Наше время - зима

Я захлопнул дверь, стряхивая снег с куртки, и бросил ключи на полку у входа. В квартире было тепло, и лёгкий запах шоколада смешивался со сладковатыми нотами ванили и грейпфрута от палочек для благовоний — аромат, который теперь неизменно ассоциировался у меня с Мелиссой. В полумраке гостиной мягко мерцал экран телевизора, отбрасывая блики на стены. Судя по громким взрывам хохота, аплодисментам и бодрому голосу ведущего, там шло очередное развлекательное ночное шоу. Мелисса сидела на диване, подогнув под себя ногу, с ноутбуком на коленях. Её золотистые волосы были собраны в высокий хвост, брови едва заметно хмурились, а карие глаза сосредоточенно пробегали по экрану, просчитывая очередные выгоды. Рядом на низком журнальном столике стояла пустая чашка, оставившая на стекле бледный след от какао. Чувства? От них не было пользы. Только цифры, стратегии и расчёт. — Ты поздно, — негромко сказала Мелисса, не поднимая головы. — А ты опять работаешь? — я усмехнулся, стягивая куртку и направляясь в спальню. — Как всегда, — рассеянно ответила она. — У нас крупная сделка. Марк хочет, чтобы я всё проверила. Имя её босса заставило меня поморщиться. Формально между нами не было повода для конфликта или какой-то реальной причины для неприязни, но что-то в этом человеке цепляло меня на глубинном уровне. Ледяной, пронизывающий взгляд, безупречные манеры и эта непоколебимая уверенность в том, что весь мир играет по его правилам, действовали на нервы. Бесили так, что челюсти сжимались сами собой. Я прошёл на кухню и открыл холодильник, но, не найдя ничего, что хотелось бы съесть, просто налил себе воды. Холодная жидкость освежила горло, но не остудила зашевелившееся внутри недовольство. Я сделал несколько медленных глотков, глядя в темноту за окном. За стеклом лениво кружил снег, мягко оседая на сугробы. Улицы, поглощенные темнотой и размытые тусклым светом фонарей, выглядели пустыми и незнакомыми. — Извини, я собиралась заказать ужин, но забыла, — произнесла Мелисса, вырывая меня из раздумий. — Как прошёл день? Я опустил стакан в раковину и повернулся к ней. — Как обычно. Бумаги, операции… А потом ещё снегопад, пробки и всё в таком духе. Она кивнула, продолжая смотреть в ноутбук. — Ещё мама звонила, — зачем-то добавил я. Мелисса подняла брови: — Что-то случилось? Я хрипло рассмеялся, но в голосе все равно проскользнула тень досады: — Нет, просто решила напомнить, что я плохой сын. — Я вернулся в гостиную и сел в кресло, положив руки на подлокотники. — Сводная сестра снова чем-то увлеклась, отчим вечно недоволен, а я, по их мнению, чересчур отдалился от семьи. — Не переживай. Матери любят драматизировать, а сестра... ну, у неё возраст такой. Перебесится, никуда не денется. Что касается отчима — он просто сложный человек. Ты же сам знаешь. — Мелисса убрала ноутбук в сторону и улыбнулась. — Давай лучше обсудим, что будем делать на Рождество. Она потянулась к пульту и нажала на кнопку, выключая телевизор. Экран погас, и в комнате воцарилась тишина — та самая, густая и как будто заряженная электричеством, которая обычно предшествует серьёзному разговору. Я погладил кончиками пальцев мягкую обивку кресла, пытаясь зацепиться за текстуру ткани, за любое физическое ощущение, которое отвлекло бы от неприятного чувства, что меня снова не услышали, как будто я говорил в пустоту. Не то чтобы я собирался обсуждать свою семью, но хотелось бы увидеть хоть какой-то намёк на понимание. А не этот лёгкий, почти безразличный переход к чему-то, что, как казалось Мелиссе, было намного важнее. — Ты сама говорила, что мы не будем ничего планировать. Мелисса вздохнула, явно уже готовая к спору. — Да, но я тоже сегодня говорила с мамой. Родители хотят, чтобы мы приехали к ним на Рождество. Я покачал головой, хмыкнув. Этот диалог был неизбежен, но от этого не становился менее неприятным. — Конечно хотят. Им же нужно презентовать мне твоего очередного перспективного кавалера. — Йен, ну не начинай. Они не кусаются. Да, папа с мамой в чем-то консервативны, но ты им нравишься. Я скептически приподнял брови. — Ты действительно так думаешь? Они считают меня неудачником. Ни дома, ни дорогой машины, постоянно на работе. — Ты врач. Это нормально. — Нормально — это когда спрашивают, как у меня дела, а не сколько я зарабатываю или когда наконец собираюсь устроить отпуск, достойный их дочери. И когда не делают вид, что не замечают мои татуировки. Ну, а уж их вопросы о детях — это вообще отдельный вид удовольствия для любителей социального давления. Мелисса закатила глаза. — Они просто хотят быть уверены, что я в хороших руках. Я прищурился, чувствуя растущее раздражение. — Неужели ты не видишь, как они меня оценивают? Как будто я не живой человек, а просто набор пунктов в их списке? Они юристы, и для них существует только их мир, где всё измеряется статусом и влиянием, которые подаются к столу раньше, чем закуски. В последний раз, помимо нас, они пригласили ещё и протеже твоего отца, который весь вечер поддакивал каждому их слову, надменно сыпал терминами и ухаживал за тобой так усердно, будто меня там вообще не было. А потом твоя мама смертельно обиделась, потому что я недостаточно восхитился вкусом соуса, рецепт которого она раздобыла в каком-то первоклассном ресторане. Мелисса прикусила губу, но продолжала стоять на своём: — Это важно для них. Они хотят тебя увидеть. Я фыркнул. — Важно для них или для тебя? Мел, мы же уже это обсуждали. Мелисса тяжело вздохнула. — Послушай, я не прошу тебя обожать их. Я прошу тебя быть со мной. — И я с тобой, — жёстко ответил я, в глубине души понимая, что перегибаю палку, но уже не в силах остановиться. — А не с ними. — Ты даже не пытаешься. — Потому что не вижу смысла, — отрезал я. Мелисса разочарованно покачала головой. — Это же просто Рождество, Йен. Не война. — Зависит от точки зрения. Мелисса шумно выдохнула и, не сказав больше ни слова, опять уткнулась в ноутбук. На этом разговор был завершён. Я молча ушёл в ванную, снял одежду и встал под горячий душ. Струи воды тяжело стекали по коже, смывая напряжение, но не могли стереть ощущение, что где-то на этом пути я ошибся и свернул не туда. Чуть позже открылась дверь, и Мелисса вошла внутрь, неторопливо развязывая пояс шёлкового халата. Её светлые волосы мягкими волнами спадали на плечи, а кожа светилась в приглушённом свете. Она всегда знала, чего хочет, уверенно расставляя приоритеты и не зацикливаясь на мелочах. Сейчас ей был нужен я. Когда Мелисса шагнула ко мне и провела ладонями по мокрой коже груди, я почувствовал жар её тела и уловил знакомый аромат духов. Руки инстинктивно нашли её бедра и притянули ближе. — Ты невыносим, но... мне это нравится, — прошептала она едва различимо, потянувшись ко мне губами. Наш поцелуй был жадным, требовательным и… пустым. Как красиво сервированное блюдо, в котором не оказалось вкуса. После, несмотря на усталость, я долго не мог заснуть. А потом меня снова накрыли тревожные сны. Мне снилось детство и вечно несчастная мать. Отец ушёл, когда я был ещё ребёнком, а отчим никогда не считал меня полноценной частью семьи. Да и с младшей сестрой мы так и не смогли найти общий язык. Я проснулся в холодном поту, сжимая простыню. Сердце глухо билось в груди. Я сел, провёл ладонями по лицу и посмотрел на часы — три ночи. Мелисса повернулась на другой бок, недовольно пробормотав: — Опять кошмары? — Спи, — тихо сказал я, вставая. Закрыв дверь спальни, я устроился в кресле в гостиной, закутался в плед и включил телевизор, наугад переключая каналы, пока не наткнулся на чёрно-белый фильм. Старый, знакомый, с плавным неспешным сюжетом и тихой, проникновенной музыкой. Обычно такие фильмы меня успокаивали и помогали отвлечься, но сегодня мысли то и дело уводили в сторону, мешая сосредоточиться. Я смотрел на экран, но почти не видел происходящего — сменялись сцены, звучали реплики, но ничего не задерживалось в сознании. Через пару месяцев исполнится год с тех пор, как мы с Мелиссой вместе. Своего рода юбилей. Только вместо того, чтобы чувствовать радость и влюбленность, я испытывал горечь и тревогу, словно тонкая трещина, давно начавшая свой путь, вот-вот расколет поверхность пополам, уничтожив всё, что было построено. Сколько нам осталось? Кажется, совсем скоро всё развалится. Или уже развалилось. Просто мы ещё не до конца осознали это.

***

Старый, давно потерявший популярность фитнес-клуб неподалёку от больницы работал круглосуточно. Я приходил сюда, чтобы сбросить напряжение после работы, избегая современных спортзалов, где было слишком много зеркал и слишком много людей, для которых тренировка — это скорее перформанс, чем труд и усилие. После девяти вечера здесь было тихо, почти уединённо, и это подходило мне идеально. Я бросил спортивную сумку в шкафчик, быстро переоделся и вышел в большой зал с бассейном под высоким потолком, вдоль которого тянулись трубы из потемневшего металла. Сегодня я собирался поплавать. Вода приятно охлаждала кожу, но внутри всё равно пылал жар — не столько от усталости, сколько от накопленных эмоций. Я нырял снова и снова, разрезая толщу воды резкими, почти яростными гребками, словно пытался прорваться сквозь что-то невидимое, удерживающее меня изнутри. В голове пульсировали обрывки прошедшей смены, во время которой в больницу привезли бездомного с обморожением четвёртой степени: кожа, почерневшая от холода, ледяные пальцы, которые уже не спасти, и застывший взгляд человека, слишком измученного, чтобы чувствовать боль. Затем чужие страхи и брезгливость, поток жалоб от других пациентов на нового «соседа», мешающие всем глухие стоны боли, сорванные от возмущения голоса, затянувшееся неприятное разбирательство с начальством — и вот моя усталость, усиленная яростью, разочарованием и бессилием, превратилась в тяжёлую, удушающую слабость, от которой невозможно было спрятаться. Она давила, как невидимый груз, вызывая тошноту и беспричинную тревогу. Наконец, упрёк и обида в глазах Мелиссы, застывшие в памяти, как неудачно наложенный шов — грубый и болезненно натянутый, который всё время напоминает о себе. С нашего разговора прошла неделя. Мы больше к нему не возвращались, но где-то глубоко внутри тлело чувство вины несмотря на то, что я давно уже научился игнорировать такие вещи. Её командировка поставила нас на паузу — удобную, временную, но, кажется, слишком долгую. Ставшая уже привычной неудовлетворённость скреблась под рёбрами. Внутри закипало что-то тёмное, едкое и густое, вызывая неприятный зуд под кожей. Всё, чего я хотел, — это тишины. Гулкой, стерильной, успокаивающей. Когда я, наконец, вынырнул, чтобы отдышаться, спину и плечи ломило от чрезмерной нагрузки. Откинув мокрые волосы назад, я медленно доплыл до бортика и выбрался наружу, стряхивая воду. Она стекала с тела, каплями разбивалась о плитку и исчезала в тёплом воздухе, смешанном с запахом хлорки, пота и железа. Я вытер лицо полотенцем, наслаждаясь жаром в мышцах и начиная улавливать окружающие звуки: ритмичный гул музыки, отдаленный шум тренажёров и чужих голосов из соседнего зала. Дома первым делом я снова залез под горячий душ, позволяя воде согреть кожу до лёгкого покалывания. Внутреннее напряжение почти ушло, но не полностью. Я натянул свободные штаны и провёл пальцами по тёмным волосам, откидывая их назад. Запотевшее зеркало отразило смазанный бледный силуэт. Я вытер его полотенцем, возвращая себе чёткость и разглядывая замысловатый узор татуировок, сплетающихся в неразрывное кружево на руках, шее, груди и лопатках. Внезапная мысль заставила задержаться в ванной подольше, придирчиво оценивая каждое изображение: пора было обновить кое-какие детали. Чтобы хоть как-то заполнить непривычно пустой вечер, я решил заняться чем-то, что раньше приносило мне удовольствие, но на что в последнее время не хватало времени, и что-нибудь приготовить. Мой выбор остановился на простом и быстром блюде — итальянской пасте. Я оставил приглушённый свет в комнатах и включил мелодичную музыку, превращая их в фон, создающий иллюзию жизни и сглаживающий пустоту, которая иначе казалась бы слишком громкой. По квартире разносился тёплый пряный аромат мускатного ореха и базилика, окутывая пространство уютом, когда внезапный звонок в дверь резко ворвался в тишину. Звук резанул по нервам, заставив меня вздрогнуть — рука дрогнула, и капли сливок упали мимо сковороды, растекаясь по горячей плите. Выругавшись, я убавил огонь, быстро вытер руки о полотенце и направился к двери. На пороге стоял Марк. Светловолосый и в элегантном сером пальто, на шерсти которого искрились крошечные, не успевшие растаять, снежинки. Безупречный, собранный, с холодным, отстранённым взглядом. В жёлтом свете коридора его серо-голубые глаза казались почти стальными и безжизненными, как поверхность замёрзшего озера. Он не спешил заговаривать. Лишь чуть склонил голову набок, изучая меня с той самой непонятной пристальной расслабленностью, которая действовала на нервы. — Гилмор, — ровно произнёс он, в конце концов остановив взгляд на моём лице. Я скептически хмыкнул. Видимо, усталость брала своё, если мне начало мерещиться подобное. — Что ты здесь делаешь? — холодно спросил я вместо приветствия, не двигаясь с места. Марк слегка приподнял брови. — Всё такой же агрессивный, — в его голосе не было ни тени раздражения или осуждения, лишь лёгкая насмешка. — Знаешь, есть более конструктивные способы справляться с яростью. Хотя, возможно, в твоём случае это уже бесполезно. — О, ты, наверное, принес мне буклет с курсами по управлению гневом? Или сразу личную консультацию проведёшь? Марк шагнул ближе. Не настолько, чтобы это выглядело откровенной провокацией, но достаточно для того, чтобы заставить меня напрячься. — Как вариант, — негромко произнёс он, чуть понизив голос. — Правда, мой метод требует некоторой... вовлечённости. — Ого, забота о моём эмоциональном состоянии? Как трогательно. Дальше что — предложишь подушку для криков с шумоподавлением и йогу при свечах? Только предупреждаю сразу — у меня нет терпения на сомнительные практики. — Ладно, — криво усмехнулся Марк. — Тогда обойдемся без сомнительного и сразу перейдём к эффективному. Как насчет того, чтобы выпить? Он сделал еще полшага вперёд. Снежинки, осевшие на его волосах, поймали свет, блеснув, как ледяные кристаллы. В его взгляде скользнуло что-то откровенно вызывающее. И мне совсем не понравилось, как это на мгновение ударило в грудь, будто слабым электрическим разрядом. — Хотя… — Марк медленно улыбнулся, и мне захотелось стереть с его лица эту самодовольную ухмылку. — Ты, кажется, в ссоре с Мелиссой? Может быть, я не вовремя и ты кого-то ждешь в её отсутствие? Я стиснул зубы, чувствуя, как на скулах заходили желваки. Знал, что он намеренно провоцирует, хладнокровно манипулирует. Знал — и всё же раздражение вспыхнуло, горячее и вязкое, почти осязаемое, заставляя кровь яростно стучать в висках. — А ты-то здесь при чём? — мой голос прозвучал резче, чем я хотел. — Какой же ты недогадливый, — Марк покачал головой, будто бы искренне разочарованный. — Я же её начальник. Разве не очевидно? — Его тёмный взгляд скользнул по мне, цепкий и оценивающий. — А начальники, знаешь ли, обязаны заботиться о благополучии своих сотрудников. Особенно когда речь идет о милой семейной драме. Или ты думал, что только тебе есть до неё дело? Мне вдруг стало трудно дышать. Грудь сдавило, воздух стал плотным и тяжёлым, его не хватало. Злость и раздражение стянуло в тугой узел, а в глазах на секунду потемнело. Я не понимал, почему так глупо ведусь, почему пальцы сами сжимаются в кулаки: я никогда не бил без причины, если это не была вынужденная драка или честный спарринг. Возможно, всему виной усталость. Или этот его голос — ленивый, насмешливый, с тщательно выверенной долей пренебрежения. А может, его взгляд — холодный и проницательный, как будто изучающий меня изнутри. — Думаешь, меня сейчас что-то остановит, если я захочу тебе врезать? — тихо, но жёстко спросил я. Марк рассмеялся, блеснув белизной зубов — низко, почти одобрительно. — Что ж, попробуй, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. И улыбнулся. Довольно. Предвкушающе. Одновременно преодолевая последние сантиметры между нами и тем самым доводя расстояние до критически малого. Теперь его дыхание касалось моей кожи — тёплое, с нотками дорогого алкоголя, корицы и табака. Незнакомое, непривычное, но почему-то запоминающееся сочетание. Я скрестил руки на груди и прислонился плечом к двери, используя это движение как повод создать хоть какую-то дистанцию. — Зачем ты пришёл? — сухо спросил я. Марк прищурился, и усмешка скользнула по его губам, как тень. Он вытянул руку, упираясь ладонью в дверную раму, и наклонился чуть ближе, игнорируя границы личного пространства. Я невольно задержал взгляд на его губах, пытаясь понять, в какой момент моя жизнь так чертовски осложнилась. Хотелось закурить, хотя обычно я не делал этого в квартире — терпеть не мог, когда едкий запах сигарет въедается в вещи. Да и Мелисса ненавидела дым. Но сейчас это желание вспыхнуло резко и непреодолимо, словно зуд под кожей, который невозможно игнорировать. — Я собираюсь вложиться в оборудование для вашей больницы, — негромко произнёс он. Я растерянно моргнул, пытаясь осознать смысл его слов. — Что? — Ты слышал. Но на моих условиях. Я изучающе посмотрел на Марка, пытаясь понять, шутит он или нет. Но, разумеется, он не шутил. В его глазах не было ни тени лукавства, ни намёка на игру. Только хладнокровный расчёт, застывший в полуприкрытых веках, и невыносимое спокойствие, словно он уже просчитал каждый мой шаг. — На твоих условиях? — переспросил я. — Разумеется, — он небрежно пожал плечами. — Ты ведь не думал, что я просто так разбрасываюсь деньгами? Мне резко захотелось захлопнуть дверь перед его самодовольным лицом. — Вижу, ты умеешь делать благородные поступки с выгодой для себя. — Всё в этом мире делается с выгодой, Гилмор, — его голос был мягким, почти ласковым, но от этого только сильнее резал по нервам. — Вопрос в том, готов ли ты принять мою. Я стиснул челюсти. — Я ещё даже не знаю, что ты хочешь взамен. — Звучит как приглашение. Он продолжал стоять слишком близко. Марк не касался меня, но я всё равно чувствовал его присутствие по напряжению воздуха и едва уловимому разряду в пространстве между нами. Он не двигался, как будто давая мне время принять решение, но одновременно не оставлял выбора и прекрасно знал об этом. Я раздражённо выдохнул. Мне не нравилась сама мысль о том, что он окажется в моём личном пространстве. Но ещё сильнее злило то, что он всё-таки добился своего. И все же мне пришлось отступить, открывая дверь шире. Даже зная, что обязательно буду об этом жалеть.