Дневник памяти

      Дрожащей рукой пишу вам о невероятном, братья мои! Пока рассудок хранит образы того чудесного, что мне доводилось видеть, с высокой образностью, подобно творцам Его века, пишу вам о случившемся...       Прошла изматывающая смена, до того высосавшая всё нутро, что и не помню, почему она меня вымотала. Возвратясь и оплеснувшись холодной водой (горячую выключили, черти!), я выпил горячего чая с молоком и лёг на боковую, не забыв по старой памяти запустить на проигрывателе пластинку. До того чýдная музыка, что сама судьба велела взять седьмую симфонию старины Людвига вана... я отвлёкся!       Сон тот был не менее чудным, ни в жизнь не забуду картины той ночи! То была фигурка старины Бетховена, маленькая, с детскими очертаниями. Застывшие вьющиеся седые волосы, на пухлом личике опущены брови, под ними — глазки, большие и карие. Пунцовые щёки, горевшие на бледном лице, и изогнутый в форме горной вершины rot. Своими крошечными, до того детально сделанными ручонками он держит перьевую ручку и рукописи с нотами, о чём-то думает.       И вот он — я, тянусь своей похабной ручонкой к тому сокровищу, как большая рука стискивает мне запястье. Снова вижу Его, смотрящего мне в душу своими маленькими сердитыми глазами и злобно шепчущего что-то по-немецки. Я ничего не понял, но попытался возразить: Найн, их хабе дайне фигурине нихт трогатен! А он от моего хох дойч разозлился ещё сильнее, стиснул руку больнее и оскалился. Как мне только по лицу не отвесили!       Я не помню, что он мне сказал, но помню, что проснулся под окончательные мотивы второго действия седьмой симфонии. Скрипка пронзила дремлющий рассудок, будто поскреблась по моему телу, моей голове, внимая проснуться.       Жаль, что та фигурка — возможный плод моих несбывшихся мечтаний о бюсте старине Людвига вана, который откликается во снах. Быть может, она и вправду есть, но очень-очень далеко, и скорее всего я успею состариться, прежде чем успею её найти. Милый, милый сердцу моему, мы обязательно встретимся, если только не на том свете!