Один из девяти

На светлеющем покрывале небес плавно сходило серебро мерцающих звёзд, и на тихом ночном небосводе робко расцветали нежные краски ранней зари. Предрассветный миг ещё гнал прочь туманную пелену, открывая взору растянувшиеся тени корчащихся фигур. Перед владыкой Верхнего Египта рисовалась страшная картина расправы над скверными предателями, то не вызывало в нём ни одобрения, ни сожаления… Взгляд фараона блуждал, следуя за туманной дымкой, что поднималась от Нильских вод, растворяясь между пилонами дворца и полными величия силуэтами храмов. Ибо желанное, а вместе с тем ненавистное зрелище, не принесло покоя душе повелителя, и сердце его тревожно билось, пребывая в смятении. Однако воля владыки показательно должна быть несокрушимее, чем твёрдый гранит ибо учит людей не преступление, а наказание которое за ним и последует. Под короткие хриплые возгласы, не похожие на человеческие, испускали свой последний вздох осужденные. Прикрывшись божественной отрешенностью, царственная супруга в похолодевшем сердце своем, заглушала взыгравшие было чувства к людской жалости и тешила разум справедливостью сотворившегося злодеяния. В то время как супруг её был спокоен, словно в безветрии водная гладь, горьким ядом полнилось сердце царицы. За это утро Осирис не обмолвился с ней ни единым словом. И вот уже несколько дней к ряду, ничуть не скрывая близости с другими девицами, повелитель не делил ложе с главной женою, что и задевало самолюбие и гордость Исиды, тягостными терзаниями неведомой ранее ревности. Не удостоив и взглядом, царственный первенец неспешно поднялся, его резное кресло тут же откликнулось протяжным скрипом. Заслышав то, царица чуть повела головой, отчего всколыхнулось богатое её убранство, сверкнув переливом каменьев и отозвавшись мягким звучанием золота. Под пронзительные вопли, переходящие в заунывные завывания, разрывающие сокровенную утреннюю тишину и ночное спокойствие, величественная фигура владыки Верхнего Египта, возвышаясь среди свой свиты, неторопливо покидала помост. Исида не оставила площадь сразу вслед за супругом, она терпеливо помышляла об отдыхе, равнодушно рассматривая редеющие строи солдат. Стояла немыслимая духота, перенасыщенная неистовым жаром, идущим с небес, что мешался с отвратительной примесью острого запаха крови. Пока лилось нежное злато рассвета, душераздирающие стенания, что заглушали собой хриплые вздохи и болезненные стоны, сменялись рваными, прерывистыми всхлипами, стенающих женщин, что в слезах припадали к истерзанным телам, мазали лицо своё грязью и рвали на себе волосы, посыпая их пеплом. Стеная, они обращали взгляд к бескрайнему лазурному полотну, на котором сияло око величества Ра, словно смог бы огонь небесный, прервать мучения бледных нагих фигур, застывших в оковах глубокого изувечия. Опаляя жарким дыханием, всё выше поднималось роскошное золотое светило, заливая земли Египта золотистым сиянием. Однако всем своим естеством богиня Магии ощущала не жар золотистых лучей, а пробивающий холод царившей печали. Не разделяя всеобщей скорби, Исида направилась в покои дворца, как вдруг её острый взгляд привлек тонкий стан в некогда белоснежных одеждах. Пока расступалось царское окружение, на горделивом лице царицы сгущались тёмные краски тревожного волнения ибо фигура в белом, действительно оказалась дочерью верховного жреца. Даже измученную рыданьем, с глазами, воспаленными от долгих слёз, и проступающими пятнами на припухшем лице, её можно было назвать красавицей, но никак не счастливой невестой. Исида конечно осознавала — Сет не будет ласков, для того чтобы дочь жреца была счастлива, ибо своенравное сердце младшего брата безжалостно как мёртвые пески в безжизненной пустыне. Однако предстоящий брак, словно самый дорогой самоцвет, тщательно подобранный в богатый перстень, сможет удовлетворить стороны прочными связями, богатством и титулами. — Будущей супруге бога не место среди неправедных, — возвестила царица, оглядывая рыдающую с головы до ног. Стоя на коленях, Тбуи подняла голову. Глаза её были до того заплаканы, что сверкали точно у безумной, будто бы в них угасала всякая страсть к жизни. По нежным щекам, против воли высокородной девицы, катились крупные капли, а плечи жалобно содрогались и пробирала девушку дрожь. — Милостивая госпожа, — пытаясь унять рыданья, кротко вымолвила юная дева, потупив свой потерянный взгляд, да прижимая к груди дрожащие руки, — где же место несчастной душе, что в одночасье прокляли сами боги?! — Боги одарили тебя милостью! — зло вспыхнула государыня. — О, я, несчастная, ибо милость богов обернулась болью страдания! — бездумно качая головой, пролепетала девица… Новым потоком хлынули её горькие слёзы. Жалобно всхлипывая, она в отчаянии бросилась к ногам царской супруги, да верно в силу воспитания не посмела прикоснуться к богатым одеждам царицы, что были умело исшиты золотыми нитями и драгоценным жемчугом. Девушка припала к грязной земле, предавшись слезам. — В чем же твоё несчастье? — пренебрежительно отступив, процедила Исида. — Вам, госпожа, верно неведомо, но мой названный брат вовсе не был мятежником! Он беззаветно служил в рядах священной армии, за что и принёс свои глаза на алтарь! — В самом деле?! — удивилась царица. На мгновение Исида застыла, медленно скользя взглядом по окровавленному помосту, где за ужасные прегрешения понесли наказание, посмевшие пойти против власти, что принадлежит самому фараону. Оседающий пепел, серебрился в нежных лучах, словно драгоценная жемчужная россыпь, укутывая коченевшие тела, на которых смерть в это утро оставила холодное своё дыхание. Безграничные небеса светлели и играло солнце своим дивным окрасом! В той возродившейся утренней красоте нашлось горькое упущение, для тех кому не суждено было встретить этот рассвет. Почему то сейчас, когда разносился смердящий запах плоти, изъявление высочайшей воли благоверного супруга, представилось в совершенно ином виде. В памяти царицы невольно всплыли слова оракула: " За один только раз, по его прихоти будут искалечены и убиты сто лучших воинов!» Но мелькнувшие разумные мысли не успели разрастись в благоразумном мозгу, ослепленном любовью, да и не желала царственная супруга убеждаться в суровой жестокости. Исида боялась только того, что сердце её господина, её великой любви, повелителя всей её сути, однажды от неё отвернётся… Несколько мгновений молодая богиня, пораженная горем чужого страдания, оставалась в смятении, а дочь жреца, в слезах, — перед ней на коленях. — О, величественная богиня, божественная супруга его святейшества, повелителя всего в мире живых! Вам, как и ему, принадлежат наши жалкие жизни, молю, позвольте грешной душе стать вашей жрицей! Ибо согласие принадлежать тому, кого не люблю, я даю только ради отца! Только ради всеобщего его уважения, я соберу своё разбитое несчастием сердце, что сейчас разрывает от боли, и возложу у ног ненавистного бога. Искренние слезы неискушенной красавицы будили тревогу в холодном царственном сердце. И чем дольше Исида смотрела, тем больше поражалась ощущениям заполнявшей её пустоты от того незримого горя. Однако вскоре в лазуритовом блеске глаз царицы взыграло лишь жестокое лукавство, и жарким мольбам девицы вторил лишь ветерок, что разносил скверный запах истерзанной человеческой плоти и приводил в движение серые ленточки дыма… Томясь в ожидании, Сет изнемогал от тишины, неведомо сколько длившейся. Мгновения покоя сменялись часами и каждая минута сжимала сердце леденящей душу тревогой. Прежде чем послышалась тяжёлая поступь дворцовой стражи, и две могучие фигуры с суровыми лицами, в молчании провели неведомым ранее путем в просторную залу. И также молчаливо застыли, оставшись у дверей. Огни редко горящих факелов бросали свои жарко-красные отблески на замысловатые украшения покоев. Размытые их блики рисовали свои узоры, теряясь под сводами, что опирались на массивные колонны. Сдерживая отчаянное биение беспокойного сердца, юноша улавливал очертания стола и кухонной утвари, плененной полумраком. Золотистый свет трепыхавшегося огня, скользил по резным узорам, то прячась в углублениях, то дерзко сияя на ребрах, особенно буйно раскрывая великолепие трона владыки. Завидев вошедшего, фараон резко поднялся со своего места и дрогнувший огонёк, словно пролил свет на крепкую, величественную его фигуру. Он спешно подошёл к юноше, что застыл в дверях, преисполнившись дурного волнения. — О, Сет, — улыбнувшись, выдохнул Осирис, припав на колени да бросившись обнимать стройные ноги мальчишки. — Я безумно рад тебя видеть, брат, — прошептал фараон, вжавшись лицом в бедро юноши. Жаркое солнце не опалило его нежную кожу и не тронуло соблазнительной мраморной бледности. От одного только взгляда на эту молочную белизну в сердце Осириса снова пробудился страстный огонь желания, заставивший владыку оглаживать манящее тело. Пышные губы Сета тут же искривились и едва заметно задрожали в отчаянном страхе, но остались стиснуты. Нравные брови были сведены в суровости, когда он невозмутимо глядел в глубокий омут завороженных глаз его святейшества. — Боюсь, той радости не разделяют жрецы, что держат твой трон… — Моя широкая спина — самый надёжный щит для тех кто мне служит, — поднявшись, ответил владыка. В его глазах блестел дрожащий огонь и глубокие воды стали будто бы чёрными, отчего Сету и вовсе сделалось не по себе. Не отводя искрящийся взгляд, царственный первенец запустил сильные пальцы в шелковистые волосы, притягивая мальчишку к себе. Не мешкая, повелитель впился в манящую мякоть соблазнительных губ жадным, грубым поцелуем. Аккуратная ладонь тут же уперлась в широкую грудь владыки и юноша сумел отвернуть лицо, резко прервав страстные лобзания. — Не по нраву мне, что должен быть на особом счету слуга твой, — грубо бросил Сет, одарив холодным надменным взглядом. Осирис усмехнулся, мягко прикоснувшись к окровавленной полосе, что цвела на бледной скуле брата, тот поворотил лицо и от широкой ладони. В горящем огне свирепого взгляда читалась сила, неподвластная повелителю Верхнего Египта. Словно в карминовых глазах, обрамленных густыми ресницами, хранилось неистовое пламя, сжигающее страстью сердце и разум Осириса. — Восстанови моё доброе имя! Служи — тогда и сойдут с рук твои дерзновения, — приглашая к столу, ответил повелитель жизни. Усаживаясь, царственный первенец не пожелал сдержать улыбку, озарявшую величественное лицо. Тут же из полумрака, что окутывал трон, возник безмолвный прислужник. Быстро наполнив чаши сладким вином, он снова скрылся во тьме, оставаясь в ней тенью. Сет зло вскинул голову, чтобы смахнуть яркие пряди, потревоженные властной рукой фараона. За все это время выражение холодной враждебности не покидало его лица, однако он припал к питью губами, осушив чашу в несколько глотков. Искры огня раскрывая во всей красе, озаряли мраморную белизну его кожи и роскошные волны в цвет червонного золота, что обрамляли нежное личико. Недовольно оглядывая царскую роскошь застолья, Сет приметил на столе документ и тут же бросил вопрошающий взгляд на владыку. Фараон сидел развалившись на троне, и лицо его озаряла ухмылка. Полумрак подчеркивал рельеф тугих мышц, а драгоценные, крупные камни в золоте мерцали на нём, придавая величия. Если и было волнение, оно тонуло в потоках сладостного вина, что пил повелитель. Мрачными тенями молодые рабы и рабыни, с чуть прикрытыми прелестями, кинулись подавать дивные кушанья, что пылали жаром. В руках вошедшие слуги несли огромные серебряные подносы с изысканными, деликатесами. Возлежали на них; и мясо священного иуа, и целиковые тушки бекасов, и жирные утки нескольких видов, и мясо диких газелей, и пышные хлеба, выпеченные в разнообразной форме, и замысловато уложенные фрукты, орехи и медовые сладости. Да всего такое количество, что несколько особенно крупных, внесённых подносов уставили на небольшие резные столики, которые находились неподалёку. Пока уставлялись на стол в разнообразных кувшинах кошерные вина, да изыски всякие, держащие в себе; нежные паштеты, языки, томленые в молоке говяжьи вырезки, жареные журавли, утиные тушки в инжире и голуби, набитые полбой, да различными овощами, юноша силился разглядеть написанное. Поджав губы, он пытался удержать воспылавшие гнев и ярость, как наконец, с замиранием сердца поднял встревоженный взгляд на старшего брата. — Разве то, смертный приговор?! — завидев то волнительное смятение, поинтересовался Осирис. Выражение царственного лица оставалось внешне бесстрастным, но от взгляда словно веяло холодом. Лукавая полуулыбка не отпускала губ его святейшества, даже когда он размеренно приступил к трапезе, подкрепляя её вином чаще чем соусом и приправами. Голод, что давно крутил пустой желудок юноши не дал переступить тонкой грани дозволенной дерзости. А поданый свиной язык, в окружении свежей зелени и отварных овощей, заставил юное божество на время умолкнуть, оставив владыку без колкого ответа. Прошло несколько мгновений в затянувшемся молчании, прежде чем Осирис поднял свою тяжёлую чашу, что сверкнула в огнях самоцветами: — За тебя, — многозначительно молвил царственный первенец. При том тёмный взгляд глубоких вод выжидающе замер на удивленном лице младшего брата. — Глупо надеяться, что благочестивые жрецы не посмеют влезть в семейные узы, раз сам фараон вступился за своего брата! — закатив глаза, фыркнул спесивый родственничек. — Мой, маленький Сет — ты жаркое пламя, в кромешной тьме, что меня окружает, и я нашёл способ тебя уберечь! — Да не уж то обрёл силы богов, коей хватит заглушить праведное мнение наивысшей коллегии?! — предавшись манящей беспечности, тихо рассмеялся младший сын величества Геба и Нут, — Что сделаешь с тем, что по меньшей мере сотня солдат видела меня во главе святотатства?! — Не волнуйся брат, они ничего никому не расскажут! — легко улыбаясь, ответил присветлейший владыка, потянувшись к чаше, да мимолетно кивнув на блюда, покоящиеся на столиках. Сет обернулся в полоборота, щурясь да вглядываясь сквозь полумрак. С особым вниманием вперившись взглядом, он наконец рассмотрел, что держали на себе серебряные подносы. На мгновение, робкий свет огня высветил из полумрака не аппетитные кушанья и дивные яства, а отнятые у солдат языки и глаза, все ещё влажные и окровавленные, в которых застыл сам ужас прежде чем жизнь навеки покинула их. Самодовольная улыбка тут же слетела с надменного лица, оставляя юношу в абсолютном смятении. От досады и омерзения все тело наполнилось дрожью и пробила волна ледяного страха. Занявшийся нежный румянец стремительно покидал юное личико, делая его мертвенно бледным. — Ты убил их… безвинных и праведных?! — одними вмиг иссохшимися губами сипло вымолвил Сет. — Не поступи я так — мой оклеветанный брат сейчас был бы в изгнании, страдая в тяжких муках лишения. Фараон сохранял полное спокойствие и даже голос его звучал безучастно, словно и не было в нём даже нот сочувствия и сожаления. Будто и правда чуждо владыке всякое сострадание. От спокойного тона его святейшества, такого звучного и глубокого, лишь крепче прошиб юношу холод. С каким то глухим и скрипучим всхлипом выбило из лёгких воздух и горло точно ожгло подступающей желчью. В ту же минуту высокая фигура владыки поднялась со своего трона, величественно приближаясь к юному божеству. — Открой своё сердце Сет, и покровительство моё будет слепо и всепоглощающе. Его низкий голос был по-прежнему спокоен и тих, но какая-то превеликая сила словно отбивала каждое слово особой жестокостью. Вздрогнув и затаив дыхание, Сет ощутил властное прикосновение руки государя. Превозмогая безмерно-жгучую, подступившую тошноту, младший сын богов отбил то касание, и поднял горящий яростью взгляд на владыку: — Не жажду я ни наград, ни наживы… Но слова прервались оглушительным звоном, то заставило юношу вздрогнуть ибо в порыве неистовства фараон сбросил посуду на каменный пол. Тёплая улыбка тут же сошла с лица Осириса, сменившись приходящей к нему в ярости суровой жестокостью. Оказавшись под тяжёлым, глубоким взором владыки, где вовсе не читалось эмоций, Сет словно окаменел, не в силах пошевелиться, точно что-то голодное и злое вонзило свои острые зубы в нежное сердце, что ещё билось, обьятое пробирающим до костей лютым ужасом. Отвращение издирало душу бешенным зверем, а на перепуганном лице сгущалась волнительная тревога. Юноша в ужасе раскрыл глаза. Прикусывая губу, он силился сделать вздох, но будто бы сил не хватало. Из карминовых, вмиг увлажнившихся глаз, по бледным щекам невольно покатились искрящиеся капли. Вся взыгравшая на царском лице ярость, стихла в одно мгновение: — Выведи свой картуш, Сет, — холодно произнес божий первенец, бросив короткий взгляд на упавший папирус, потом обратно на брата, — или отужинаешь нежной печенью возлюбленной нашей сестры. С каждым произнесенным словом Осириса сердце юноши часто билось, наполняясь истинным страхом. Незримой силой сковало гибкое тело, а разрастающийся трепет пронизывал все его жилы, лишая возможности двигаться. Жгучая боль, охватившая горло, лишала голоса, и дар речи оставил мальчишку. Фараон не торопясь опустился перед ним на колени, верно наслаждаясь покорным молчанием. Блики огня, мерцая очерчивали изящный силуэт вожделенного божества, отражая жемчужным сиянием. Но даже во тьме, на прекрасной, изнеженной коже резко выделялась кровавая рана, оставленная острой сталью греческого кинжала. Кончиками пальцев Осирис осторожно коснулся глубокой полосы, устремив в самую суть божества бездушный и пустой взгляд. Словно искрящиеся на солнце полноводные воды в нём, обратились глубоким омутом, сделав их ледяными и чёрными. Рука владыки была такой же холодной, но у юноши не было сил ни отпрянуть, ни пошелохнуться. Порез начал затягиваться, выцветая в тонкую бледно-розовую полоску, что бесследно таяла, как и обуявшая тело оторопь. Хоть глаза, пленённые слезами да полумраком и уловили в подвернувшейся серебряной глади упавшей посудины лишь мертвенную бледность, ощущения и вовсе лишили спокойствия разум юного божества. Как только очнулся он от оцепенения, свершившееся исцеление открылось страшным откровением в сердце Сета. Во влажных карминовых глазах застыли горячие слезы бессилия. — Пусти меня, пусти! — резко сорвавшись с кресла, да горячо отбиваясь, отчаянно воскликнул Сет. Но ноги будто бы подкосились и он рухнул в крепкие объятия старшего брата. Сквозь неописуемую душевную боль, что жгла душу неукротимым пламенем, содрогаясь в неистовом гневе, непреклонный бог отчаянно рвался, оказывая всяческое сопротивление. В своей бунтующей непокорности он был на удивление прекрасен! Молодая грудь его часто вздымалась, перекрывая сбившееся дыхание бешеным сердечным биением. Его аромат струился сладостным жаром, а голос дрожал в боли и ярости. Полубезумный, огненный взгляд был ещё полон меркнувшей дикой надменностью, когда подавляя в себе неистовое плотское влечение, что бушевало словно водоворот безудержных вод, Осирис прижимал к себе извивающееся хрупкое тело. Его сильные руки собственнически прижимали к себе беснующегося родственника ибо немыслимо хотелось ощущать полное единение, словно брат и есть свет в кромешной тьме его божественной души. Пытаясь унять гневливое пламя, охватившее разум возлюбленного, фараон обжигал разгоряченным дыханием, стискивая до синяков, сжимая так, что на мускулистых руках выступали жилы. Повелитель жизни не ослаблял своей хватки пока не пришло к брату заветное смирение, от которого растекалась по крепкому телу божественного первенца блаженная дрожь, заставляющая трепетать изнутри. Отчаяние затмило разум и бессилие наконец овладело телом. Утыкая заплаканное лицо в широкую грудь фараона, юноша содрогаясь рыдал, покорно позволяя себя касаться. Кошмар страшного откровения всё не покидал взволнованное юное сердце, а горячие слезы никак не могли просохнуть. Насилу посмотрев в глаза владыки, Сет тут же отвёл безумно распахнутый взгляд: — Как давно в твоём сердце не стало света?! — задыхаясь, будто бы от нехватки воздуха, наконец тихо вымолвил он. — С тех пор как наполнило его горячей любовью к тебе, — улыбнувшись краем губ, нежно ответил владыка. Осирис ласково обхватил ладонями юное личико изнуренного бессилием юноши, заботливо вытирая мокрые дорожки от слез большими пальцами. Пребывая в беспомощной растерянности, младший брат не отпрянул, лишь злобно взглянул помутнённым взглядом, но то лишь дало понять, что рассудок его не оставил. — Клянусь, тебе брат, моей любви хватит на нас обоих, — прошептал фараон целуя.