Романс Севера и Юга

      Олаф отложил книгу и откинулся на спинку кресла. Который раз он уже пробегал глазами по строкам Эсператии: пятый, шестой? Он не помнил. Все дни слились в одну серую беспросветную череду попыток смириться с участью, но чувство вины чёрной гадюкой принималось шипеть всякий раз, когда Кальдмееру казалось, что ему стало легче.       Ледяной открыл глаза, переводя взгляд на часы, обычно в это время приносили обед. Он кисло усмехнулся, вот так и привыкаешь к своему заключению. Пусть Вальдес упорно называл это гостями, адмирал, бывший адмирал, Дриксен не мог считать себя свободным. Да, на окнах не было решёток, а на руках кандалов, плащ, шляпа и сапоги никто не прятал, а сам он был волен ходить куда вздумается. Однако адмирал с завидным упорством продолжал торчать в четырех стенах. Распорядок не менялся день ото дня, что ещё больше усиливало сходство с заключением, пусть и комфортным. Сегодня, однако, с утра в воздухе витало какое-то беспокойство. Всегда неслышная прислуга носилась по дому, то тут, то там раздавались громкие приказания Ротгера на кэналлийском вперемешку с талиг и марикьярскими оборотами, судя по интонации — не всегда куртуазными. Хлопали двери, что-то падало, слуги развели бурную деятельность на обычно пустовавшей второй половине дома. Все происходящее наводило на мысль, что ожидался очередной гость. Невольно вспомнилась первая личная встреча: уставший и осунувшийся, но донельзя довольный Вальдес и вырванный стараниями Руперта и талигойцев из Заката Кальдмеер. " — Вы до странности гостеприимны, Вальдес. — О да! У меня вечно кто-то гостит. » Воспоминания вызвали лёгкую полуулыбку. Невозможный полубергер-полумарикьяре бесцеремонно вторгался в судьбы и правил всё на свой лад. Перекраивал так, как ему казалось, а вернее, чувствовалось правильным, а кого-то безжалостно вымарывал из книги жизни. Злиться на Ротгера было невозможно, ведь глупо сердиться на ветер, играющий волной. Впрочем, последнее время Бешеный, оставив попытки вернуть «к жизни» любимого противника, пропадал у Альмейды, а, будучи дома, фехтовал с офицерами или, как сегодня, со внезапно объявившимся Рупертом.       Погрузившись в раздумья, Олаф не сразу понял, что в дверь стучат. — Войдите, — негромко ответил он и поднялся, убирая книги из-за стола, служившего одновременно рабочим и обеденным местом. Впрочем, вошедший слуга не держал в руках ничего, зато нарядился в белоснежную рубаху и нацепил марикьярский шейный платок. Алый шелк вызвал очередную вспышку воспоминаний, на сей раз менее приятных, рука привычно потянулась к шраму. — Господин Кальдмеер, — вошедший мужчина оставил дверь открытой и важно произнес: — Господин Вальдес послал меня пригласить вас к обеду в столовую. — В столовую, — зачем-то уточнил несколько удивленный Олаф, — а… Да, конечно, я сейчас буду. У меня есть несколько минут? — на всякий случай уточнил он. Спрашивать о причине внезапного приглашения он не решился, считая это недопустимым в его положении. — Вице-адмирал будет ждать вас, — слуга поклонился и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Кальдмеер в очередной раз отметил контраст между шумным, порывистым хозяином, так влетавшим в двери, что, казалось они распахивались сами собой, словно на них обрушивался ураган, и прислугой, выполнявшей всё с поистине бергерской аккуратностью, невзирая на южное происхождение. Видимо, эти традиции сохранились со времён, когда здесь всем распоряжалась Фредерика Вальдес, мать Ротгера. Однажды, будучи в хорошем подпитии, Ротгер поведал эту трогательную семейную историю о сбежавшей с семейного сборища ради прогулки по побережью девушке и лихом марикьяре. Они встретились у скал, где серые волны яростно налетали на камни, разбиваясь о них под возгласы носящихся чаек. Фредерика бросала им хлеб, от чего вокруг неё птичьей свитой кружилось множество быстрокрылых птиц. И храбрый моряк по его выражению «пропал». Они были счастливы несколько лет. А потом сначала пропал в море смелый капитан Вальдес, а вскоре угасла и Рика, не вынесшая разлуки с любимым мужем. Самого Ротгера сначала воспитывала родня матери, потом, не выдержав буйного нрава, мальчишку отправили на Марикьяру, к деду, который и вырастил «ужас западного флота Дриксен».       Кальдмеер тряхнул головой, отгоняя чужие воспоминания. Не хватало ещё заставлять талигойца ждать. Он привел себя в порядок, немного поразмыслив, все же надел свой темно-синий мундир без регалий: раз Ротгер вызвал его в столовую, скорее всего ожидалось нечто официальное.       Подходя к дверям он уже издали услышал голоса. Беседовали трое, и один голос принадлежал явно женщине. Кальдмеер на секунду замер — единственная дама, посещавшая дом Вальдеса, была его тётка по линии матери, истинная бергерша, родившаяся с ненавистью к дриксенцам в крови, а после гибели любимого мужа даже невозможно представить, как она бы смотрела на бывшего адмирала цур зее. Энтузиазма перспектива провести обед в таком обществе не вызывала, и все же он пересилил себя и открыл дверь — Добрый вечер, господин вице-адмирал Талига, — фраза неожиданно выскочила сама собой, вновь возвращая в тот приснопамятный вечер. Очевидно Вальдес тоже не забыл их беседу, в чёрных глазах блеснули знакомые искры, он резко подорвался из кресла, в котором только что сидел, и весело воскликнул: — К счастью, сегодня вы можете говорить со мной стоя и, как и тогда, можете назвать сами свое имя. А посему, представьтесь пожалуйста сей прекрасной даме! — он отступил в сторону и протянул руку к сидящей у камина. Олаф озадаченно перевёл взгляд на темноволосую красивую женщину в тёмно-синем с серебром наряде и немного замешкался, чем вызвал у Бешеного очередной приступ веселья. — Как вы тогда выразились, господин цур зее? — Ротгер картинно закатил глаза, — Я рад, что могу сам назвать свое имя…       Вальдес попытался изобразить интонацию и акцент Олафа, и звучало это так нелепо, что Кальдмеер не сдержал намека на улыбку: — Да. Все так и было. Я, Олаф Кальдмеер, — небольшой поклон, а дама встаёт и делает два шага навстречу, видимо желая представиться в ответ, но Вальдес конечно опережает: — А я в свою очередь представляю вам Милагрес Вальдес, красивейшую женщину на этом побережьи и мою дорогую тётушку. — Рад знакомству, — рука сама потянулась вперёд, госпожа Вальдес без тени кокетства подала свою в ответ. Тонкие смуглые пальцы доверчиво и элегантно легли на широкую бледную северную ладонь. Не поцеловать было невозможно, и Олаф поцеловал, ощущая еле заметный аромат духов, что-то свежее и одновременно немного пряное, как и сами марикьяре. Как же давно он этого не делал, а ведь оно, пожалуй, приятно. Настолько приятно и настолько давно, что он на пару мгновений дольше положенного задержал в своей руке чужую. Дама то ли не заметила, то ли сделала вид, наклонила голову и с лёгкой улыбкой произнесла: — Взаимно. Я много слышала о вас от Ротгера, вернее читала в его письмах. — Вот как? — любимая присказка фельдмаршала Бруно оказалась весьма кстати. — Вот так, — снова встрял Вальдес, подхватывая тётку под локоть и направляясь к столу, накрытому как на торжественный приём, — Теперь вы понимаете, я не мог позволить вам оставаться у себя. Ну господина полковника вам представлять не надо.       Ротгер небрежно кивнул в сторону стоявшего у стола Руперта, оказывается, он все это время был здесь. Олаф кивнул Руппи и получил такой же кивок в ответ. Ну что ж, учитывая как они пару часов назад расстались, это неплохо. — Кузен Алехандро будет с минуты на минуту, поэтому не выпить ли нам за встречу? Тётушка, признавайтесь, дядя наверняка прислал с вами новое вино, — глаза Вальдеса сверкали в предвкушении. — Угадал? Или уже сунул везде нос? — мягко пожурила родственница. — Я не угадываю! Я знаю наверняка. Дядюшка регулярно придумывает, как минимум, новые названия. — На этот раз и правда новое, — улыбнулась Милагрес, — розовое. А честь придумать название выпала тебе. Хорхе стал сентиментальным. Часто тебя вспоминает. — Как только эта гнусь прекратится, непременно навещу всех дядюшек, тётушек, бабушек, кузенов и кузин, — Вальдес скроил благостное лицо. — А насчёт названия. Всегда мечтал назвать вино «Слезы БеМе». Однако плакать уже некому, поэтому быть им просто Слезами врагов. — Надо полагать, кровавыми, — Кальдмеер все же не удержался от шпильки. — Именно, — хищно улыбнулся Ротгер и подмигнул, — итак, нас ждёт дегустация.       Тут же появился слуга с корзиной, ощетинившейся торчащими горлышками бутылок. Вальдес лично откупорил одну и разлил переливающееся в отблесках пламени камина и свеч вино по бокалам. — Прошу, господа и тётушка. Олаф взял свой бокал и внезапно, скопировав манеру хозяина, приподнял на уровень глаз, наблюдая через него огонёк свечи. — Итак, — Ротгер странно посмотрел на собравшихся, — предлагаю выпить за дом, куда мы возвращаемся, и за то, чтобы нас там всегда ждали. Потому что если не ждут, то и возвращаться смысла нет.        Никто не стал спорить. Вино оказалось приятно терпким, и Олаф поймал себя на ощущении, что впервые за последнее время ощутил нечто сродни удовольствию. Надо бы поймать это состояние и удержать на время трапезы. Ни Вальдес, ни его родственница не заслуживают того, чтобы его бремя портило им радость встречи.       Вошедший слуга доложил о прибытии господина теньента Да Силвы, и вскоре в столовой появился сам молодой человек. — А вот и мой дорогой кузен! — воскликнул Ротгер, моментально оказываясь рядом, — Ну что, все пальники и ядра пересчитали с Таннери? — Не беспокойтесь, и пересчитали, и записали, и тряпочкой протёрли. Должен же кто-то это делать, пока некоторые носятся кошки знают где, — хмыкнул юноша и заинтересованно уставился на Олафа и Руперта. — Рад встрече господин адмирал цур зее, — он не дождался, когда его представят и по-военному сделал это сам, — теньент Алехандро Да Силва, адъютант генерала фок Таннера, кузен нашего прославленного вице-адмирала по совместительству. — Здравствуйте, — назвать свое имя не имело смысла. — Рад знакомству, — Руперт протянул руку родичу Вальдеса, которую тот тут же стиснул в рукопожатии — Руперт фок Фельсенбург. — Наслышан, — марикьяре обнажил белые зубы в улыбке и тут же перевел красноречивый взгляд на стол. — Ротгер, а мы только смотреть будем, или и есть тоже. Ты-то можешь одной кровью питаться, я помню, а простым смертным нужно чего повесомее. — Алекс! — притворно возмутился Ротгер, — где изящество и стремлению к высокому. Ты меня позоришь в глазах этих уважаемых господ. — Я позорю? Тётушка Юлиана бы с тобой не согласилась. Ты с этим и сам прекрасно справляешься, — за словом этот юнец в карман не лез. — Алехандро, — госпожа Вальдес качнула головой, но в глазах искрились смешинки. — Да, матушка, — непринужденно захлопало глазами детище, прихватывая услужливо поданный слугой бокал. Кальдмеер с неожиданным для себя интересом наблюдал за общением марикьярской родни Бешеного. Это было странно, это было необычно и до невозможного правильно. Он украдкой взглянул на Руперта. Тот потягивал вино и улыбался, его, похоже, всё устраивало. Кальдмеер никак не мог понять, зачем его и Руппи позвали на явно семейный обед, но Вальдес никогда ничего не делал просто так, значит, надо подождать, и ответы появятся сами собой.       За обедом Олаф смог немного расслабиться, высказал заслуженную похвалу мастерству повара, вызвав удивление в глазах Руперта, и даже позволил себе ещё один бокал «Слёз врагов». То ли и правда было в них что-то особенное, то ли марикьяре обладали особым даром менять настроение, но Кальдмеер, в очередной раз пригубив вино, взглянул на Вальдеса и спросил: — А назвать вино слезами Ледяного у вас никогда не возникало желания, господин Вальдес? — Ледяные слёзы, — задумчиво протянул Ротгер, — лёд. На Марикьяре этого нет. А где есть, там не растет виноград. А представить вас плачущим — это из разряда редких явлений. Но если бы я и захотел испить Слез Олафа, я бы попросил дядюшку взять для этого лозу со скал, что слышат шум моря. — Шум моря? — Кальдмееру внезапно стало интересно. — Тётушка вам расскажет лучше, — бросил Ротгер и налил все ещё вина, — она же помогала деду и своему брату. — Вы разбираетесь в виноделии? — Олаф незаметно для себя уже пил третий бокал, стало жарко, в окне плясали отблески заката, но они не казались зловещими, а наоборот ласковыми и успокаивающими. — На Марикьяре женщины должны разбираться в том, чем живут их мужчины. Наши женщины не так быть может внешне независимы как потомки агмов, но в семьях принято, чтобы жена могла заменить мужа в его отсутствие. Во всех смыслах. — Интересно, — Олаф позволил себе вольность посмотреть в глаза собеседницы и встретил ответный открытый взгляд. Теперь он наконец рассмотрел её как следует. Скорее красивая, тронутая временем, но сохранившая свежесть лица и глаз, она не кокетничала, не пыталась изобразить нечто большее, чем являлась. На серебристых прядях играли отблески огня свечи, словно кто-то насыпал золотистых блёсток на смоляные локоны. Говорила она негромко и не столь торопливо, как племянник. Стоило речи зайти о виноделии, черный взгляд стал цепким и заинтересованным. — Вы уверены, что хотите, чтобы я начала вам рассказывать. Говорить о винограде и вине, тоже, что моряку рассказывать о море, можно бесконечно, — она слегка улыбнулась. В уголках глаз тут же собрались морщинки, а у рта обозначились складки, судя по всему, она часто смеялась. Хотя странно ждать иное от южной родни Бешеного. — Если вам это в удовольствие. У меня с некоторых пор очень много времени, — произнес мужчина и грустно улыбнулся. — Так вас заинтересовала лоза на скалах? — и снова эта мягкая полуулыбка и тихий свет. Надо же, тёмные глаза могут так светить. Не разбрасывать синие искры, как у Ротгера, а источать мягкое сияние. — Да. Разве растению не нужна богатая почва? — О! Марикьярская лоза способна зацепиться за мельчайшую расщелину, достаточно нескольких трещин, чуть земли, и она просто врастает, порой ломая породу. Виноград с таких лоз имеет терпкий, насыщенный вкус и аромат. Единожды попробовав, его ни с чем не спутать. Некоторые скалы, разрушаемые на протяжении кругов ветрами и волнами, а порой и молниями, образовали террасы. Виноградные лозы растут везде. Но на самых нижних террасах за ними сложно ухаживать. Вот они-то и слышат шум моря. — Если не ошибаюсь, ты именно такую картину подарила мне в день рождения Алехандро? — прищурился Вальдес и странно посмотрел на Милагрес. — Да. Верно. «Песнь моря», — она вновь мечтательно улыбнулась и повернулась к Олафу. — Я много рисовала виноград, когда ждала сына. Мы с дядей подплывали на лодке к виноградникам. Он занимался лозами, а я рисовала, иногда сидя прямо в лодке. Однажды мы отправились очень рано. Солнце отражалось на волнах, бросая блики на созревающие ягоды. Словно солнце проникло и растворилось в их соке. Я не могла не сохранить это в красках. При виде такого чуда не устаю поражаться тому, сколько Создатель нам подарил. — Создатель? — рука Олафа с бокалом замерла в воздухе. — Да. Вас что-то смущает? Но кажется в Дриксен исповедуют эсператизм, — она приподняла бровь. — В Дриксен, да. Но я не знал… — Господин адмирал, как и все, полагает нас дикарями-язычниками, но он судит о Марикьяре по мне и альмиранте. И совершенно зря, — Вальдес вклинился в разговор, как кукушка вылетает из часов, — а вот моя дорогая Милли уверовала. Так что будьте осторожны, она верит, верует, но помимо этого ещё и многое понимает. Если бы я чаще общался с ней, может и тоже. Уверовал бы. — Счастье Создателя, что ты вечно где-то болтаешься, и Рассветные сады тебе не светят, — хохотнул кузен, потягивая вино. — С тобой мы явно встретимся у Леворукого, — не остался в долгу Ротгер. — Вас оттуда обоих выгонят, — невозмутимо припечатала Милагрес, — за плохое поведение.