Один из девяти

      Солнце лениво сходило к горизонту и отголоски того яркого зарева затейливо расцвечивали небесное полотно необычайными своими оттенками. Ещё мерцая манили пресветлые дали, но скользя по подворотням уже медленно опускались причудливо-таинственные блики теней. Воздух точно млел вечерней прохладой и листва уж шепталась меж собой, в ожидании ночных обрядов, покуда военачальник армии его святейшества резво взбирался на тутовое дерево. Тутовник тот был достаточно молод и светлый ствол его без мха и иной поросли был гладок на ощупь, такой, что лазать по нему — одно удовольствие. Гибкие ветви, что берегли под тонкими лапами с нежной листвой мясистые ягоды, словно были рады сладколюбивому гостю. Взгромождение имело не малый практический смысл ибо всегда приятно освежиться сладкими плодами, а находились они столь высоко, что грациозной тенью новоисченный вояка упрямо стремился все выше и выше. Но занимался Сет древолазным саморазвитием не столько ради чудесных ягод, сколько от желания обозрить окресности и заглянуть в заветное окно, от коего за сей вечер едва отводил свой взгляд. Завесы были по обыкновению не плотно закрыты ибо в том случае духота наполняла покои. Не далек был тот час, когда весь царский двор погрузится во тьму, а светом будет лишь жаркий пламень благовонных факелов и трепетный огонек светильников. А посему раскидистая крона прекрасно укрывала собой уютно примостившееся на крепком отростке, гибкое тело, что наслаждалось дивной мякотью ягод. Привычное обмундирование никоим образом не стесняло грациозных движений, но будто играясь и скрывая от взгляда сладчайший плод, упругая ветвь не всегда оглаживала, нет-нет да и оцарапает нежную кожу. И чем сильнее проходилась она, тем язвительнее звучала брань военачальника. Тело его уж носило немало синяков да ссадин, что учинились в постели ибо не жалел фараон ласки своей да щедро одаривал слугу своего сей милостью. Подобно зверю, цепко сжимал он в тиски, укусы были столь глубоки и болезненны, что многие еще кровили уж оплывшие синевой, а кроваво-бордовые следы жадных лобзаний словно горели огнём на рассеявшемся лиловом. Каждое движение милости его святейшества пылало разнузданной яростью покуда тело Сета не слушалось его воли. Порыв тот унимался лишь когда брат позволял терзать свою плоть ибо не мог более совладать с ненавистной близостью, в миг когда владыка крепкой хваткой своей брал за беззащитное горло, что во мгновение расцвечивалось оковами любви. Пущай и каждое шевеление сейчас отзывалось болью, ловко обвив ветвь руками, военочальник примостился в тени листвы, напрягая острый взор свой и вглядываясь. Обитель сестрицы робко задышала светом свечей, что пролили дрожащий отблеск на белёные стены. Меж тем руки темнокожей рабыни проворно собирали бутоны душистых роз, разбросанных по волнистым локонам цвета спелой пшеницы. Умело перераспределив вес, держась ближе к стволу, Сет замер, любуясь увиденным. Словно выдохнув от дневной жары, игриво пустилась в пляс с прохладным ветром лёгкая завеса, ничуть не скрывая манящий силуэт хозяйки покоев. Точно пугливая лань застыла она, устремив в никуда взгляд прекрасный, но очень печальный. И уж хищно обступили её рабыни, когда открыв трепетно скрывающееся нагое тело, с мягким шорохом опустился на пол её калазирис, украшенный мелким шитьем и дорогостоящим бисером. Тьма доселе стелившаяся по подворотням окутывала собою дрожащие тени и видение это казалось военному министру счастливым сном, в котором набожная девица предстала во всей красе, не стыдясь наготы своей… Главнокомандующий хмуро цокнул, ведь едва-едва углядел он открывшиеся прелести, хоть и смотрел безотрывно словно завороженный. Мгновение. И прыткие девки юрко накидывают халат из тончайшей ткани, укрывая стройный стан своей госпожи, лишь чудные волосы её по покатым плечам полились водопадом. В минуту ту предводитель армии не обдумав ухватился за торчащую слабую ветвь рукой, второй же опрометчиво попытался подтянуться чуть ближе, как вдруг казалось бы крепкая ветка, предательски ушла из-под ног. Не успел он и всполошиться, как повалился средь листвы торчмя головой. В процессе весьма стремительного полёта пытаясь ухватиться, сплоховал и только больше оцарапал нежную кожу. И вроде бы попалась надёжная ветвь, что притаилась под покровом беспечной добродушности подателя сладких плодов, но обломилась в самый непригодный момент. — Вот дерьмище! Не успел Сет и ругнуться сквозь зубы, как накрыла его звенящая темнота и метра с трех божий сын плашмя приложился оземь, да так что сыпануло искры, потемнело в глазах и на мгновение выбило воздух из лёгких. — От чего бы прославленному военочальнику не войти через дверь?! — с нескрываемым смехом поинтересовалась Сехмет. — От того что закрыта она для запятнанных душ и обидчиков, — буркнул сын величества Геба. Он сел, вскинув голову на свою собеседницу, что стояла, теряясь в тени, скрестив на груди руки да прислонившись боком к стволу. По широкой её ухмылке приметилось упоение от освидетельствования того приземления. С досады передернув плечами, Сет сплюнул да опустил глаза, притаив вспыхнувшие искры огня под рядом чуть изогнутых ресниц. Свет с окна лился ему в спину, очерчивая силуэт и пряди волос каким то удивительным шелковым блеском. Не смотря на то, что тело едва не отнялось, падение то вдарило трезвостью духа, точно грудь его за время спуска наполнилась лихой бодростью. Военачальник презрительно шикнул, потерев пальцем продольную рану на внутренней стороне бедра. Из оцарапаной кожи сочилась горячая кровь, но в целом оказался сын богов невредимым. Свежий ветер несмело обдавал тело целительной прохладой. — Жалкое зрелище! — присвистнув, выпалила богиня, имея ввиду толи следы непотребства, толи свежие раны, толи пунцовый румянец, охвативший белоснежную кожу. Сет кинул недобрый взгляд исподлобья, небрежно убирая назад растрепавшиеся медные волны, что красой своей пуще прежнего отливали золотистыми искрами: — Не зачем мне скрывать дары его святейшества. — Да слухи ходят, что на тебе цветут мои пристрастья, — чуть подавшись вперёд и подав руку, весело возразила Сехмет. Оставив сей жест будто бы незамеченным, не без удивления Сет вскинул бровь, но лицо его тут же озарилось лучезарно-радостной лёгкой улыбкой, то стало приметно в бликах огня, что метался причудливыми формами. Верно в покоях Нефтиды не стихала возня прислуги, да всякий шум доносился лишь отдаленно ибо утопал он в шелесте густой кроны, что ласково трепал ветерок. Бодро поднявшись, сохраняя на лице своём привычную беспечность, отряхнув обмундирование, военачальник оправился. Шаг его был на удивлении лёгок. — Удалось сделать, что я просил? — оглянувшись буд-то выискивая кого-то вполголоса поинтересовался командующий. — А то! — горделиво подбоченившись, бросила львица. Перекинувшись меж собой короткими взглядами и обмолвившись фразами они разошлись в полумраке словно то лишь призраки ночи и фигуры их сотканы были из тени. Ночная тьма расцвечивалась равнодушным мерцанием холодных звёзд. Тишина царила в краю благоденствия, но ничто не оставляло в душе военачальника и места для трепетной надежды на душевную безмятежность. Уж и не полагаясь на оружие, выкованное из диковинной стали, божий сын возлежал в своих покоях, силясь совладать с теми страхами, что переполняли горячее сердце. Изнывало оно тревогой, трепеща горькой болью. Едва можно было расслышать шаги далеко-далеко в коридоре, но чуткий слух уловил то движение и Сет устремил взгляд на дверь, изукрашенную стеатитом. Шаги приближались. Чуть слышный стон массивной двери и размеренная поступь высекли сноп янтарных искр в беспечной пляске огня благовонного факела. Плечи и лицо приближающейся фигуры по-прежнему скрывались в складках лёгкой ткани балдахина, лишь золото и каменья поблескивали там, где преломлялся свет. Прошло несколько безмолвных мгновений, полных прерывающейся от дыхания дрожащей тишины прежде, чем обдало свежестью росы с пряных трав и под тяжестью мускулистого тела, измялось узорное покрывало. В минуту когда оно было сдернуто властной рукой, Осирис терял свой ласковый и нежный вид, что напустил, умильно подходя к постеле. — Кто смел касаться тебя?! — поинтересовался он, устремив пронзительно-сосредоточеный взгляд. Голос царственного первенца не имел простецкость, не поднимаясь в тоне, прозвучал он жёстко, и речь возымела мрачное действие на Сета, как и оценивающе-рассматривающий с ног до головы тяжёлый взгляд глубоких глаз, что казались сейчас бездонно-чёрными. — Твой тутовый страж, что самозабвенно охранял сладкие ягоды, — беспечно хмыкнул главнокомандующий. В глубине зелёных глаз взволновались волны безкрайнего моря и слабая улыбка сомнений озарила озабоченный лик его святейшества. — Очевидно — лакомился его плодами, за то и был отделан, — пресекая всякие распросы, вздернув подбородок, с язвительным тоном бросился в пояснения Сет. Ужасающие полосы кроваво-алого, нещадно изодравшие жемчужную белизну не омрачали облик вояки, верно довольство собой сопутствовало хорошему расположению духа. Стараясь не брать в голову каждую придурь ибо порой Осирис терялся даже в ответах что находились на поверхности, фараон бросил встревоженный взгляд, но выражение лица младшего брата на время сгладило, если и вовсе не уняло тревогу. Лицо его было полно жизни, едва ли не беспечности. Балдахин скрывал от беснующегося пламени и сумерки одевали стройное тело в свои тёмные одежды. Чисто медь ниспадала на плечи и золотисто-розовый не иначе, обрамлял собою прекрасное личико. Бог Возрождения с нежной осторожностью коснулся алого, скользнув по внутренней стороне бедра: — Прими силу моего дара. Позволь забрать эту боль… Сет не вздрогнул, лишь придав смиренной покорности метнул взгляд на владыку. Под томностью дрожащих ресниц, тот взгляд таил слабо скрывающуюся его надменную спесь. — Не будь супротивен мне. Подчинись… — тихим, низким голосом продолжил Осирис, не отстраняя руки, более подобной сейчас отвратительно холодной змее. Взгляд фараона метался по очертанию поджарых мышц. Тяжёлый, томный взгляд его обводил беззащитную обнаженную плоть, облепляя липкой похотью, а сквозь оливковую кожу государя проступал густой румянец точь-в-точь как в пылу гнусного блуда. У военачальника уж было сбилось дыхание, но податель жизни и не думал останавливаться. Казалось невесомые касания его кончиков пальцев пробирались в самую душу, а глубокий взгляд тёмных вод выжидающе замер. Во взоре том было столько страсти, плотоядно пожирающей самую суть. «Отныне и впредь, душа твоя и тело — мои, и жизнь — моя и принадлежать она будет лишь мне», — читалось в бездне того мрака, что осел в глазах фараона, в то время как прохладная ладонь скользила по росчерку ран, избавляя от зримых увечий. Превосходно слаженное тело военачальника сковывала разморённая слабость. Однако, вся божественная сущность сжималась от непристойности ласк, замерев под властным напором языка, заскользившего от изящной шеи, по подбородку, к мочке уха, покуда Осирис не изменил угол наклона его головы. Прихватив Сета за волосы на затылке он повернул лицом к себе. С остервенением припав к мякоти пышных губ, разверзнувшихся невольным вздохом волнения от сего порыва. Словно выпивая тот вздох, страстно и самозабвенно, буд-то бы боясь оторваться от вожделенных губ, владыка Верхнего Египта пробрался в рот. Резко войдя вглубь, язык фараона принялся исследовать влажные жаркие глубины. Он обвивался вокруг неповоротливого языка вожделенного божества, захватывая и извиваясь, проворно скользил по нёбу, с неистовой жадностью втягивая чужую слюну, столь горячую, что она казалась густой и вязкой. Едва опробовав её на вкус, уголки губ его святейшества приподнялись в неком подобии улыбки, но сочный поцелуй не прервался. Слегка прикусив пухлую нижнюю половинку губ младшего брата, и пройдясь по ней языком словно шлифуя ту мякоть, Осирис вновь толкнулся плотью, жадно всасывая преобладающую сладость с чётко выраженной кислинкой, отмечая некий терпкий оттенок и пряные травянистые ноты присущие вкусу тутовых ягод. Меж тем невольно вздрагивающее под натиском его напора тело лишалось всяких отметин, что омрачали белизну, изувечивая болезненным и багряным. Головокружительный аромат и нежность этой кожи разжигали непреодолимое желание, что неконтролируемым потоком нахлынуло завладев рассудком. Алчный огонь жадной страсти горел в глазах подателя жизни, когда жаркие ладони уперевшись в его широкую грудь, сквозь кожу опалили холодное сердце владыки. Во время страстного того поцелуя телесная оболочка фараона медленно прогревалась, вот только душа оставалась холодной, словно промерзло внутри все до костей и жару было туда не пробраться. Мерцание медных прядей сделалось особенно заметным в царившем вокруг полумраке. А увлажнившийся взгляд божества Песчанных бурь сейчас сверкал подобно таинственному отблеску драгоценных камней цвета красного вина. В карминовом омуте снова расходился гневный огонь. То отрезвило разум фараона, который заволокло мутной пеленой похоти. Плоть его уже издиралась жаром желания, но несколько безмолвных мгновений Осирис оставался неподвижным. Наслажаясь глядел, как рассеивается былое самодовольство с лица брата. Сет тяжело вздохнул ибо не оставалось сил совладать с тем пристыженным позором, что скверной своей наливался в паху. В этот момент беспомощности, слова тяжелели камнем у горла. Он сделал ещё один глубокий вздох и пышные губы едва приоткрылись, но не в силах был он молвить и слова. — Вина? — с какой-то жуткой улыбкой предложил божий первенец. Пристально уставившись в бездонное море, плескавшееся в глазах своего повелителя, главнокомандующий покачал головой, отвечая отказом. По-обыкновению когда уста молчали, убийственный взор уязвлял собой влюбленное сердце владыки и ранил острее заточенной стали меча. Однако этот привычный взгляд военачальника, исполненый жестокой насмешки, всяко сменялся настороженностью, когда царственный брат начинал терять над собой волю. Фараону оставалось неведомым, что Сет видел в том подернутом похотью, едва ли очеловеченном взгляде. Без лишней суеты и в тоже время без неловкого промедления Осирис поднялся со своего места и плавно обошёл постель. Янтарными всплесками от пламени факелов озарился изящный кувшин, изливая содержимое в тяжёлую обитую золотом чашу. Уповая на то чтобы брат более не пустился в распросы, в молчании Сет наблюдал за каждым величавым движением. Широкой спиной его святейшества скрывалось многое и сердце военачальника не покидала тревога. Этот рой жуткого преддверия лишь усиливался с каждым мгновением. Лицо царственного первенца озарялось нежнейшей улыбкой. Улыбка эта многих могла бы спутать, но младший сын богов хорошо знал её суть. Не отводя взгляда, повелитель Верхнего Египта опустился на постель, устроившись подле вожделенного божества. Размеренным движением, полным царственого величия, владыка передал чашу. С губ Сета сорвался тяжкий вздох сожаления, а вместе с тем и гневный порыв, таившийся глубоко в его сердце: — Вино из твоих рук всякий раз лишает мой рассудок сознанья. — Не мучь себя. Отпусти его в те сладкие грёзы, — ласково посоветовал фараон и отголосок грусти чуть приподнял уголок губ его святейшества. Осирис медленно прикрыл глаза. Всё поглядывая на молодого главнокомандующего, приметил как отвращение к собственной безысходной слабости позволило омерзительной дрожи охватить руки вояки. — Оно развращает разум, на утро оставляя тело испачканым извращениями и я запятнан так, что от этого мне уже не отмыться. — То милость господина твоего и повелителя, — опаляя дыханием, приблизившись, шепнул владыка. Вскользь запечатлев поцелуй возле уха. Его губы спешно касались кожи, осыпая шею легкими поцелуями. — Куда бы податься от этой милости, — отстраняясь, усмехнулся Сет. Чувствуя как владыка изводит его своим тяжёлым взглядом, командующий чуть пригубил. «Быть может, развеится прахом в песках…» — подумалось ему, покуда он задумчиво заглядывал в чашу. Не поднимая глаз, он снова нехотя отпил из поданой посуды. Ни одна эмоция не трогала божественного лика его святейшества, застывшего величественной царственной маской, лишь пронзительный и сосредоточеный взгляд чуть заметно перемещался по отвердевшей бусинке соска. Кичливось главнокомандующего явлением была обычным и по сто раз на дню менялись его капризы ибо в смятении чувств брат не знает чего хочет. Однако эта неопытность в радостях плоти и отклик трепетного тела, в то время как горделивый разум примиряется с собственным бессилием, сводили Осириса с ума. Плескавшаяся о стенки винная гладь, поглощая в своей цветовой палитре, надежно скрывала и растворяла примешанные к ней крупинки. Видя что возлюбленный не решается испить эту жидкость, фараон сделал добрый глоток. Во мгновение его требовательные губы настойчиво приложились к чуть разомкнувшимся устам родственничка. Сливаясь поцелуем, владыка влил содержимое. Неожиданность того действия и властные движения языка старшего брата, подталкнули проглотить вино. Разом обожгло внутренности. Сет дёрнулся в попытке вырваться, но Осирис успел навалиться и резко впился зубами в его губу. Словно смакуя принесенную боль и трепет тела, язык фараона снова хозяйничал исследуя чужой рот. Военочальник зажмурился, чувствуя, как властная плоть, к привеликой досаде, собственнически касается его губ, языка, нёба. Словно намекая, что к потерянной нравственной чистоте нет возврата, его святейшество прижимал свою жертву всем телом, перекрывая всякую возможность движения. Несгибаемый царственный тон опустился до томного шепота. Смущающие непристойности о ярой любви и вожделенном желании Осирис говорил, понизив голос на столько, что Сет едва мог различать слова. Они прерывались лишь поцелуями. Широкие ладони владыки дорвавшись блуждали по нежной плоти, с упоением ощущая тот жар. Кровь словно пылала в жилах гибкого тела, а дыхание младшего брата губило подобно огню раскаленной печи, заставляя умирать и возраждаться. Аромат пьянил сладким дурманом и безумно хотелось наполнить этот горячий сосуд освежающей живительной влагой. Что-то незримое, но великое в силе своей, не давало сдвинуться с места, и военочальник будто горел изнутри, заживо, мучаясь от того унижения, боли и тупой злости, которым не было выхода. Воздух в покоях вспыхнул, словно преисполнившись полуденным жаром, но это не было для фараона главной бедою. Обращая свой помутненный мрачный взор на государя омут кармина полнился злостью и жёсткой насмешки ибо Сет смотрел люто, с горечью засевшей обиды. Быть может во всем повинно питьё, что понесло по жилам приятную негу или же ядовитые те поцелуи, но тело Сета медленно уступало настойчивам ласкам владыки и преисполнялось сладкой истомой. Перед глазами божества Песчанных бурь плыли неясные тени, голова словно наливалсь свинца и каждые движения становились в тягость. Сладкий шёпот развратных фраз, теплом дыхания вползавший в затуманенный разум, соблазнял и пробуждал потаенное, грязное. Бренное тело его делалось податливым. Во всей фигуре военачальника читалось сладостное томление, лишь буйный разум упрямо бросал в ответ гадкие колкости, прикрывающие его уязвимую суть. В минуты когда зверь, ютившийся в телесной оболочке бога Войны, приручался к рукам, осквернявшим это безумное, могущественное и страстное существо, на губах его святейшества распускалась трепетная улыбка, а в груди разливалось безмерное благое тепло. И всякое тягостное терзание отступало прочь, оставляя лишь желания; познавать, пробовать на вкус эту бархатистую сладость, прижиматься к горячей коже, тереться и ласкать разгоряченную плоть. А в надежде на отклик, до одури, до помутнения — придушить, искусать, истерзать, изорвать и наконец овладеть… Ибо всеобъемлющая любовь безграничная и безбрежная растекалась из глубины самого сердца владыки…

***

На невыразимо прекрасной лазури небес постепенно скуднел избыток горячего света. А когда очередной померкший день отгорел насовсем, по обыкновению омывшись и обрядившись в свежие одежды, исполненная целомудрия Нефтида, направлялась в храм привычной дорогой. Там она пребывала, предавшись горячим молитвам, покуда бессонница не давала ей отойти ко сну. Изо дня в день по пятам благоверной ступала тоска, сжимая в тиски её нежное сердце. На белых щеках не просыхала тропа горьких слёз, и точно сторонясь назойливых взоров, богиня Мира все чаще пряталась в подземном зале святилища царственной сестрицы, где священные воды благодатного Нила полнили собой не глубокий бассейн, используемый для ритуалов. И тягость душевная отступала, когда строфы сливались в унисон с дивным певучим голосом близкой по духу подруги. Бледный чуть посеребрянный свет тонкого серпа полумесяца будто украдкой пробирался послушать возносившиеся к сводам молитвы. Струились ввысь и дымные благовония, скрывая за той поволокой, точно за дымчатой пеленой две фигуры коленнопреклонные. Белые одежды ниспадали до самого пола, а звучные голоса множились средь простора, пока в один момент не замерли, услышав, как отворяется дверь. — Кому-то ещё этой ночью не спится, — обернувшись, тихо отметила Тбуи. Вскользь разглядев вошедшего, она поднялась с колен. Двери в бронзовой ковке с шумом затворились и всколыхнули пламя безмятежно горевших свечей. — В ночи приходят лишь мятежные души… — То верный воин самого фараона, — склонив голову, шепнула жреческая дочь, и поспешила добавить в лампады благовонного масла. Не придав словам никакого значения, не удосужив и обернуться, Нефтида поучительно изрекла: — Солдатам его святейшества положено оставлять оружие при входе, — и было вновь погрузилась в молитву. — Я безоружен. И даже разут, — на то ответил ей знакомый голос, но тон его точно скинул с себя насмешки и всякое тщеславие. Пахнувший воздух обдал знойным жаром, наполняя сырость комнаты таинств горячими сухими нотами с песчанных барханов.

Разлившийся тягучий аромат дерзко перекликнулся с курившимся фимиамом, прежде чем, вздрогнувшая богиня Гармонии поднялась с колен, и обернулась к пришедшему.

В глубине, у ниши алтаря горели многочисленные светильники. Завораживающий их трепетный свет одаривал стройную фигуру дочери величества Нут мягкое своё свечение, благодаря этому была прекрасно видна манящая женская форма, сокрытая под целомудренным одеянием. Вздымающиеся аппетитные её округлости прикрывала тончайшая лёгкая ткань, что с плеч ниспускалась длинными складками. Скромная та одежда ни чуть не скрывала совершенство соблазнительных форм нежного тела. Застыв подобно статуе, охраняющей священный огонь, Нефтида решила, что глаза и слух изменяют ей, не иначе. Но среди тысяч воинов, снующих при дворе, лишь Сет оставался той изящной статуэткой, в которой без труда узнавалась плавность линий и безукоризненные пропорции, выкованные богами с филигранной точностью. Полумрак святилища перечеркивали белые полосы робкого лунного света, падающего сквозь прямоугольное отверстие и узкие окна. Военачальник ступал по хорошо освещенному месту и открытая белоснежная кожа его играла жемчужным сиянием. Подчерквая гармоничное его сложение, лёгкий кусочек черной ткани шендит , открывал длинные изящные ноги. Очерчивая талию, широкий пояс опоясывал собой, рельефные мышцы плоского живота. Вуаль, темнее сгустившейся ночи, верно прикрывала медь его волос, а сейчас ниспадала свободно на плечи, змеей обвивала торс, ниспускаясь до пола. Извивалась причудливо при каждом мановении. Манила взгляд его грациозная поступь и сердце набожной девы готово было выскочить из груди. Казалось сам воздух замер, лишь лекгий отзвук шагов разносился в стенах этого храма. Меж ними были лишь священные воды. Когда босыми белоснежными стопами Сет ступил в резервуар, Нефтида не смела отвести взгляд. Летящая ткань вилась и струилась лентою пока полы её не намокли, но и тогда мягко стелилась при каждом легком движении. Лишь трепетание её разносилось в воцарившемся гробовом молчании, хотя несколько мгновений назад живо потрескивали огни горевших свечей в такт песнопению. Девица молчала, не решаясь сказать что-либо в то время, как главнокомандующий надвигался мерцающей тенью. И рознясь от разнузданных слухов тело его было белым да нетронутым, а кожа гладкая, лишенная всяких отметин. Лишь тёмное одеяние сливалось с царившей внутри полумглой, окутывающей донельзя яркие храмовые росписи. Искрящейся, кристально чистой воды в том источнике было не много, плескалась она чуть выше щиколотки. Подойдя в вожделенной близости, Сет не ступил на каменный пол близ алтаря. Оставшись в водах, опустился перед сестрой на колени: — Примет ли священная жрица одну оскверненую душу, в столь поздний час? — не отводя глаз, спросил он. Некоторое мгновение Нефтида просто осматривала брата. Вновь повисла тишина, однако тревожности в ней не было. Напротив, царило незримое радушие и ласковое тепло её души. Даже сквозь дымку курильниц, на нежном личике молодой богини читалась великая печать ноющей тревоги, что воцарилась в чудном отблеске янтаря её глаз. Его же лицо сохраняло следы весёлого интереса, порожденного её смятением. Он вглядывался в порозовевшее личико, точно вычитывал в каждом жесте и подрагивающих пышных ресницах, какие-то знаки. — Боги сделали двери храма открытыми для всех, и мы, полубоги, им следуем, — еле слышно пролепетала она. — А в сердце?! — А в сердце моем, для тебя никогда двери заперты не были, — шепнула набожная сестрица, тут же поджав губы, будто бы сожалея. — Едва ли моя запятнанная душа достойна твоей добродетели?! — тяжко вздохнув, будто бы сам к себе обратился военный министр. Не ведая, что и сказать в ответ, молодая богиня отвела робкий взгляд да сглотнула. Мгновение спустя она осмелилась положить нежные руки на плечи божества и глубоко вздохнула, точно только сейчас заверившись, что всё это взаправду. Нефтида хотела было уж отстраниться, да резко поднявшись, Сет удержал, предупредив порыв тот. Она сглотнула, дыхание замерло, но не отпрянула. Широко распахнутые глаза её уставились в немом молчании, покуда брат ласково касался шёлка длинных волос её. Будто бы невзначай военачальник медленно провел рукой по белой шее, отчего трепетное сердце девушки тревожно забилось, верно всё пребывая в смятении. Под стать щекам, алели манящие чуть приоткрытые губы. В мягком свете блестели светлые волосы, струившиеся золотистыми волнами. Такого же оттенка, порхали пышные ресницы, обрамляющие чудесные теплые глаза девицы. Сет не нашёл достойных слов чтобы восхвалить её красоту, так и смотрел, с благоговением, как смотрит грешник, в минуты раскаяния. — За душу твою, я помолюсь на заутренней… — пообещала сестрица, тут же не смело приложившись к его губам. Унимая трепет прильнувшей плоти, Сет обхватил богиню за тонкую талию, и жар его тела обжёг сквозь ткань одежды. Он вовлёк то робкое касание в глубокий поцелуй, полный безудержной страсти. Горячий воздух дыхания опалял изнутри. Горло как огнём охватило, и вся плоть её иссушалась подобно тому, как если бы в это мгновение оказалась она в раскаленных солнцем песках. Язык будто бы и вовсе распух, и словно мучимая неистовой жаждой, покорно приоткрывая губы, Нефтида впустила его душный жар, растечься по своим жилам. В поцелуе том стараясь забыть, как много слышала она о попустительстве разнузданному разврату, и о участии в нём, и о скверной гибели убиенных от его руки ибо всё чаще жадные пески поглощали реки горячей крови, укрывая собой хладные трупы. А доклады да слухи ходили разные, но всяко гнусно саднили чистое сердце доброй богини, что за деяния младшего брата испытывала премного горького сожаления. Чуткие его касания, красивое лицо и опушенные густыми ресницами карминовые глаза выражали такую невинность и трепетную нежность, что Нефтида всякий раз поражалась, терзаясь сомнениями. Поцелуй был таким долгожданным, таким желанным, таким необыкновенным, таким проникновенным, таким чувственным и искренним, как могло было быть только с ней… От горячей той страсти дух её испытывал обжигающее сладостастие. Лишь ощутив мягкую нежность открытой души сострадательной богини, да с глубокой радостью приметив, как на белом лице её проступает стыдный румянец и ходуном ходят плечи от тяжёлого дыхания. Примечая каждую перемену и отклик трепетного тела, сердце главнокомандующего вдохнуло лёгкости. Более не томили встревоженный рассудок божества Песчанных бурь тени бремени гадкого того посягательства, притихшие меж богато украшенных ниш, где безмолвно взирала статуя Исиды, как и в ту ночь, увенчанная цветами. На время отступили те отголоски тяжёлых воспоминаний, что сковали душу промозглым холодом, когда он снова ступил на каменные плиты, что радушно приняли жертву, павшую под пыткой жестокого принуждения. Этой ночью, под тёмным бархатом неба Египта, который переполняет душу необыкновенным восторгом от той красоты, когда звёзды целовали месяц, а Сет — Нефтиду, только сердце фараона разрывалось от жгучей боли. Ибо в сумраке тени высоких колонн со стороны входа во внутренние помещения он слышал каждое слово и видел каждое действие. Никогда ранее так не страдала душа повелителя. Эта боль была несравнимой. — Нет, — отчаянно качая головой, повторял он, одними губами, чувствуя, как слёзы разочарования катилась по щекам. Почувствовав, как холодный кулак сжимается вокруг его сердца, роняя слезы, царственный первенец припал на колени. Тело его конвульсивно сжималось в холодных лапах безутешного горя. Но холод жёг сильней огня, когда ледяное отчаяние пришло, чтобы обуять его разум. Вся сила и мощь короны сейчас гнула царственную голову, но Осирис расправил плечи не смея её опускать ибо вытаращив глаза, да заткнувши обеими ладонями рот, замерла единственная дочь верховного жреца, благодетельная красавица — Тбуи. Горькие терзания ещё колыхали уязвленное сердце, но не впервой было владыке унимать всякую дрожь и волнение от стороннего взгляда.