Наше время - зима

В кабинете главврача, как всегда, стоял запах затхлости, старой мебели и хронической, копившейся десятилетиями, усталости. Жалюзи были опущены, и тусклый дневной свет едва пробивался сквозь узкие щели, рисуя на полу серые полосы. Джош Андерсон сидел за столом в потертом от времени кожанном кресле, которое поскрипывало от каждого движения. Он выглядел так, будто мысленно уже сложил коробку с личными вещами и теперь прокручивал в голове список дел на первую неделю пенсии. Лицо серое, глаза пустые и полуприкрытые, взгляд скользил по бумагам, которые он лениво перелистывал, даже не притворяясь заинтересованным. Фред Харрис устроился сбоку, поджидая удобный момент для нападения, как койот, которых индейцы в легендах наделяли хитростью и коварством. Он слегка подался вперёд, словно вынюхивал мое слабое место. Его улыбка не касалась глаз, а голос, когда он заговорил, был ядовито-ласковым. — Ну что, Гилмор, говорят, ты решил бросить своих пациентов в разгар сезона. Достойно, достойно, — протянул он с наигранной лёгкостью, перекинув ногу на ногу. — Мы, конечно, справимся, и больница не развалится. В конце концов, это же не театр одного актера, верно? Я откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и посмотрел на него так, как смотрят на что-то, прилипшее к подошве. — Не волнуйся, Харрис. К счастью, тебе не придётся брать на себя моих пациентов. Они всё-таки привыкли к врачам без комплекса Бога. Фред прищурился, но промолчал. Видимо, решил, что сегодня ещё не его день. Кайла Райли молча выждала паузу, а потом облокотилась локтем на подлокотник, улыбаясь кривоватой улыбкой. Как всегда, она выглядела безупречно: аккуратная укладка, красная помада, идеально сидящий брючный костюм. — Не волнуйтесь, господа. Я уже нашла замену, — заметила она холодно. — Очень перспективный молодой специалист. Так что, Гилмор, спокойно отправляйся в отпуск. Кто знает, может, нам всем это пойдет на пользу, а то ты засиделся на своем месте — давно пора что-то поменять. Я повернул голову в её сторону и усмехнулся. — Тронут заботой, Кайла. Только не забывай, что я ухожу не на пенсию. И контракт по-прежнему действует. Так что с переменами придётся повременить — это место ещё моё. — Хватит, — проскрипел Андерсон, наконец отрывая взгляд от бумаг. — Всё уже решено. У нас будет новое оборудование для рентгеновских кабинетов, черт возьми, даже ремонт, если повезёт. Этот… как его… мистер Уайт всё оплатит. Я удивленно выгнул бровь, но промолчал. Он тяжело вздохнул, как будто перед оглашением смертного приговора. — А ты, Гилмор, в отпуск. Два месяца. Официально. Вернёшься — будем разговаривать, — сухо подытожил главврач. В его голосе не было ни строгости, ни участливости — одна только усталость человека, которому осталось досидеть до пенсии чуть больше месяца. Он прекрасно знал, что к моменту моего возвращения его здесь уже не будет. И, судя по всему, ему было всё равно. — Если будет куда возвращаться, — вставил Харрис с почти искренним участием. Почти — потому что его глаза выдавали: он наслаждался моментом, предвкушая, как скоро сядет в кресло главврача и наконец-то сможет избавится от меня под каким-нибудь предлогом. Он будто уже мысленно мерил кабинет под себя, прикидывая, с чего начать: с косметического ремонта или со смены персонала. Возможно, подбирал цвет обоев под оттенок собственного эгоизма и кресло под спину, давно привыкшую к поклонам в сторону совета и министерства здравоохранения. Я медленно поднялся, давая себе пару секунд, чтобы успокоиться и не сказать что-то резкое, о чём потом обязательно пожалею. Мой взгляд скользнул по всем троим — насмешливый и холодный. — Как трогательно, что вы все сегодня собрались вместе, несмотря на свою загруженность, — произнёс я ровным голосом. — Очевидно, вы все очень обеспокоены моим будущим. Я прямо-таки расчувствовался, насколько мне повезло с коллективом. Кайла фыркнула. Фред скривился, словно я наступил ему на хвост. Андерсон же не отреагировал вовсе и просто снова уткнулся в бумаги. — Если мы всё выяснили, — пробормотал он рассеянно, — иди работай. И не забудь к концу смены сдать месячную статистику и закончить страховые отчёты по текущим случаям. Я молча кивнул и вышел за дверь, где на секунду замер в коридоре, ощущая, как глухая боль расползается в груди. Семь лет. Целых семь лет я добросовестно проработал в этой больнице и что в итоге? Я ожидал хотя бы уважения, хотя бы минимального признания. Но вместо этого меня отставили в сторону, как ненужную папку, которую без сожаления можно отправить в архив. Это было унизительно. И где-то там, в глубине, от этой мысли мне хотелось разнести к чертям весь этот убогий кабинет. Но вместо этого я заставил себя уйти, потому что знал — это ничего не изменит. На языке остался привкус чего-то дешёвого и неприятного. Всё, что я строил годами — доверие, авторитет, уважение — растворилось без остатка за пять минут в душном кабинете. Окна коридора выходили на серый, измятый город — бетонные коробки, облупленные фасады, крыши, покрытые подтаявшим снегом. Новый циклон принес с собой кратковременное потепление, повергнув город в оттупевшее смятение. Машины сонно ползли по мокрому асфальту, как будто устав от бесконечного движения. Я остановился и прислонился лбом к холодному стеклу. Опасные эмоции схлынули так же быстро, как и появились, оставив после себя беззвучную пустоту, как после удара, который сбил дыхание. Всё равно в конце концов я окажусь в белом халате за своим столом, со своими пациентами и их проблемами. И всё будет, как всегда. Я усмехнулся. Надо же, первый за три года отпуск не принес ничего, кроме чувства потери и разочарования. Впервые за всё это время у меня появилась возможность хоть немного сбавить темп и выспаться, перестав жить в режиме экстренной помощи, срочных вызовов, утомительных дежурств и бесконечных отчетов. Теоретически, я должен был быть благодарен Марку за внеплановый отпуск. Тем более, что, как позже выяснилось, он сам обо всем позаботился, запустив бюрократический процесс, благодаря чему мне даже не пришлось искать подходящий предлог и что-то объяснять. Или, что хуже всего, унижаться, выпрашивая возможность на время отойти от дел. Но вместо благодарности внутри копошилась злоба. Потому что этот отпуск оказался не тем долгожданным отдыхом, который я себе представлял. Он был лишён смысла и ощущения свободы. Я все равно чувствовал себя предателем и от этого на душе было мерзко. Особенно в те моменты, когда приходилось объяснять своим пациентам, что временно передаю их другому врачу. И потом, когда я встретился взглядом со своей медсестрой — по детски растерянным и испуганным — мне пришлось отвернуться, иначе я бы не сдержался и выругался вслух. Я потерял контроль над своей жизнью, и эта мысль терзала меня гораздо сильнее, чем любые проблемы или недостаток отдыха. Я вернулся в свой кабинет и захлопнул за собой дверь. Помещение было маленьким, но своим — с низеньким диваном у стены и миниатюрной раковиной с вечно подтекающим краном. На подоконнике стоял кактус, такой же живучий и колючий, как и я. Он как-то пережил три недели без воды во время моей командировки, когда о нем все забыли, и один обморок особо впечатлительной пациентки. Жалюзи на окне были сломаны с осени, но мастер до сих пор до них не дошел, а я был слишком занят, чтобы помнить об этом. Но несмотря ни на что я любил это место — со всеми его несовершенствами, невыводимыми пятнами на полу и старыми стульями. За годы работы я придал ему уюта и сделал своим. В перерывах между приёмами я успел просмотреть те самые документы, которые мне прислал Марк вместе с личным курьером. Диагноз оказался предельно чётким и весьма распространенным: травматический частичный разрыв сухожилий вращательной манжеты плеча. Не свежий, но и не запущенный — стандартная ситуация, позволяющая использовать консервативный метод лечения без оперативного вмешательства. Я внимательно пролистал бумаги, среди которых были рентгены, МРТ, заключение… — всё аккуратно и профессионально. В конце я созвонился с врачом, который проводил лечение. Разговор получился деловым и по существу. Заподозрить его в халатности или непрофессионализме было совершенно невозможно: он всё сделал грамотно, от диагностики до назначения лечения. Теперь оставалось лишь продолжить следовать ранее установленному плану реабилитации с применением противовоспалительных и обезболивающих препаратов, и использованием физиотерапевтических процедур с контролем нагрузки. Всё это требовало времени и терпения, но результат, как обычно, зависел не только от правильного подхода, но и дисциплины пациента. Я повесил трубку и с минуту сидел молча. Потом со вздохом откинулся в кресле и провел рукой по лицу, взъерошив темные волосы. Кожа на руках была сухой от постоянных антисептиков, на запястье правой руки опять выступило раздражение от латексных перчаток, которые мне иногда приходилось надевать из-за отсутствия нитриловых, которые обычно заканчивались раньше, чем их успевали заказывать. На рукаве медицинского халата осталось несколько пятен от противовоспалительной мази и еще одно, похожее на чернила от ручки. На первый взгляд наша “сделка” с Марком выглядела безупречно — взаимовыгодная, рациональная, почти элегантная в своей простоте. Я получал передышку от изматывающей рутины, шанс наконец заняться научной работой, которую годами откладывал из-за отсутствия времени, и при этом заработать в несколько раз больше, чем в больнице, не говоря уже об оплачиваемом отпуске. Марк же получал персонального врача и в то же время возможность громко заявить о себе как о щедром меценате, инвесторе, спасающем уважаемое медучреждение от финансовой ямы. Пресса, конечно же, подхватила бы эту тему — они обожали подобные истории: красивые мужчины, благие дела, щепотка драмы. А государство, в свою очередь, с радостью выпишет ему нужные налоговые льготы. Деньги? Вряд ли пара миллионов, пусть даже десятков, значили для Марка хоть что-то. С тем же успехом он мог бы просто забыть об их существовании, как забывают о мелочи в кармане дорогого пальто. Но что-то внутри меня подсказывало, что здесь не всё так однозначно. Реабилитация, конечно, важна, я это знал, но Марк тот ещё беспринципный манипулятор. Решил, что будет весело примерить на меня роль своего семейного врача, или же на самом деле думает, что я способен сделать для него то, что никто другой не сможет? Вопросов было больше, чем ответов. И злость не отпускала, она продолжала глубоко сидеть, как заноза под ногтем. Потому что, несмотря ни на что, я бы не променял два месяца работы в больнице — с её спешкой, адреналином и бессонными ночами — на комфортную и обернутую в шелк привилегий «работу» на кого-то, кто привык использовать всех вокруг. Даже если этот «кто-то» богат и влиятелен, и вдобавок привлекателен и умен. Хотя последнее — разве что бонус для чьего-то эго, но для меня всё это не имело никакого значения. Я задумчиво прикусил костяшку большого пальца левой руки. Привычка, от которой не мог избавиться со времён учебы — будто так можно было зацепиться за реальность, если всё начинало ускользать. — Ты опять так делаешь, когда тебя что-то тревожит, — раздался от двери голос медсестры Дженны. Она стояла на пороге, улыбаясь уголками губ, и прижимала к груди планшет с графиком. — Прием на сегодня закончен, доктор Бровь-с-Пирсингом. Может, наконец пожалеешь свои пальцы? — Спасибо, Джен, — я попытался выдавить улыбку. Я еще помнил ее неопытной девушкой, только недавно закончившей колледж, которая до смерти боялась брать кровь у пациентов. Теперь она стала гораздо увереннее, но ее первые месяцы работы навсегда останутся в моей памяти. — Только не называй меня так перед пациентами, — добавил я с легким сарказмом. — Я все еще хочу, чтобы меня уважали. — О, прости, я просто забываю, что ты тот самый грозный доктор, — с притворной серьезностью ответила она. Дженна подошла к столу, что-то просматривая в планшете, и случайно задела кружку, стоявшую слишком близко к краю. Она качнулась и упала на пол, прежде чем я успел ее поймать, и остатки холодного кофе растеклись по линолеуму. — Черт, — пробормотала Дженна, отступая назад. — Ладно, с кого тряпку требовать? — Зачем нам тряпка? — Я уже встал, открыл шкафчик и достал рулон бумажных полотенец. — Давай лучше сами. Сегодня ведь смена Маргарет, а она всегда выглядит грозно, не стесняясь делать замечания и высказывать недовольство. Я не скажу, что боюсь её... но да, я немного её побаиваюсь. Понимающая усмешка Дженны и аромат разлитого кофе сделали мир вокруг чуточку лучше. В этом было что-то простое и привычное. Всё было настолько буднично, что в груди неожиданно защемило. Я не хотел уходить, пусть даже на время. И уж точно не хотел делать это по чьей-то воле. Всё это только подогревало ощущение предательства. Нет, не по отношению к окружающим. По отношению к себе.

***

Я не знал, чего именно ждал от Мелиссы, когда рассказал ей о своей временной работе на Марка. Может, поддержки, надеясь, что она встанет на мою сторону. Может, ждал хотя бы тени сомнения и вопроса — ты уверен, что этого хочешь? Но вместо этого она встретила новость с такой лёгкостью и воодушевлением, что в первые минуты это выбило меня из равновесия. Будто всё происходящее — это шанс для меня выйти на новый уровень, долгожданная возможность. Как будто кто-то, наконец, «оценил» меня по достоинству. В какой-то момент я даже подумал, что ей, вероятно, льстит сам факт того, что Марк выбрал меня. Когда я сообщил, что мне придётся на время к нему переехать, она даже бровью не повела, лишь спокойно сказала, что тогда поживет пару недель вместе с родителями в Швейцарии в семье ее брата. Объясняя это тем, что у матери опять скачет давление, да и она уже год не видела брата и своих племянников, так что всё совпало как нельзя кстати. В её голосе было столько радости и энтузиазма, что я на секунду усомнился: не использует ли она этот повод как удобную возможность взять паузу и переосмыслить наши отношения? Мысль вспыхнула — быстрая, едкая, — но я тут же отогнал её прочь и ощутил укол стыда. Потому что голос Мелиссы звучал искренне, без двойного подтекста: она радовалась за меня — так, как, наверное, и должен радоваться тот, кто любит. И предвкушала, как после ее возвращения мы будем вместе проводить выходные и праздники, не переживая, что мне надо будет на дежурство. Только вот почему тогда внутри у меня оставалась эта тяжесть? В середине дня я все-таки нашел время заглянуть в ординаторскую, которая встретила меня привычным гулом голосов, шелестом бумаг, клацаньем клавиатуры, легким звоном кружек и запахом разогреваемой еды. Несколько резидентов сидели за столами, заполняя карточки пациентов и подготавливая документы. В углу кто-то распаковывал контейнер с обедом, и по комнате растекался запах жареной лапши с овощами, гармонично вплетаясь в общий фон. Я шагнул внутрь и скользнул взглядом по комнате. Но не успел толком сделать и пары шагов, как всё стихло. Не резко, а будто кто-то незаметно потянул за рычаг — и привычный фон шумов выключился. Разговоры оборвались, и взгляды направились ко мне. Все на мгновение замерли, а потом вернулись к своим делам, упорно делая вид, что ничего не произошло. Чужие взгляды опять уплыли в экраны ноутбуков, бумаги, стены… Кто-то чихнул, кто-то закашлялся — слишком громко, слишком неестественно. Атмосфера «мы просто обедаем и работаем» была настолько показательной, что стало почти смешно. Не оставалось сомнений, благодаря кому мой внезапный и продолжительный отпуск стал сегодня главной темой для обсуждения. Фред Харрис — мастер подковёрных игр с комплексом Наполеона и искренней любовью к сплетням, интригам и чужим падениям, и главный кандидат в номинациях "Грызун с человеческим лицом" и “Самый надёжный источник утечки информации” наверняка разнес по этажам новость о моем “преступлении” быстрее, чем лаборатория выдает срочные анализы. И теперь все знали и неловко пытались скрыть свою осведомленность. Или думали, что знают. — Смотри-ка, живой, — громко отозвался знакомый голос. Уэйн Бейкер сидел у окна и флегматично жевал сэндвич. Под ярко-синими глазами пролегли уже привычные тени, волосы как будто еще больше торчали в стороны. Как и всегда — он был невозмутим и выглядел настолько худым, что его хотелось силой накормить. — Как видишь, — невозмутимо ответил я, подходя ближе, но он и не думал понижать голос. — Конец года и ты — в отпуск? — Уэйн покачал головой и поднял брови, его голос был полон иронии, но взгляд оставался спокойным. — Неожиданно. Ты что, собираешься все бросить? Другой врач по имени Картер, с которым Уэйн разговаривал до этого, тоже посмотрел на меня с интересом, но остался молчаливым, довольствуясь ролью зрителя. Я лениво дернул плечом: — Нет, просто решил проверить, выдержит ли больница без моего обаяния хотя бы пару месяцев. Чистый эксперимент. Уэйн фыркнул, пережевывая последний кусочек и вытирая майонез с губ салфеткой: — Главное, не забывай, когда вернешься, что тут нельзя работать без сарказма, кофе и пассивной агрессии. А так ты счастливчик, — он с притворной завистью вздохнул. — Мы все до смерти тебе завидуем. Немного неловкий смех прокатился по комнате, и казалось, напряжение отступило. Уэйн встал и, попрощавшись с Картером, шагнул ко мне. — Пойдем, — сказал он и кивнул в сторону выхода. — Прогуляемся. Мы вышли в коридор и встали у окна. Выразительные глаза Уэйна, скрытые за большими линзами очков, смотрели на меня с неподдельным интересом. — Слушай, — тихо сказал он, — это как-то связано с мистером Уайтом? И его внезапной любовью к благотворительности? Я на мгновение задумался, а потом коротко кивнул, все же решив раскрыть часть правды. — Частично. Но не с любовью, а с расчетом. Всё как-то странно сложилось. Но подробности я пока оставлю при себе. Как-нибудь потом расскажу. — Ну ладно, не буду допрашивать, — вздохнул он с театральным облегчением. — Просто рад, что ты всё-таки не продал ему душу, как я сперва подумал. — Доставка в ад задержалась, и я успел передумать, — криво усмехнулся я, наконец полностью расслабившись. Я знал, что Уэйн как всегда поддержит меня, и эта поддержка была бесценной. — Классика, — поддакнул Уэйн и быстро сменил тему. — А как главный? — Ему всё равно, — коротко ответил я, поморщившись. — Сидел с таким видом, как будто его кресло — это на самом деле кресло для ожидания. Харрис, конечно, сиял — у него теперь целых два месяца без меня. И, если честно, выглядит так, будто уже пишет речь для церемонии назначения себя новым главврачом. — Не сомневаюсь. Он, наверное, уже переделал свой пропуск с "Заместитель" на "Главврач" и теперь держит его в ящике стола до нужного часа. А Кайли? — Зла. Потому что ей срочно пришлось искать того, кто будет разбираться с моей частью работы. И потому что не она уходит в отпуск. Уэйн кивнул. — Ну что ж, — сказал он с легким вздохом. — Через пару месяцев тебе предстоит вернуться в эту гонку. Главное, используй это время с пользой для себя и забей на все остальное. Я ухмыльнулся. — Надеюсь, что тебе не придется печь для меня торт, — сказал я, имея в виду наш разговор на крыше и обещание Уэйна, если Харрис когда-нибудь станет главврачом, и я буду вынужден уйти. Уэйн хрипло рассмеялся. — Я тоже. Знаешь, готовка — это не моя стихия. Могу разве что в микроволновке что-нибудь разогреть, но торт не осилю. — Эй, — вдруг окликнул меня он, когда мы уже попрощались, и я повернулся в сторону лестницы. Я обернулся. — Мне будет не хватать наших коротких перекуров на крыше, но обещаю никого туда не водить. Святое место, как-никак. Я кивнул, сдерживая улыбку. — Спасибо. Береги крышу. И себя тоже, если вдруг останется время. — Это вряд ли, — легкомысленно пожал плечами Уэйн. — Но я постараюсь хотя бы не свалиться.