Один из девяти

Миновав пролёты тихого коридора, Тбуи остановилась, тяжко дыша. Покуда спутником было лишь эхо, разлетающееся от спешных шагов, она гнала прочь скверные мысли, сейчас же они обуяли весь её взволнованный разум.

Ныне выдался светлый день с удивительно лучезарной погодой, но дочь жреца пробирала дрожь, словно от лютого холода. Резкий выдох сорвался с губ и страх пробил до мурашек, едва переступила девица порог. Янтарный свет, заливавший покои терялся в густых клубах ароматного дыма, что точно пеленою укрывал от взгляда яркое зарево раннего вечера. Её взгляд невольно устремился на не прибранную широкую кровать с балдахином; лёгкие завесы которой были частично распахнуты, приоткрывая смятое безобразие, оставленное любовными утехами. Смутившись, вошедшая дева, опустила глаза и отдала низкий поклон, застыв покорной и бледной тенью. — Щедрая госпожа была так добра, что пожаловала Вам лучшего вина, — дрожащим голосом молвила Тбуи, осмелясь приблизиться к невысокому столику, чтобы поставить принесенный изящный кувшин. — Верно теперь оно потеряло свой вкус, — капризно произнес голос, с тем настроением, что было на грани холодной враждебности. Как и подобает хорошо воспитанной девице, она благосклонно выслушала ту колкость. Непримеримый настрой его чувствовался издалека, но случившийся откровенный разговор с молодой богиней Гармонии, в котором излились тревоги сердец, всколыхнул душевные переживания, придав Тбуи смелости войти в покои ненавистного бога. Будущий супруг полулежал на небольшом ложе, покрытом добротной шкурой чёрной пантеры. Такого же цвета длиннотелое животное из своры гончих, что сопроводжали охоту, возлежало у ног господина, примастив своё поджарое туловище. Сет обладал невероятным сочетанием оттенков. Их сочность играла сейчас на контрасте. Те яркие краски делали внешность её жениха более чем примечательной. Обманчиво мягкие и удивительно нежные черты божества приковали взгляд дочери верховного жреца, и она бесцеремонно посмела глядеть на него несколько безмолвных мгновений. Непринуждённо соприкоснувшись с длинной резной трубкой, манящие, спелые губы завораживающе - медленно выдыхали струю ароматного дыма. Благовония клубились, заполняя собой покои, укрывая от любопытного взгляда подтянутые мышцы красивого, крепкого тела, настолько прекрасно слаженного, что оно казалось мягким и гладким на ощупь. Белокожий, но оттенок и бархатистость иная, не как у доброй богини, ставшей Тбуи близкой подругой. Блики червонного золота играли на волнах расплавленной меди, что лилась чуть касаясь ряда ровных пластин золотого оплечья. В больших карминовых глазах дико пылало жаркое пламя. Однако надменный взгляд леденил душу, пробивал тело до дрожи, заставляя праведное сердце сжиматься от благоговейного страха. Необузданная сила сквозила во всяком его ленивом движении. Во всем ощущалось божественное превосходство и чистая мощь, заключенная в этом изящном теле. Наверно, таким и должен быть истинный бог Войны и Песчанных бурь; неимоверно красивым и притягательным, но колким и грубым, злым и жестоким, кровожадным и беспощадным к своим врагам. На мгновение, красивое лицо божества показалось взволнованной девушке утомленным той пагубно-мерзкой забавой. Скользивший безынтересный взгляд давал понять насколько разум его был расслаблен одурманивающим вином и курениями. Благочестивая дева вздрогнула и боязливо подняла глаза, когда собака на неё заворчала. Неимоверный ужас крепче обнял её душу, когда сочные губы прекрасного бога разошлись в злобной ухмылке, обнажив небольшие клыки. Тут же вознесся его грубый смех и рассеялся в воздухе, оседая в душе благородной девицы колкими иглами. Лютый холод и обуявший страх пронизывали до костей, когда он смеялся. Его белоснежные аккуратные пальцы ласкали лоснивуюся шерстку рычащего животного, что вероятно, была очень гладкой. Пока он мягко водил ладонью по блестящей шерсти глупая псина, на радостях тыкалась носом в его изящную щиколотку. Видимо её неуклюжие касания и вызвали улыбку к коей примешалась беззаботная ребяческая веселость, с которой дети обычно глядят на что-то диковенное. Во мгновение Тбуи обуяла злая досада, ибо ей навсегда предназначались лишь злоба или же холодные, колкие взгляды. А животному, открылась та не принужденная и добрая улыбка, что вспыхнула, озарив ярче лучей самого величества Ра. В дымном плену, зачарованная красотой сына богов, она не сразу приметила, как измучено это прекрасное тело следами неуемной похоти. Угасающее дневное светило, преисполнилось в силе своего золотого сияния, и озаряло изящную форму божественного создания с ног до головы, бесстыдно проявляя каждое порочное пятно на его коже. Из-за нежной белизны более отчётливо виднелись зловещие раны, расплывшиеся в гадкой своей непристойности, и теперь постыдно омрачавшие собой божественный облик. Искусанные, не подабающе припухшие губы казались на уставшем лице вызывающе яркими. Увиденные следы извращенной любви отяготили чистое сердце: " Так вот значит какая у него «охота»! — задыхаясь от привеликой обиды отметила благородная дева, — так грубо отказывать в аудиенции госпоже, заставляя её трепетную душу страдать от боли, чтобы позволять бесстыжим распутницам, до омерзительных ран ласкать свое тело! " Побледневшее лицо прекрасной красавицы, всё ещё не оправившееся от раболепного страха, исказилось выражением смятения и замешательства. — Меня Вы ненавидете за сан моего отца, но с ней вы одной крови, отчего же тогда так жестоки? Отчего так не добры к её нежному сердцу? — вспыхнула Тбуи, уставившись взглядом полным огорченного возмущения. Тепло и радость простейшего удовольствия сошли с лица божьего сына, сменяясь напускным равнодушием. В молчании, он одарил великолепной высокомерной улыбкой, что ещё большей обидой задела благородную душу. — Если Вы, как и другие мужчины, предпочитаете легкодоступных женщин, что за золотые перстни готовы дарить свое грешное тело. Если благоволите не скромным и чистым, превознося тех кто без зазрения совести посещают опочивальни, зачем пообещали, что она будет вашей первой и единственной женщиной?! — С каких пор хранительнице кадильницы дозволено порицать богов?! — бросил Сет, усмехаясь. В тоже мгновение, сжигая мимолётную задумчивость, в его помутненном от чрезмерного возлияния взгляде, взметнулись жаркие искры, словно всколыхнулись угасавшие угли в жаровне, разойдясь в дикое пламя всепоглощающего огня. Он усмехался… С неудержимой силой горькие слёзы хлынули из её глаз. В глубоком изумлении Тбуи уже не могла ясно мыслить. В глазах целомурденной девы горел огонь ненавистного отвращения! От тона сквозившего холодной иронией, она вся затряслась, не в силах говорить спокойно: — Вы весьма вероломны, мой господин, ибо пока Вы проводите ночи, предаваясь непристойной страсти, ранимая душа добродетельной богини, полная страха и боли одиночества утопает в горестных слезах обидного унижения! — Я не желаю слушать как ты безрассудно мелешь языком! На несколько мгновений упоение чужой злобой даже затмило холодное отчуждение на его красивом лице: — Пошла вон…— небрежно добавил он. Сложив чувственные губы со следами разврата в подобие прескверной улыбки, распутный военочальник приложил к ним резную трубку из цельной слоновой кости. Казалось бы от души наслаждаясь, он с упоением выдыхал благовонный дым, что на выходе распускался клубами. — Не смейте говорить, буд-то бы Вы оскорбились ибо более всего пугает не то что, я — дочь верховного жреца и невинная девушка, вынуждена принести свою добродетель на алтарь похоти столь жестокого бога, а то, что Вы даже не устыдитесь за свои деяния перед истиной покровительницей непорочной чистой любви, богиней Мира и Гармонии! На том душевном сокрушении, в слезах, она наконец удалилась… Покуда Сет с пущим упоением пустился к чрезмерным возлияниям вином и воскурениям одурманивающими благовониями, благочестивый фараон выполнял обязанности повелителя страны, обеспечивая тем самым благополучие всего зримого мира. После того, как крупинки опиума помогли познать сладострастный жар буйной натуры столь вожделенного божества, воспоминания страстной ночи поднимали в душе властелина доселе невиданные чувства. Лёгкая улыбка теплилась в уголке его губ, ибо он доподлинно знал, что лишь с ним одним останется сие откровение! Воочию узрев, и наконец вкусив плод собственных грёз, очищенный и окуренный, он восседал в тронном зале, принимая иноземную депутацию. Беспечно откинувшись на высокую спинку резного трона, Осирис ощутил всю мощь страстных касаний своего возлюбленного. Столь расслабленная поза дала прочувствать весь масштаб и глубину истерзанной плоти, ибо предавшись страсти, никто особенно не беспокоился о бренном теле. Ничуть не скрывая полные жизненной силы крепкие мускулы молодого фараона, шитый золотом плащ прикрывал собою глубокие следы, что исполосовали широкую спину. Осирису, как богу, дарующему жизнь, по силами было избавиться от стыдных следов и всяческих нежелательных последствий, но он оставил их, отнесясь с необычайным трепетом, точно в пылу агонии брат запечатлел не похотливый жар, а удивительный дар. Совершив омовение розовой водой в золоченой ванне, тело его святейшества было умащено ароматными маслами. Он демонстрировал стыдные следы с гордостью победителя, взявшего город без долгой осады. К тому же немес, увенчанный золотым ободом со священным уреем, ниспускающийся на плечи длинными боковыми фалдами, не плохо скрывал последствия ночного соития. Гнусные следы на губах прикрывала краска, однако даже молетная улыбка отдавала лёгкими покалываниями, напоминая о довольно острых клыках младшего брата и взыгравшей в нем от дурмана страсти. Божественный первенец был прекрасен в своём величии. В глубоких глазах его, подведенных удлинёнными стрелками чёрной сурьмы, плескалось счастье, а смесь тёртого малахита и свинца, покрывавшая веки более выразительно подчеркивала искрящийся взгляд. Слова посла, что находился у ног богоравного властелина, касались божественых ушей, но не доходили до разума господина, пробуждающего радость в сердцах своих подданных, ибо не отрезвился ещё фараон от любовного опьянения и мысли владыки витали в мечтательных грёзах. Порождая ту загадочную полуулыбку, рисовали в его воображении заманчивые перспективы, отнюдь не воодушевленные речи сановников. Благо пошлые мысли пожирала бездонная глубина его глаз. К тому же бог Возрождения преумело скрывал свои помысли не явив ни в лике своём, ни в жестах ни малейшего их отражения. Под рассказы о необыкновенном злаке, что был более плодоносен, чем египетская пшеница водрузились на ступени у трона изукрашенные искуссной живописью ларцы, с необыкновенной посудой. В одном была утварь из чудесным образом обожженой глины, что просвечивала лучи величества Ра и звенела точно металл! В другом — совершенно потрясающие чаши с уникальной росписью и золочением. Множество других диковинок хранили в себе оставшиеся сундучки: от причудливо- пузатых чайничков, до ароматных засушенных листьев и ягод. Безусловно, прелестный фарфор приковывал взгляды, но для влюблённого сердца владыки Сет останется самым прекрасным и самым дорогим украшением его коллекций, навсегда… Стоило в нежном трепете подумать о брате, как с губ сорвался сокровенный вздох, точь-в-точь как в день долгожданной встречи, когда сердце замерло от неописуемого восторга и Осирис отметил, что юная красота брата нисколько не утратилась. Черты лица и чудесная кожа гармонировали превосходно, удивительным образом сочетая необычайные краски. Сет был многим прекраснее злополучных лотосов, ибо даже самые очаровательные цветы, что существуют на свете завидовали бы его прелести! Перед глазами стояло, то изумительное молодое личико и ничто не умаляло его красоты; ни горечь терзавшей обиды, ни печаль душевных терзаний, что тяжким следом отразилась на горделивой надменности, ни жаркие слезы, что катились из карминовых глаз, подчеркивая обуявшее негодование. Сет — удивительная драгоценность, но не из золота и каменьев или же трепетного фарфора, он — драгоценность из плоти! Именно по этой причине, он — фараон Верхнего Египта, закутанный в темный невзрачный плащ, как вор алчно жаждущий наживы в сокровищнице, без единой толики проявления совести преодолевая преграды, в ночи, пробирался в покои младшего брата, молясь всем богам и уповая на расположения небесных светил лишь бы Сет был покорен всем его желаниям… Но те дни когда юноша оставался взбалмошным и нетронутым ребёнком безвозвратно ушли. Он познавал суровый мир, и все его недостатки проявлялись грубостью и презрительным гневом. Младший сын величества Геба и Нут оказался всклочным и недобрым. Порой его ядовитые речи и пламенный темперамент пуще огня прижигали в самом сердце владыки. Вспомнилось, как недавно, жалко звякнув, прямо у ног царственного первенца, приземлились подаренные послами фарфоровые чашечки с уникальной росписью. В то же мгновение искусная работа превратилась в груду хлама, канувшего в небытие. Но даже таким Сет был совершенным в неприступной своей красоте! Мрачная темнота глубины глаз владыки озарялась вспышкой жаркой жизни — этот неистовый огонь пробирал все его тело. Словом, ожившая мечта стала наконец достижимой, осязаемой и реалистичной! Из последних сил скрывая пламенную страсть, фараон жаждал заявить о своей любви, что с невероятной силой билась в его царственном сердце. Владыку слепо вело убеждение в том, что божественная сущность даёт право невзирать на все человеческие законы и существующие условности. Новое Солнце Египта неукоснительно веровал: буйной душе младшего брата предназначена свыше его разумная и хладнокровная суть. В покровительство Сету просто необходим его снисходительный нрав, более того Осирис всяко надеялся обуздать этот непреклонный характер. Иной раз, горделиво вскинув надменную голову, возлюбленный братец смотрел на Осириса, как на величайшее унижение в своей жизни, но и это владыка собирался искоренить. Полагая, будто бы строптивый родственничек нарочно испытывает нервы на прочность и изводит благодушное сердце его святейшества своими капризами, крепился, как и приличиствует фараону! В момент душевных несостыковок, по мере того как, рассудок его утихал от вскипающего негодования, сердце властелина оставалось в смиренном ожидании, и Осирис всячески старался угодить. Дабы снискать расположения столь требовательного объекта своего воздыхания, он позволял Сету «воевать» и с ним, даже перечить и отвечать грубыми колкостями, от которых больно ему самому. Фараону оставалось мечтать… Он грезил чтобы без ненужных слов и сопротивления брат действовал его пожеланиям… Когда дурман позволял сплетать тела воедино, и белоснежная кожа неистового божества загоралась сладким стыдом нежного румянца, Осирис с наслаждением глядел как в карминовом омуте за поволокой скрывался огонь пожирающей ненависти, тогда мир делался краше день ото дня! Эта весна занималась, и более не таила прохладу. Не сдерживая ласки своей, дневное светило щедро одаривало даже тенистые рощи. Однако жара не шла супротив благой радости царившей на землях Верхнего Египта, где запах свежего сочного луга смешался с неистовым жаром. Посылая свое благословение, на пиллонах дворца теперь развивались флаги войск его святейшества. Последний поход и буйный пыл нового главнокомандующего пробудил в верноподданных любовь к военному делу и поднял доблестный дух. Молодёжь более чем иным стала интересоваться оружием и боевыми искусствами. По истечению всего одного лунного месяца армия фараона увеличилась вдвое! По царскому двору беспечно слонялись солдаты, казалось они заполнили собой все дворцовые флигели и заняли все павильоны. В окрестностях же распологались полки, где беспрестанно проводились ученья, однако словно не ведая всякой усталости и днем и ночью вояки распевали разнузданные куплеты, смачивая горло крепким пивом. Одним из девяти самых почитаемых богов в Египте стал Сет. Примечательно, но в храмах его не было божественных статуй перед которыми по обыкновению воскурялись благовония и совершались жертвоприношения. Не было в них ни богатых убранств, ни чудных росписей, и не проводились там многочасовые молебные таинства. Те послабления исключительным образом подошлись по вкусу народу. Правда новые веяния столкнулись со стариковским упрямством коллегии жрецов. Причиной же в основном послужили большие перемены, происходящие в военных делах государства. Касательно армии, фараон полностью доверился брату, тот в свою очередь с пущей пылкостью принял милость его святейшества, объединив в себе должности; военочальника, главнокомандующего и даже верховного военного министра. Бог Войны и Песчанных бурь теперь председательствовал на всех военных советах: исключил из военных канцелярий жрецов и даже упразднил некоторые их должности. Собственной рукой он подписывал всю соответствующую документацию не исключая поставок для армии и связанных с этим жалоб на вымогательство, расточительство или же сопутствующие тому телесные увечья, даже лично присутствовал при доносах и допросах особо важных шпионов. Жрецам глядя на хозяйничанье молодого военачальника становилось дурно, ибо Сет выделял воинов, ориентируясь лишь на личные заслуги, проявленный героизм и неуемный пыл в бою. Родовитые семьи были теперь не в почёте. Множество именитых родов теряли всякую благосклонность. Словно силясь собрать войско свирепее которого ещё не было, воинственному богу было совершенно не важно умеет ли тот или иной претендент говорить красноречиво и образован ли он хотябы как смотритель книгохранилищ, главное чтобы носитель меча всегда был готов сражаться во славу фараона и в совершенстве овладел военным искусством. В считанные дни, знатных офицеров притеснила чернь новобранцев. Будучи главнокомандующим крутого нрава и незаурадного ума Сет пользовался исключительным своим положением. Ранее пьянствующие командиры или же те, кто был замечен в плохом обращении с солдатами, были отправлены восвояси без выплаты какого-либо довольствия. Места знатных вельмож занимали новые люди. При дворе уж много можно было встретить безродных, что точно псы готовые были служить своему господину. Сановники негодуя качали головой. По их мнению, младшим сыном богов, что ни в отрочестве, ни в юношестве своем не мог похвастаться благочестивыми делами, повелевала вовсе не пробудившаяся высокая добродетель, а обуявшая жажда завоевателя! Благочестивые отцы роптали и возмущались ибо подобно злющей голодной гиене, главенствующий сомнительными войсками вырывал из рук святой братии лакомые куски сладкой власти, не оставляя ни шансу на её удержание. Однако тёмная масса народная завываньям жрецов упрямо предпочитала бряцанье оружия. Пренебрегая просвящением, на которое Исида бросила все свои силы, большинство скинуло расшитые легкие одежды и последуя появившейся моде, обрядилось в военные кафтаны. Богине Магии слабо верилось, что стремления младшего братца имеют какой-то план или хотя бы цель к осуществлению которой он идет с тем непреодолимым упорством, что кстати сказать, качеством его было врожденным, как и присущее при том самодурство. Премного пороков было на его душе, но возглавляло их — тщеславие! Порой её царскую душу терзали странные чувства… Не раз она замечала сановников, ожидающих его святейшество, когда они с Сетом держали совет при закрытых дверях. Минуло пару дней, с того как с неподобающей непосредственностью свойственной капризному нраву, отклонилось решение согласованное ею с верховной коллегией. Папирусы те, что вернулись в руки царицы были порядком измяты и даже чем-то замараны, среди них и узрила она волосок удивительного оттенка. Документы из личных покоев владыки были у молодого военачальника, ибо ни одна смертная, в сношеньях с которыми Осирис был грешен, более не обладала такой шевелюрой. Оттого и настигли сердце царское скверные мысли. Властитель верно так и не удосужился их прочесть, иначе супруг не позволил бы такого решения и неуважения к документам. Как и она, возлюбленный муж был крайне разборчив и щепетилен с документацией. Вызывая восхищение её влюбленного сердца, царственный первенец всегда скурпулезно изучал содержимое, доселе не оставляя дела без внимания, в особенности требующие безотлогательного рассмотрения. Рождённые в один день, с разницей в несколько незначительных мгновений, они шли рука об руку, будучи друг для друга целой вселенной. Любое мановенье души откликалось сердечным чаянием. Они — одно целое, у которых с самой колыбели биения сердец в унисон, казалось и через расстояния на двоих было одно дыхание. Лёгкий холодок уже подступал к её сердцу, когда уязвленные чувства и задетая гордость пали к земле раненой птицей. В тот день по настоянию отца Осирис обзавёлся новой женою, а потом ещё и ещё, ещё и ещё… Явление супруга в её покои сделалось редким. Порой его не веселили её песни и не трогали речи. Постепенно они делались отдаленнее: остывала та близость и единение столь вожделенная сердцу владычецы. Все чаще подле неё хранил возлюбленный супруг мрачное свое безмолвие, не открывая душевных тревог. И даже во взгляде его притаился ночной, чёрный холод. Неделимое их естество рассеивалось точно облако. Короткая светлая улыбка расходилась по устам государя, от которой нутром она ощущала подвох, но не смела облечь в слова ибо его замыслы для неё сделались тайною. К привеликой радости, огонь порочного желания вспыхивал в душе фараона лишь на кратчайший миг, и едва коснувшись вожделенных прелестей он угасал. Опосля отступившей страсти, божественной души его те превосходные тела не увлекали. Исида же, не размениваясь на других мужчин, всю себя беззаветно отдавала глазам цвета моря и хваталась за прежние чувства страстно любя, беспрестанно ревнуя, ненавидя и вновь обожая ибо от его поцелуев на губах растекался сладчайший мёд и охватывала тело истома. Оттого и с забавами своими супруга царская быстро определилась: находила оскорбленная душа её упоение, когда изводила она несчастных гневливостью своей, хитроумием или иной какой расправою. К досаде же, на сей раз все шло своим чередом, потому и сама она устрашилась своей догадки. Все явственнее и явственнее обличались факты и разум богини терзался в тяжёлых думах. Правда с приходом темноты нагие девицы все так же посещали обитель его святейшества, чтобы вести свои богохульные таинства, но то было все мимолётно, к слову сказать как и ливийка, но и она для порядка не миновала гнев государыни. Скрывая ясную лазурь, смурные небеса полнились серо-пунцовыми тучами наконец разразившись холодными, крупными каплями, что притупляли устоявшийся душный жар. С полудня дождь стоял стеною и Исида понадеялась застать Сета в покоях. Не смотря на лютую непогоду пришлось достаточно выждать, что ещё больше её раздосадовало. Покуда бился неистовый ливень, взгляд божественной супруги кидался в происках подкрепления обуявших сомнений. Однако ничего указывающего на обходные действия, направленные на достижения неблаговидных целей, к разуму её так и не представилось. Всевозможные виды оружия, верно уставлены были следуя хаотичному замыслу их хозяина, благо именно это и не оттождествляло покои с оружейной палатой. В обиталище младшего братца сызмальства едва ли было место порядку, но даже в небрежно разбросанных и расстилающихся бесчетным количеством картах, с пометками от его руки, взору не за что было и зацепиться. Предостаточно уж притомившись богиня Магии очередной раз плеснула в чашу вина и уж собралась было пригубить как вдруг тело обдало летним жаром, о которого зала уж премного остыла. — Моя царица! — с шутлитвой учтивостью бросил Сет. Брат стоял в дверях, скрестив на груди руки, с лицом, точно успел заскучать, и с некоторым недовольством, при том не вполне серьёзным, следил за вспыхнувшим смятением на лице царственной гостьи. — Я пришла как любящая сестра, в надежде что ты примешь меня как радушный брат, — совладав с собой парировала Исида. Подкрепив слова смиренной улыбкой она милостиво предложила чашу. На то младший сын величества Геба лишь громко да беззлобно рассмеялся. Мягкая улыбка оживила лицо её, оттеняя переливы бесчисленных отблесков от золота и драгоценных каменьев, коими расшиты были одежды царской супруги. Средь фигур, что покорно замерли в отдалении, повелительница признала личных слуг фараона. Сет проворно стянул наручи и небрежно бросил им под ноги. Едва отступив от порога, он принялся на ходу расстегивать свой нагрудник. Вода стекала ручьём, и приметно было, что измок он насквозь. Широким и бойким шагом пресекая покои, военачальник скинул обмундирование на пол, выжал мокрые локоны и подол шендит. К удивлению молодой богини, рабы к нему не подступились. В ожидании, боязливо склонив головы, никто из них не осмелился прикоснуться к божественному телу. На ходу божий сын ухватил поданое белоснежное полотенце, сам им отёрся и осушил волосы. По окончанию, оно как и всё остальное было отброшено восвояси. С нарочитой небрежностью и злобным скрежетом лезвие кхопеша коснулось столешницы из полированого кедра, то заставило сжаться сердце Исиды, её жутко коробило всякий раз когда оружие портило покрытия из ценных пород. Взгляд ясных глаз взметнулся к сводам, но в этот раз она воздержалась от нравоучений. Без каких либо указаний безмолвные тени хлопотали с удивительной расторопностью, и подав к вину легких закусок, исчезли. Плюхнувшись в глубокое кресло, пылкий вояка с явной неохотой принял подношенье сестрицы и чуть пригубив отставил чашу, в то время как она осушила питьё своё до дна. Покои наполнились тяжёлым молчанием, будто бы весь воздух обратился этой тишью. Минуя принесенную свежесть дождя, комнату заполнил горячий воздух, словно пахнуло разгоряченным дыханием ветров в обжигающе знойной пустыне. Постепенно недоумение её ничуть не угасало, а лишь возрасло. Предавшись задумчивому оцепенению, царица устремила взгляд на ряды синяков, что обвивали подобно оковам. Молочную белизну расцветили следы проступающие от голодых и жадных лобзаний. Неровными каплями трепетно дрожало серебро разьяренных небес на изящном теле, подчеркивая роскошь бархатной кожи, что точно дивными узорами изукрасило сладострастие. Сет был красив. Под потоком дождя наполнились краски знойным светом и расцвели новой роскошью. По особому заиграли веснушки, да так словно само солнце его благословило. Будто бы последний сын величества Нут вобрал в себя все золотисто-багряные краски заката, которым так любит наслаждаться Осирис. Заведя назад мокрые волосы, что заметно отросли, вернув многим больше утраченого великолепия, братец нахально устремил на Исиду вопросительный взгляд. — Сет, — наконец вымолвила она, вскинув голову, будто смахивая некое замешательство. От того качнувшись звякнули длинные серьги, что ниспускались почти до плеч. Верно не зная с чего начать разговор, царица замешкалась, то было ей вовсе не свойственно. Преисполнившись неясного, в ожидании, Сет благодушно наполнил ей чашу. Рукой унизанными драгоценными перстнями, дочь богов коснулась посуды. Всяко было заметно, что призадумалась. — В последнее время наши верные подданные настроены весьма воинственно… я опасаюсь… что это их настроение, — Не по нраву жрецам? — прервал главнокомандующий с благодушной иронией, видно, и не пытаясь скрыть своей горделивой ухмылки. — Соседи подозревают нас во враждебных замыслах! — всплеснув руками, вспыхнула собеседница, — к тому же удвоенная армия причиняет нам большой вред: они безжалостно притесняют вельмож и жреческую касту! Не успела она и договорить, как усмешка уж сорвалась и озарила его соблазнительно очерченные губы широкой улыбкой: — Значит она будет вчетверо больше! — Эти воины, собаки паршивые, словно заразу распространяют лживые слухи о новой войне, — приметив, что Сет не расположен идти на уступки, резко вкочив злобно вскричала царица, ударив при том рукой по столу. Несерьёзный настрой его да ребячество изрядно изводили зыбкое спокойствие её величества. Зло глядя в глаза она приближалась и покорно волочился за ней хитро исшитый подол богатого платья. Золото и каменья пестрили на царской фигуре до ряби в глазах, да звякали от негодования тяжелые её, украшения. — Что если это не слухи? — расслабленно откинувшись спросил Сет, вскинув бровь, — война — прекрасный способ обрести неувядаемую славу. В то же мгновение его взгляд сделался свысока и лицо исказилось надменным презрением. С теми словами озарила божественный лик прекрасной богини лёгкая усмешка, но не было в ней ни капли подлинной весёлости. Плавно взмахнув рукой, унизанной перстнями, она ласково скользнула по его белоснежной щеке, коснувшись пальцами гладкого подбородка. Приблизив лицо своё покровительница священных вод усмехнулась, точно оскалилась, отчего злобно вспыхнули искры лазури в её недовольном взоре: — Даже боги не вправе пренебрегать советам астрологов! Негодование жрецов накалено до предела и только брак в силах исправить твоё положение, но ты неразумный жаждешь завоеваний. — А разве твое алчное сердце не жаждет побед? — подавшись вперёд, шепнул Сет, обжигая горячим дыханием. — Ты знаешь о чем я мечтаю, — не задумываясь ответила Исида, не отводя горящих глаз, в которых мерцали переплетаясь злость и отчаяние. — Неужто ты не боишься идти против алтаря где восседает жестокость, а правит распутство?! — резко отпрянув и усмехнувшись, поинтересовался Сет. Живой интерес в его взгляде воспылал точно рубины на солнечном свету. — Боюсь?! — ухмыльнувшись переспросила царица, — ты забыл нашу цель, брат? Забыл, чего мы хотели добиться, воедино сложив свои силы?! — испытующе глядя в глаза продолжала распрос свой сестрица. — Вернуть прежнее величие это не только завоевать! Необходимо образование, строительство и торговля, что без труда сможет обогатить нас! Величественное лицо её постепенно лишалось мрачного гнева, покуда взгляд глубоких голубых глаз скользил по следам непотребства, точно впервые увидала она перед собою эдакое. Она глубоко вздохнула, умерив обуявшее негодование: — Брат мой, если все крестьяне и дальше продолжат пополнять ряды великой армии — поля с рожью, пшеницей и ячменем, фруктовые сады, огороды и пастбища со стадами, все это просто напросто засыпет песком! Ты же знаешь, твой дар — твоё проклятье! Силы твои иссушают земли! — с большим укором сказала она, — Кто-то должен возглавить войско ведра и плуга, которое будет гнуть спины, с рассвета до заката борясь с ненасытной пустыней, пожирающей благодатный чернозем. Сет кусал губы, но не поднимая глаз, молчал… Подвижное лицо божества выражало бессильный гнев, верно на голову его сейчас обрушились мысли. — Война за пределами Египта заберёт скот и людей, — поучительно продолжала богиня, с лукавыми прищуром поглядывая на притихшего родственничка и властный тон покровительницы священных вод полнился пущей настойчивостью. — пустыня станет для них песчаной могилой… — Я не понимаю суть твоих причитаний, — хмуря брови, буркнул военачальник. — А я не понимаю упрямства твоего и отказа!!! — с большим жаром удивилась сестрица. — Я собираю людей не для строительства и уж тем более не для ссбора дыни и огурцов! — Уверяю тебя, солдаты его святейшества будут работать не более чем на укреплениях или дорогах, зато какие доходы! Какая польза казне! Его твердый слегка презрительный взгляд встретился с чистейшей лазурью, что веяла холодом, и смотрела пронзительно и зло. Багряные вкрапления расходясь в омуте кармина сыпали искры неукротимого огня. Тот же огонь горел и в отсветах чистой лазури. Во взгляде том бурля клокотали её дикие чувства. В жёсткой линии стиснутых губ читалась злая досада. — Войска фараона подчиняются мне и решение мое останется неизменным. Передай жрецам чтобы они смиренно довольствовались отказом, — отрезал Сет поднимаясь. Всё в его твёрдости духа указывало на окончание разговора. Провокация звучала в надменном тоне холодными нотами, поднимая в царской груди раздражение. Исида прикусила губу, сглатывая ком, вставший в горле. Праведный гнев овладевал её священным телом, он клокотал поднимаясь в душе неистовым недовольством. Её пальцы, унизанные перстнями, неравномерно постукивали по столу, выражая раздражение от брошенных фраз: — Только стараниями благоверных святителей люди чтят и поминают нас, полубогов, в утренний и вечерней молитвах! Тебе следует, — Не молится в храмах народ о прощении, не молит о милости, — прерывая её, сквозь зубы процедил Сет, — Они преклоняются лишь мощи оружия! Только оно взывает к слепому их раболепию. Округлив глаза, в ужасе Исида отпрянула, недоумевая когда упустила она вереницу столь разительных перемен… Это жгучее терзание охватило рассудок дочери величества Нут и точно рвалось изнутри, принося понимание тех тревожных знамений что преследовали её измученное сердце. Здесь и сейчас младший брат казался разобщенным и чужим. Его недуг — привеликая сила, что одолевает не унимаясь. В тот же миг царственное тело её величества обожгло точно очутилась она под пустынным убивающим солнцем. Огненный взгляд и капризный изгиб пышных губ дал понять насколько окрепли его тело и дух. — Не терзай мою голову скучными фразами — отдай Тбуи фараону, если уж так жаждешь с ней породниться и угодить священнослужителям! — фыркнул непреступный её собеседник, тоном полным детской обиды. Короткая усмешка на губах царицы, точно дала на то согласие: — Что ж, я готова заключить с тобой сделку!