным тоном, будто бы ничего не случилось, однако в глубоких водах его глаз плескалось беспокойное море. — Со слов величества бога Сета — отвратное рыло, чтобы напомнить истинную суть, если вдруг ваше святейшество возомнит себя фараоном! — Мощными раскатами своего голоса просвятил начальник охраны, опустив встревоженный взгляд. Присутствующие взволнованно взирали, как царственный облик владыки озарила кривая ухмылка, что еще резче перекосила лицо фараона и уж было опустили головы в стыдном покаянии, как вдруг под высокие своды вознесся грудной смех повелителя Верхнего Египта. Окоченевшая морда трубкозуба, что величают земляным поросенком, аки дивный заморский сюрприз возлежала на золотом блюде. Длинные уши, этого чудного животного, более похожие на ослиные стояли торчком, а большей уродливости отрубленной башке придавали редко торчащая жесткая щетина и маленькие глазки, что застыли в мгновение страшного безумия, запечатлив миг беспредельного ужаса. Посмеиваясь и разглядывая нелепое рыло, вытянутое вперёд длинной трубкой, заканчивающейся пятачком с округлыми ноздрями, Осирис отметил, что подарочек, от которого жуть пробирала, действительно хорошо соединил в себе мрачную фантазию младшего братца с благочестивой жестокостью! Царственное величие озаряла улыбка и глаза будто бы засияли ярче, что и ввело сановников в полное замешательство; одни обращали в пол задумчивый взгляд, другие вздыхая чесали затылок. — Как верный слуга, призванный охранять честь и безопасность вашего святейшества, я отдал приказ изловить мерзких безбожников, но большая часть их скрылась в песках Ливийской пустыни, куда и были направлены несколько отрядов, — овладев с расстеряностью, продолжил начальник дворцовой стражи. — Мой господин, — вмешался верховный святитель, — в пределах столь великого государства нельзя безнаказанно покровительствовать разбойникам. Странные прогулки вашего брата кидают на его божественное величество гнусную тень подозрения в сообщничестве. Чуть наклонив голову, да расплывшись в улыбке, Осирис глубоко задумался, и пребывал в молчании, взвешивая случившееся и сдерживая себя в интересах государства. Жестокие слова позорящих подозрений о причастности Сета, заставляли глаза владыки жизни гореть ярчайшими изумрудами, а сердце биться с таким неистовством, которого прежде не ощущалось. И билось оно от страха и тревожного волнения, наполняясь неясной дрожью, что с превеликим трудом удавалось прикрывать обуявщие чувства улыбкой.

***

Устало вздохнув и приложив руку к виску, царственный первенец перевел взгляд глубоких вод на верховного жреца и наконец поинтересовался, оставляя взор неподвижным: — Просвятите достойнейший, какая кара ждет людей, ложно обвиняющих кого-то в преступлении? И примет ли достопочтимая каста такую жертву? — Жреческая каста выступает больше за предостережения нежели за сами действия! Однако возьмёт на себя ответственность, и дабы пресечь распространение подобных слухов, отдастся самозабвенной службе богам. Предавшись молитвам всё стихнет, народ несколько охладеет и припадет к стопам милостивого фараона моля о спасении. При всем разговоре служители в белоснежных одеждах неопределенно качали своими бритыми головами не давая ни подтверждения ни отрицания. Как только сошла улыбка, черты царственного лица приняли непреклонную, холодную, неподвижность, Осирис поднялся с трона во весь рост. Величественно возвышаясь, он немедля повелел всем удалиться и безотлагательно призвать в его личные покои предводителя греческих войск. Тяжко вздыхая, откинувшись в глубоком кресле, фараон запрокинул голову, устремив взгляд цвета нильской воды на прямоугольное отверстие, что было задернуто плотной, темной тканью, отчего в покоях царил уютный полумрак. В такт дрожащему пламени благовонного факела, сердце владыки замирало, преисполнившись неописуемой тревогой. Наивысшим желанием, терзавшим его святейшество было спрятать юношу ото всех и только самому обладать им как той самой реликвией, его сокровенным, священным сокровищем, что покоилось во внутреннем храме. — Господин, — коротко кивнул десятник, оповестив тем самым о своем появлении. Выжидая когда фараон к нему обратится, особо не скрывая легкого любопытства, Крат оглядывал облик владыки, переводя взгляд на стол, более обычного заваленный всяческими письмами и документами, содержащими послания и указы. Выйдя из раздумий и взглянув на статного воина, царственный первенец слабо улыбнулся, но то было не легко разглядеть во мраке. — Я призвал тебя с некой просьбой, — наконец произнес Осирис. — Я жажду исполнить ее, господин. — Мне необходимо, чтобы ты лично доставил Сета во дворец. Только никаких крутых мер! Как можно мягче и как можно незаметнее, — тихо попросил повелитель, и тон его голоса прозвучал даже мягко, словно лишившись властных нот. Смиренно склонив голову, как бы давая согласие, и принимая всё без излишних фраз и объяснений, получив дозволение, толковый вояка повернулся, и придерживая рукоять меча, быстро покинул покои. Величественный первенец богов тяжко вздохнул, приложив руку к отяжелевшей голове, что занимали скверные мысли. В его кабинете царило тихое спокойствие, окутывающее возвышающиеся стопки документов. Лишь дрожащий огонь отбрасывал тени в которых, стоящие в кадках растения, будто ожившие создания, тянули свои лепестки, силясь утешить душу владыки…

***

Удивительный аромат разливался от лепестков роз и паров розового масла, превращая купание в обряд поклонения цветочным благовониям. Руки рабыни аккуратно касались белокурых прядей, массируя голову юной госпожи, что в блаженной неге прикрыла глаза. Наслаждаясь аккордами звучавшей арфы, Нефтида нежилась в тёплой воде, усыпанной лепестками, словно цветастым ковром. Бронзовые светильники одаривали мягким сиянием, освещая медную ванну и небольшие столики с инкрустацией, уставленные резными сундучками, фаянсовыми чашами и шкатулками со всевозможными флаконами духов и ценных масел. Девицы, служившие при купании, словно мотыльки кружили с серебряными кувшинами, маслами, живыми цветами и губками. Когда ворвалась царица, рабыни в испуге, не мешкая пали ниц. — А ну пошли вон, безмозглые курицы! — нервно вскрикнула супруга владыки. Верно от спешного шага, шелковистые, гладкие волосы под тяжелым обручем, переполненном самоцветами, немного потеряли мягкую волну своей формы. Ее прекрасное лицо было взволнованным, а глаза сыпали злобные искры безысходного отчаяния. — Исида! — встревожилась богиня Гармонии и порозовевшие было щеки сменились мертвенной бледностью, — стало быть, ты разузнала где он?! Царица удрученно покачала головой: — скорее всего где-то во внутренних покоях дворца. — Всяко лучше чем в сырой темнице, — выдохнула богиня, прижав бледные руки к груди, где трепыхалось её бедное сердце. — Нефтида, пожалуй это последний шанс получить согласие верховного жреца на брачный союз с его дочерью. Божественная супруга бесцеремонно возвестила это, тоном не требующим возражений, глядя в кроткие глаза юной богини Под взглядом ярчайшей лазури ничуть не скрывались ядовитые желания, что одолевали властолюбивую душу. Увы! В этом алчном мире без ущерба нравственному достоинству божественной сути, достигнуть какого либо влияния и почестей не представлялось возможным. И грандиознейшие планы, были невыполнимы, без благосклонности высшей касты, народа и богов. Тогда когда казалось бы окончились трудные времена и забрезжила слабая надежда на укрепление положения, тревожные вести, предвещавшие ожидание неизбежной утраты, в миг лишили покоя царственное сердце и душу. Тяжелые думы сгущались в голове повелительницы Магии, словно свинцовые тучи, ведь Сет являлся неотъемлемой частью семьи, за высокое положение и блага которой она так боролась. Исида всегда высоко ценила врожденную прямоту и неподкупное прямодушие младшего брата. Чувствуя божественную силу его, до дерзновения упрямой души, покровительница священных вод, хорошо понимала, что можно на него положиться, вернее чем на кого-либо, ибо не могло быть от брата обмана и лживого предательства. Молодая богиня видела в нем могущественное оружие для воплощения всех задуманных возможностей ибо юноша всегда разделял её убеждения в божественной неприкосновенности представителя воли высших богов на земле. Опустив голову Нефтида медлила, отчего терпение царицы и вовсе иссякло, — на то ещё есть время, — наконец произнесла юная дева, едва заметно поджав губы да пожав плечами, отведя в сторону взгляд. — Жаждешь кровавой казни на площади?! — вспылила царица, сверкнув своим взглядом цвета дивной лазури, — Сет в шаге от ереси, и не далеко за те дерзновения понести наказание! — негодуя восклицала она, ибо была в замешательстве и действительно не понимала отчего строптивый сумасброд вдруг решил действовать наперекор предписанным правилам, — Что вообще вдруг в его буйную голову вдарило? Неужто он возжелал трон и хочет царской власти? — Он никогда не говорил об этом! — воскликнула богиня Гармонии и сердце ее сжалось от боли, — С вновь наступившей жарой всех обуяло безумие, думаю, он просто поддался манящей беспечности, навеянной необузданной юношеской удалью, — глубоко вздохнув, умерив дыхание, протянула она в раздумье. — Как бы царские советники не угялядели измены в его необдуманной глупости, — вскинув голову, злобно усмехнулась царица. Тем временем две полунагие рабыни, прикрытые только небольшой полоской полупрозрачной ткани, крепившейся к тонкой цепочке, опоясывающей талию, словно проворные тени бросились служить своей госпоже, что медленно поднялась из ароматных вод. Они отерли от влаги и умащали маслами стройное тело, более похожее на фигуру из безжизненного кусочка лунного камня. И быть может, так распорядился падающий свет горящих светильников, но в ловких темных руках, в цвет эбенового дерева, что легко скользили по бледной коже, сестрица казалась неживым изваянием. Лишь аккуратная грудь, что часто вздымалась указывала обратное. Юная богиня на удивление спокойно выдержала твердый взор владычицы, не подав виду обуявших душевных волнений, чуть позже всё же отведя кроткий взгляд, преисполненный печали и сожаления. Исида была уверена в неспособности Сета преследовать свои личные выгоды ибо брат, более привыкший действовать чем мыслить, был особо подвержен чужому влиянию, в особенности, если несло его разрушительной силой Сехмет. Но всякий раз когда юноша, пусть и непреднамеренно, выходил из повиновения, душа царственной супруги вскипала негодованием… Стало весьма очевидным — без усмирения проявленного дерзкого своеволия никак не сделать своенравную бестолочь послушным орудием, что добыло бы ей трон Нижнего Египта. При одной только мысли, о том что Сет может ускользнуть и приносить пользу кому то иному царицу бросало в дрожь. Но жалкие попытки приблизить младшего брата к себе, лишь говорили об откровенном незнании его страстного сердца и буйной души. Будучи мудрой царицей, владельца живительных вод решилась подступиться издалека. Опасаясь, что заносчивый родственничек взбрыкнет, растоптав хрупкие стены однажды уже пошатнувшейся преданности, царственная супруга задумала на удивление изысканный способ порабощения. Подчинение исподволь, через нежные руки набожной сестры, на которые она без труда могла бы влиять. Исида незамедлительно ухватилась за предоставленный шанс и баланс удержания гармонии водрузился на хрупкие плечи белокурой богини, как вдруг неожиданно появился ещё один идиальный шанс, прикрыть благородством по спасению заблудшей юношеской души свои откровенно личные мотивы, а заодно и укрепить связи с высшей кастой нерушимыми узами брака. — Для единственной дочери жреца, что весьма скромна и набожна, а главное, почитает отца и блюдет добродетель, наш взбалмошный брат — ужасная партия! Нефтида снова опустила глаза, качая головой в тяжком раздумье, она всё никак не могла понять, что сейчас тяготит её сердце, что так часто билось, с каждым новым мгновением полнясь истинным ужасом. — Богатый откуп и плодородные земли сделают выбор святителя более благосклонным к сыну богов, — усмехнулась Исида. — Что если жрец захочет видеть дочь подле Сета только главной женою, что тогда?! — в отчаянии воскликнула богиня, слегка пошатнувшись. — Пади в ноги отца и он завершит всё своими руками, причём наилучшим образом, — улыбнувшись, беспечно отмахнулась царица. Однако что-то переменилось в её благородном лице и взгляд стал холодным, точно покинули его тепло и участие. Одарив слабой улыбкой, словно обменявшись молчаливым прощанием, царица величественно двинулась к выходу. Оглядывая горделивый стан старшей сестры, богиня Гармонии робела облечь в слова свои доводы, но её нежное сердце более не сомневалось: Исида давно задумала сдержать буйный нрав неугодного братца, сослав в самое глухое и отдаленное место, где бы она смогла приглядывать за ним с пущим рвением. Сейчас это стало возможно с помощью благородных рук жреца...