Романс Севера и Юга

Следующие несколько дней Кальдмеер безвылазно сидел в отведённых ему комнатах, общаясь лишь с прислугой. Руперт зашёл на следующее утро, попрощаться. Ненадолго, сухо и формально, очевидно обида на адмирала ещё не прошла. Вечером с той же целью заглянул Ротгер. Поинтересовался настроением, передал привет от тётушки и долго смотрел на тонущий в сумерках пейзаж за окном. — Не знаю, дорогой господин цур зее, доведётся ли нам ещё свидеться, — в чёрных глазах пронеслись и пропали синие всполохи, — я рад, что узнал вас. И в бою, и в жизни. Не буду на прощание ничего желать. Скажу лишь… Радуйтесь. И если что… Поддержите тех, кто останется. — Господин Вальдес, — за грудиной неприятно сжалось, этот невозможный человек словно готовился к смерти. Он, конечно, и раньше шутил на эту тему, Ротгер Вальдес был из тех, кто относился к ней, как части жизни. Но сейчас было в его тоне что-то такое, от чего вдруг захотелось наорать на него, как на мальчишку и заставить взять слова назад. Ничего подобного Ледяной, конечно, не сделал. Просто посмотрел в горящие глаза и коротко кивнул, а затем вдруг протянул руку: — Вы вернётесь, Вальдес. Иначе зачем это всё. — Ну раз сам адмирал Кальдмеер приказывает — не могу не подчиниться, — магия момента ушла, спрятавшись за привычной бравадой. — До встречи, господин Кальдмеер. — До встречи, господин Вальдес. После отъезда Ротгера дом сперва погрузился в непонятное оцепенение. Три дня Олаф пытался жить по заведённому ранее расписанию, но делать это оказалось весьма непросто. К привычным угрызениям совести прибавилось непонятное беспокойство. Он то и дело вставал, начинал ходить по комнате, порой надолго застывая у окна, невидящим взором устремляясь туда, где было море, а то внезапно принимался мерять шагами пространство. Он словно не мог долго находиться без движения, тело начинало ныть, а его самого охватывало непонятное противное раздражение, отступавшее стоило начать двигаться. На третий день оно достигло апогея, и Олаф не выдержал — попросил слугу принести верхнюю одежду и вышел на улицу.       Первое, что он увидел, оказавшись во дворе — серая лошадь, которую как раз заканчивал седлать конюх. Красавица переступала с ноги на ногу и потряхивала расчесанной гривой, то и дело поворачивая голову к дому. Она явно ждала того, кого должна отвезти. — Добрый день, господин Кальдмеер, — знакомый голос заставил обернуться. В первый момент Олаф не сразу сообразил, кто перед ним. Как же прическа и наряд меняют женщин. В черной амазонке, в подбитом седоземельской лисой плаще, с убранными для верховой прогулки волосами, Милагрес Вальдес казалась помолодевшей и какой-то другой. — Добрый день, сударыня, — он также, как и в день знакомства, сделал пару шагов и приглашающе протянул руку, в которую тут же легла другая. И снова он поймал ощущение приятного удовольствия, целуя кисть, пахнущую на сей раз какими-то, наверняка морисскими, благовониями. И опять он, выпрямившись, несколько мгновений задержал ее пальцы в своей руке и только после отпустил. — Вы любите ездить верхом? — вопрос был наиглупейшим, но ничего другого в голову не пришло, а сразу расходиться не хотелось. — Скорее я люблю самих лошадей, — улыбнулась женщина, — хочу наконец проехаться, поздороваться с морем, а мои любимые места далеко. Так что верхом приятнее и быстрее. Жаль только, не спуститься к волнам будет. — А… Почему? — Олаф непонимающе перевел взгляд с Милагрес на лошадь и обратно, — Скалистый берег? — Отнюдь, но в дамское седло не очень удобно садиться без помощи, — поморщилась госпожа Вальдес, а я не столь ловка, как иные наездницы, чтобы взлетать в седло во всей этой капустной грядке. Она жестом указала на платье для верховой езды. — Простите мое невежество, я об этом не подумал, — было неловко и некрасиво, ведь он вынудил человека признаться в своей уязвимости. — Вам не за что извиняться. И это не великая беда. Будет же когда-то у Алехандро выходной. — Если, — язык вновь зажил отдельно от хозяина и выдал прежде, чем Ледяной успел его прикусить, — если бы у меня был конь, я бы непременно составил вам компанию. — Правда? — в глазах дамы блеснули искры надежды, — Вы не шутите? Если все дело в лошади, то у Рохелио остался Бриз. Он уже не молод, поэтому племянник умчался на Шване. Бриз спокоен, его бы следовало звать Штиль. — Ну если мое общество вас не обременит, а конь не откажется везти «гуся», то я к вашим услугам, — слегка поклонился адмирал. «Создатель, что я делаю?», — пронеслась метеором в голове единственная здравая мысль, и тут же утонула в сияющих чёрных глазах. Конюх резво вывел из конюшни черного линарца. Конь и правда был спокоен и меланхоличен, он благосклонно принял из рук Олафа угощение в виде пары морковок и терпеливо ждал пока его оседлают. Казалось, он даже дремать умурялся. Милагрес же это время уделяла внимание своей гривастой красавице. Краем глаза адмирал наблюдал, как она гладила лошадь, угощала кусочками яблока, припасённого в мешочке у пояса. Женщина говорила на марикьяре, поэтому слов было не разобрать, но по интонациям и довольным кивкам лошади становилось понятно, что той явно нравятся речи.       Когда все было совсем готово, до Олафа дошло, что он очень давно не помогал дамам подняться в седло. Собственно, он делал подобное всего несколько раз во время торжеств, когда он присутствовал на выездах кесаря Готфрида. Но неожиданно выскочившее невесть откуда упрямство не позволило обратиться к конюху. Моряки Дриксен могут все. В голове инструкцией побежали слова грума, обучавшего его тонкостям верховой езды: «Помощник должен стоять, согнув колени и чуть выставив вперед правую ногу, и, держа наездницу за ее согнутую в колене левую ногу, на счет 'три' поднять ее вверх. При этом дама на руках подтягивается вверх…». Хорошо что на нём уже были перчатки, не хватало ещё чтоб прислуга увидела, как вспотели ладони. Он ужасно волновался и когда уже подхватил ногу Милагрес в голове мелькнула пораженческая мысль об ошибке, но он уже начал отсчёт. На слове «три» адмирал вдруг резко и быстро поднялся и, вопреки своим же словам, спутница буквально взлетела в седло. Раздалось тихое восторженное «ах», и на Кальдмеера уставились сияющие полные восхищения, глаза: — Благодарю вас, адмирал! — воскликнула она, разбирая поводья. — Не за что, — сдержанно ответил Олаф и тоже сел на меланхолично прядавшего ушами Бриза.       Они медленно выехали со двора и неспеша двинулись вниз по улице, в сторону залива. Весенний Хексберг не радовал пока настоящим теплом, но сегодня ветер разогнал занудные упрямые облака, обнажая робкую лазурь и озорные лучи солнца. На ещё только покрывающихся почками кустах вовсю горланили мелкие птицы, а остатки снега и льда доживали свои дни, превращаясь в переливающиеся на свету ручьи. Воздух был свеж и влажен, а извечный ветер уже не морозил лицо, а приятно обдувал.       Выбравшись из города перешли на лёгкий кентер. Олаф не сразу приноровился, но Бриз следовал за лошадью Милагрес, подстраиваясь под ее темп, а хозяйка явно не жаждала бешеной скачки. «Вот подкаблучник копытный», — добродушно ухмыльнулся про себя Кальдмеер и неожиданно вспомнил родителей. Дома отец никогда не лез в бытовые дела. Он лишь озвучивал на какую сумму они могут рассчитывать в этом месяце и все. Остальным ведала мать. Со стороны могло показаться, что оружейник пляшет под дудку жены, но это было не так. Просто отцу, как и всем мужчинам в их роду, было глубоко плевать, что болтают глупые курицы и петухи. Ещё в молодости он доходчиво объяснил всем сплетникам, куда не стоит совать свой нос, если они хотят сохранить его в целостности. Домодчадцы прекрасно знали, что матери нравится хлопотать по дому, а отец жить не может без мастерской. Это разительно отличалось от того, что он услышал от госпожи Вальдес. Если о обычаях бергеров он был наслышан, то Марикьяре и правда всегда рисовались этакими полупиратами, дикарями-язычниками, по странному стечению обстоятельств ревностно служившими Талигу. Раньше Олаф разделял эти взгляды, но сперва Ротгер, а теперь и его родственница безжалостно разбивали устоявшееся мнение, со смехом разбрасывая вокруг острые блестящие осколки. Адмиралу цур зее стало вдруг по-юношески любопытно, как так получилось, что Марикьяра будучи независимым островом, признала Соберано Кэналлоа своим государем, а после превратилась в поставщика моряков на флот его величества, короля Талига.       Вопросы множились, но задавать их Кальдмеер не торопился. Во —первых, это выглядело бы с его точки зрения неприлично, вот так лезть с расспросами. Да и, положа руку на сердце, он никогда не отличался умением вести светскую беседу. А во-вторых, Олаф ни коим образом не хотел разрушить прелесть момента. Было видно, что Милагрес наслаждается процессом. Она подставляла лицо ветру, а с губ не сходила мечтательная еле заметная улыбка. Из прически выбился самовольный локон и блестящей черной змейкой заструился вдоль шеи, но она не заметила. Казалось, для нее ничего не существовало сейчас кроме неба, ветра, солнца и несущей ее куда-то серой мориски.       Ледяной давно не ездил верхом, но тело вспомнило само необходимые навыки, и вскоре он пришел к мысли, что согласен с теми, кто восхвалял такое времяпрепровождение. Лёгкая скачка горячила кровь, но охлаждала разум и на удивление успокаивала. Бриз оказался прекрасным компаньоном, и Олаф подумал, что готов признать, что лошади и собаки на самом деле отличные товарищи. Мужчина улыбнулся. Кто бы ему сказал год или два назад, что он, адмирал западного флота Дриксен будет совершать конную прогулку бок о бок с Марикьяре в предместье Хексберг, он бы посоветовал шутнику сходить к лекарю. Воистину, неисповедимы пути Создателя.       Тем временем пейзаж менялся. Деревья попадались все реже, слева от всадников в просвете голых ещё деревьев уже голубело небо и просматривались воды залива. В груди Олафа защемило. Он никогда не был сентиментальным и всегда умел убирать эмоции и запихивать чувства подальше. «Если из проблемы убрать эмоцию — останется ситуация и ничего более», — говорил отец и был прав. Командование флотом не оставляло времени и места для чувств. Однако здесь и сейчас он был просто человеком, просто мужчиной пятидесяти с лишним лет, совершавшим конную прогулку в компании красивой и бесспорно умной женщины. Зачем портить хороший день, к тому же он сам напросился в сопровождающие. А значит, он не имеет права отравлять своим занудством удовольствие Милагрес. Усилием воли заставив себя не поддаваться проснувшемуся было чувству вины, он вдохнул полной грудью. В носу защекотал привычный запах водорослей, а до слуха донеслись первые вздохи волн, море было совсем рядом.